Жанр: Научная фантастика
Четыре друга
...ализу — не говоря об этом мне --
ливень ротонов из моего генератора и не обнаружил
несоответствия. Только тогда, уже охваченный тягостным
предчувствием, он обратился к предпосылке всех наших
экспериментов — к константе Тэта. Двенадцать роковых страниц
зафиксировали его придирчивый допрос самого себя, его яростный
спор со своим собственным детищем. Были прямые методы проверки
проклятой константы, были и косвенные, по значениям других
величин,- Кондрат использовал все. И все они свидетельствовали:
мы легкомысленно начали свои исследования, фундамент их
недостаточно обоснован. Константа Тэта, одна из главных мировых
констант, была в сто раз меньше, чем мы приняли. Из множества
известных нам тогда чисел и величин мы невольно выбирали те,
что ближе соответствовали замыслу. Мы были некритичны к
собственной теории. И конечно, больше всех виноват был в этом
Кондрат- он честно признавался в своей вине.
Я молча положил журнал на стол. Его надо было швырнуть, он
обжигал пальцы. Но я положил его осторожно, как будто опасался,
что при резком движении из него посыплются проклятые цифры,
истошно вопя о напрасно потраченном труде нескольких лет.
Адель и Эдуард с надеждой смотрели на меня. Я покачал
головой.
— Друзья мои, Кондрат прав. Наша установка неэффективна.
Константа Тэта иная, чем мы предполагали. Можете сами
проверить.
Я показал на журнал. Ни Адель, ни Эдуард не взяли его.
Эдуард опустил голову и растерянно глядел в пол. Адель была
великолепным вычислителем, формулы говорили ей больше слов, но
она не захотела проверять цифры, занесенные в журнал. Выражение
моего лица сказало ей все. И в этот момент мне показалось, что
я впервые вижу ее. Еще никогда Адель не была так невероятно
красива, как сейчас. Я был когда-то влюблен в нее, мне все
нравилось в ней, хотя она была тогда лишь хорешенькой, а не
прекрасной. Поняв, что она не для меня, я перестал вглядываться
в нее и пропустил время, когда она превратилась в красавицу. И
теперь, напряженно ожидая, как она поведет себя, что скажет
Кондрату, что скажет мне и Эдуарду, я вдруг с удивлением
подумал, что нужно было произойти несчастью в наших
исследованиях, чтобы до меня дошла перемена. Я сказал, что она
была <невероятно красива>. Какие никчемные слова, не выражающие
истины! Она была зловеще красива, когда в отчаянии глядела на
меня, уверовав наконец, что нашу совместную многолетнюю работу
зачеркивает одна-единственная ошибка.
Мы молчали. Кондрат не вынес молчания;
— Надо решить, что делать.
Он обратился ко мне первому, и я ответил первый:
— Будем продолжать работу. Докажем, что невозможно создать
новые источники энергии путем манипуляций с микропространством.
Всемирной славы не приобретем, но докторские степени заслужим.
— Ты, Адель? — обратился Кондрат к жене,- Что ты скажешь?
— Что я скажу? — Она подошла к окну. Снаружи метались
деревья и бил по стенам дождь. Адель посмотрела в окно и
обернулась к нам. Она тяжело дышала,Я бы многое сказала тебе не
только как твой сотрудник, но и как твоя жена. Но при
посторонних стесняюсь.
Кондрату надо было как-то успокоить Адель. Он и не подумал
это сделать.
— Как муж с женой поговорим дома. Сейчас я спрашиваю тебя
как сотрудника лаборатории.
Она зло усмехнулась. Не хотел бы, чтобы когда-нибудь против
меня обращали такую беспощадную усмешку.
— Видишь ли, мне трудно отделить функции жены от функций
сотрудника. Это, наверно, недостаток всех женщин, не только
мой. Поэтому отвечу на твой вопрос: я ухожу. Сейчас же ухожу,
ни одной минуты не задержусь.
— Ты уходишь домой, Адель?
— Не домой, а из дому! Тебе понятно?
— Мне понятно,- сказал он глухо.
Теперь я думаю, что в тот день Кондрат уже ожидал разрыва с
ней. Но все же он очень побледнел, верней, посерел, темная кожа
лица никогда не становилась у него бледной. Он обернулся к
Эдуарду:
— А ты, Эдуард? Ты что-то не торопишься высказывать свое
мнение.
— За Эдуарда отвечу я,- властно сказала Адель.Эдуард уходит
со мной.
— С тобой? — переспросил Кондрат.- Разреши узнать, в каком
качестве ты уводишь с собой Эдуарда?
— В качестве моего нового мужа, вот в каком.- Она
стремительно подошла к Эдуарду.- Эдик, я правильно тебя
понимаю, ты хочешь быть со мной?
Эдуард потерялся — затряслись руки, задрожал голос. Он еле
пробормотал:
— Адочка, ты же знаешь... Я же всегда...
— Очень хорошо. Вставай, мы уходим.
Она взяла его под руку, пошла к выходу. Эдуард пребывал в
таком ошеломлении, что ничего не сказал нам с Кондратом на
прощание. В дверях Адель обернулась и горько проговорила:
— Радости здесь не было никогда. Но столько было надежд на
радость!
Они ушли. Эдуард так и не повернул головы в нашу сторону. Мы
с Кондратом молчали. И опять он первый не вынес молчания:
— Вот так и развалилась наша лаборатория, Мартын.
— Еще не развалилась,- откликнулся я.- Просто поставим себе
иные задачи. И будем так же честны с результатами
экспериментов.
Он с печалью возразил:
— Но открытия, которого мы так желали...
— Друг мой Кондрат! Настоящий ученый исследует проблему, не
зная, что в итоге получится — великое открытие или добавка
новых фактов к тысячам уже известных. Только научные карьеристы
и научные халтурщики ставят своей целью непременно совершить
открытие, а не просто изучить проблему. Разве мы с тобой
карьеристы или халтурщики?
Он странно посмотрел и сказал:
— Мне думалось, что, узнав о провале, ты покинешь меня, как
Адель и Эдуард.
— Давай уточним понятие <провал>. Отрицательный результат
— тоже важный научный факт. Будем и дальше обогащать пауку
важными фактами. И не рвать на себе волосы.
— Я рад, что ты остаешься,- сказал он без энтузиазма.
Мне тогда показалось, что Кондрат отнюдь не огорчился бы,
если бы и я оставил его.
Сейчас понимаю, что то ощущение было пророческим. И многое
сложилось бы по-иному, уйди я вслед за Аделью и Эдуардом.
17
Адель и Эдуард улетели из Столицы. Он продолжал свои речи и
доклады о Гарпии, .она сопровождала его в поездках. У меня не
было сомнений, что долго такое содружество не продолжится. У
Кондрата Адель еще могла бы согласиться на вторую роль, он все
же интеллектуально превосходил ее, и она это понимала. Но с
Эдуардом они были ровня, а это означало, что вторые роли будет
играть он. Вскоре они вернулись в Столицу. Она — профессором в
университет, он — сотрудником в Академию наук. Она заняла
место, которое хотела, он взял любое, лишь бы быть при ней. Все
совершилось, как и должно было совершиться.
А у нас с Кондратом шло странно. Меня, наверно, меньше всех
огорчила неудача на установке. Я не лгал, убеждая Кондрата, что
и отрицательный результат тоже важен. Мне думалось, что я
утешаю его своими рассуждениями, но он почему-то раздражался, а
не успокаивался. Помню один разговор в его кабинете.
— Посмотри на этих двух людей.- Я показал на Жолио и
Ферми,- Гении, правда? А почему? В чем их гениальность?
— Мартын, это же просто! Продемонстрировали высочайшую силу
мысли, глубокое экспериментаторское искусство. И в результате
совершили научный подвиг: открыли ядерную энергию, сделали
возможным ее использование.
— А можешь ли утверждать, что, не будь Жолио и Ферми,
человечество не узнало бы о ядерной энергии?
— Ты задаешь наивные вопросы, Мартын. Кроме них двоих, еще
два десятка отличных ученых вплотную приблизились к такому же
открытию. Но Жолио и Ферми опередили их, всего на несколько
дней, но опередили.
— Вот-вот! Открытие могли совершить не только они, но и
другие — имелось что открывать. Ибо константы ядра урана были
объективно такие, что стало возможно огромное выделение энергии
при распаде этого ядра. А явись константы иными, вырывайся при
распаде не несколько нейтронов, зажигающих цепную реакцию, а
скажем, один нейтрон на два распада, и не было бы никаких
цепных реакций с баснословным выделением энергии. И не было бы
никакого ядерного оружия и никаких ядерных электростанций,
никаких атомных реакторов для мирных целей. И ни эти два
физика, ни два десятка других, проводивших одновременно с ними
те же исследования, не совершили бы своих открытий, и никто не
вешал бы их портреты на стены, никто не говорил бы об их
гениальности. Чуть-чуть сложись по-иному некоторые физические
константы, и всю историю человечества пришлось бы писать
по-иному, не только биографии двух знаменитых физиков.
— К чему ты все это?
— К тому, что и Жолио, и Ферми остались бы такими же умными
и талантливыми, будь константы распада ядра иными, но только
никто не узнал бы тогда, какие они умные и талантливые. Да, нам
не повезло с константой Тэта, но разве мы от этого стали иными?
Менее талантливыми? Глупей или злей? Кондрат, какими мы были,
такими и остались. Давай утешаться этим.
Он взволновался. Его что-то сильно расстраивало.
— Утешайся, если тебе этого достаточно. А у меня временами
желание послать наши исследования к черту. Взорвать твой
ротоновый генератор, размонтировать мою энергетическую
установку...
— Почему такая дискриминация моих работ? Мой генератор
взорвать, твою установку только размонтировать. Несправедливо.
Шутка до него не дошла. Меньше, чем когда-либо прежде, он
способен был воспринимать иронию. Особенно, если иронизировали
над ним.
Ротоновый генератор работал, как хорошие часы, у меня
появилось свободное время. Я предложил Кондрату помочь в
обслуживании его установки, он не захотел.
— Ум хорошо, а два лучше, слыхал? — сказал я.
— Не хочу отягчать тебя своими затруднениями.
— Один можешь и не увидеть, где увидят двое.
Он пронзительно глянул на меня.
— Установка моя. И только моя. Делай свое дело, я буду
делать свое. Удачи разделю с тобой и обоих ушедших позову к
успеху. А неудача пусть будет только моей.
Я не сумел скрыть негодования.
— Трудно работать, Кондрат, когда видят в друзьях лишь
любителей быстрого успеха.
Он закричал:
— Трудно со мной? Тогда уходи, я не держу! Адель ушла, я ее
не остановил. А она мне все-таки...
— Жена, а не просто сотрудник, как некий Мартын
Колесниченко,- холодно закончил я,- Я подумаю надо твоим ценным
предложением.
И я впервые стал прикидывать: а и вправду, не уйти ли мне?
Все, что мог, я уже сделал. Мой ротоновый генератор останется
Кондрату памятью о том, что нет причин жаловаться на мое
нерадение.
Вероятно, эти мысли и иеусмиряемая обида и стали причиной
окончательного разрыва.
Кондрат задумал какие-то новые опыты. Он влезал на
установку, прилаживал к фарфоровому шару ящички и сосудики. Он
не говорил, зачем это делает, я не спрашивал. Однажды я молча
шел мимо установки, и сверху на меня свалился металлический
цилиндрик. Я успел схватить его. Кондрат закричал с установки:
— Не смей трогать его, он тебя не касается!
— Именно касается,-огрызнулся я.-Если удар именовать
простым касанием. А теперь погляжу, что содержится в этом
подарке с высоты.
Кондрат проворно сбежал вниз.
— Запрещаю открывать цилиндр. Немедленно отдай!
Ему следовало все же говорить спокойней.
— <Не смей>, <запрещаю>, <отдай>... Какие военные команды!
Ты в меня швырнул чем-то тяжелым, теперь моя передача. Хватай!
Я кинул ему цилиндрик, как кидают мяч. Кондрат отшатнулся, и
цилиндрик угодил в щеку. Кондрат был чужд всем видам спорта и
не понял, что я хотел превратить исполнение его приказа в
подобие игры. Он решил, что я отвечаю ударом, и немедленно
вздыбился. Он наступал на меня и орал. Он потерял контроль над
своими словами. То, что он выкрикивал, было непереносимо
слушать. Я впал в ярость и пригрозил:
— Перестань! Плохо будет!
— Не перестану! Все узнаешь, что думаю о тебе! — вопил он
побелевшими губами.
И я ударил его. Полновесная пощечина отбросила Кондрата к
стене. И сейчас же он кинулся на меня. Драчуном он не был, ни
физической силой, ни сноровкой не брал. Но нападение было так
неожиданно и так неистово, что минуту-две Кондрат имел
преимущество. Он схватил меня за шиворот, поддал коленом,
потащил к выходу — хотел вытолкнуть наружу. Только у двери я
справился с растерянностью. На этот раз он на ногах не устоял.
Несколько секунд он лежал на полу, потом стал медленно
подниматься. По лицу его текли слезы, он что-то бормотал. Я не
стал вслушиваться. Я ненавидел его. И он понимал, что я его
ненавижу.
— Я раздельно сказал, стараясь восстановить в себе
спокойствие:
— Поговорили. Небольшая научная дискуссия. Успешно
разрешена трудная познавательная проблема. Гносеологическая --
так, кажется, называются такие проблемы.
— Мартын, Мартын! — простонал он.- Что же мы сделали?
— Расходимся, вот что сделали. Ты заставил уйти Адель и
Эдуарда, а теперь и меня принудил. Ноги моей больше здесь не
будет!
И я рванул на себя входную дверь. Надо было зайти в свой
кабинет, что-то прибрать, что-то забрать. Не умом, мстительным
чувством я понимал, что, уходя вот так — все бросив, от всего
в лаборатории отрекаясь,-я наношу Кондрату пощечину, обиднее
первой. И в ту минуту мне было единственным утешением, что не
просто ухожу, а больно оскорбляю Кондрата своим уходом...
Я снял датчики мыслеграфа и швырнул их на стол. Третий день
записи воспоминаний был тяжелее первых двух. Не знаю, как
другие люди, а мне временами больнее заново переживать давно
пережитое. Ибо там, в прошлом, нет завершенности, нет знания,
что произойдет впоследствии, спустя годы, завтра, через минуту,
будущее темно. А сейчас, перед столом, с датчиками мыслеграфа
за ушами, я видел прошлое в его абсолютной законченности — оно
стало, и оно было, и его уже не переменить. И меня охватила
боль оттого, что в прошлом ничего не переменить, а так надо бы!
Да знай я то, что знаю сегодня, разве я так вел бы себя в
прошлом?
— Ладно, успокойся,-сказал я себе вслух.-Завтра продолжим.
Завтра будет легче. Воспоминания закончены, основа для анализа
трагедии выстроена. Завтра приступлю к исследованию документов.
Они прольют последний свет на причины гибели Кондрата.
И новый день я начал с того, что вытащил из ящика стола
папку, принесенную Карлом-Фридрихом Сомовым. <Надо бы
предварительно просмотреть вчерашнюю запись>,- подумал я, но не
стал этого делать — все, записанное вчера, восстановилось в
памяти ярко. Датчики мыслеграфа я все же прикрепил к ушам,
сегодня они будут записывать не картины прошлого, а мысли,
вызываемые чтением документов и описанием событий.
Итак, я ушел от Кондрата, организовал собственную
лабораторию — иная тематика, ничего похожего на то, чем
занимался у Кондрата. Адель и Эдуард явились в мою новую
лабораторию. Был нерадостный разговор, оба сетовали, что
мечтания об успехе завершились скверным финалом. А Кондрат
продолжал работать один. Что он делал? Что он мог делать, кроме
продолжения неудавшихся исследований? Конечно, пытался найти
способ как-то улучшить использование и той константы Тэта,
какой она раскрылась в реальности, а не в мечтах, не в
рискованных теоретических построениях.
— Значит, на очереди константа Тэта, определяющая рождение
микропространства в атомном ядре,- сформулировал я для себя
задачу.- Не знаю, как с созданием микропространства, а провал
нашего исследования определила именно она. Посмотрим еще раз,
как это произошло.
В первые мгновения я не поверил своим глазам. Страниц
123-134 в журнале не было. Торопливо перелистал его — может,
выпали из общей сшивки и их засунули между другими листами?
Нет. Просмотрел все бумаги, лежавшие в пачке: протоколы
следственной комиссии по взрыву, дневники Кондрата, какие-то
записи, не оснащенные цифрами,- не то, решительно не то! Я
снова раскрыл журнал. Между страницами 122 и 135 была пустота.
Страницы 123-134 кто-то вырезал — узенькие полоски бумаги,
оставшиеся от них, свидетельствовали, что здесь аккуратно
действовал острый нож. Спокойно и расчетливо изъяты те самые
страницы, которые нам показывал Кондрат, которые я в его
присутствии проверял, те единственные страницы, на которых были
запечатлены все проверки главной константы, страницы,
доказывающие ошибочность теории Кондрата и вычислений Адели,
приписывающих этой константе нереальное высокое значение...
Кто мог вырезать важнейшие страницы? Кому это было нужно?
Только два человека держали в руках рабочий журнал Кондрата
после моего ухода из лаборатории. Он сам и Сомов, изымавший все
лабораторные бумаги после взрыва. Кондрат отпадает, Кондрату не
было нужды уничтожать вои записи — что написано, то написано,
таково его всегдашнее отношение к рабочим журналам. Значит,
заместитель директора института? Он, только он один! Этот
человек сразу невзлюбил нашу лабораторию, не раз почти открыто
показывал свою неприязнь. Он забрал все документы лаборатории,
он рылся в них и устранил все, что свидетельствовало о
просчетах — ведь они бросали тень на его научную компетенцию!
Я вызвал Сомова.
— Случилось что-то важное? — спросил он.
— Очень важное. Разрешите прийти к вам и доложить.
— Не надо. Я сам приду в лабораторию.
Он явился через несколько минут. Я сидел у Кондрата, а не в
своем кабинете. Сомов опустился на диван. Передо мной лежал
раскрытый журнал. Сомов усмехнулся: он издали увидел, на каких
страницах журнал раскрыт.
— Похоже, вы заметили вырванные страницы и сочли это
важным,- начал он первым,- И какое составили мнение по этому
поводу, друг Мартын?
— Мнения нет. Пока одно удивление.
— И предположения нет?
— Предположение есть: страницы 123-134 удалены тем, кому
они мешали. Или скажем так: кому они не нравились.
— Продолжу вашу мысль,-сказал Сомов,-Страницы мог удалить и
тот, кому не нравились ваши исследования и сама ваша бывшая
лаборатория. Вам почему-то казалось, что я вас недолюбливаю. И
вам явилась идея, что это именно я так нагло похозяйничал в
журнале.
Я не решился столь ясно высказывать свои подозрения. Он тихо
засмеялся.
— Нет, друг Мартын, вы ошибаетесь, если так думаете. И к
лаборатории вашей я хорошо отношусь, хоть и многое в ней меня
тревожило. И страниц из журнала не вырывал. Это сделал другой
человек.
— Кто же?
— Кондрат Сабуров, кто же еще? И сделал, уверен, потому,
что и его стали одолевать те же тревоги, что и меня.
— Может быть, скажете, в чем состоят эти тревоги?
— Не скажу. Вы должны до всего дойти сами.
— Но вы видели раньше меня эти вырванные страницы. Почему
не обратили на них заранее мое внимание?
— По этой же причине. Вы не нуждаетесь в подсказках.
— Но в пояснениях нуждаюсь,- сказал я сухо.- Нет ясностей
хватает не только в лаборатории, но и вокруг нее. Вы могли бы
хоть отчасти высветить темные места.
— Мог бы, но не хочу. Частичное высветление однобоко --
может увести от истины. Если я выскажу вам свое мнение о том,
что совершалось в вашей лаборатории, я невольно воздействую на
вас. А я несравненно меньше вас разбираюсь и в научной
специфике лаборатории, и в знании работников. Поэтому вам, а не
другому, тем более не мне, доверили окончательное
расследование. Но если вы сами придете к тем же выводам, что я,
то для меня они станут истиной. И это будет важным не только
для нас с вами — для всей нашей науки.
Сомов встал. Я не стал его задерживать. Он вдруг показал
рукой на портреты Жолио и Ферми.
— Одну подсказку все же разрешу себе. Подброшу вам хорошую
кость, погрызите ее. Зачем Сабуров повесил портреты этих двух
физиков? Если я не ошибаюсь, ответ прояснит многие загадки.
Я долго не мог прийти в себя после ухода Сомова. Единственно
точная формула моего состояния — ошеломление и растерянность.
Из всех гипотез о происшествии с журналом, которые я мог
выстроить, Сомов предложил мне самую невероятную. Истина была
не там, где я пытался ее найти. Я шел по неверной дороге, по
самой удобной, по гладкому полотну, а надо было сворачивать на
неприметную тропку, протискиваться между валунами, преодолевать
завалы: истина не светила впереди прожектором, а тускло мерцала
в глухой чаще!
— Выходит, страницы из журнала вырвал сам Кондрат,- сказал
я себе вслух,- Невероятно, но правда, так утверждает Сомов. Но
почему Кондрату понадобилось расправляться со своим журналом?
Ответ был однозначен: его не устраивали эти страницы. Они
стали вредны, чем-то опасны. Кондрата порой охватывало
раздражение, налетали приступы ярости, причиной этого всегда
были люди — и раздражение и неистовство обрушивались на
возражавших и несогласных. К науке его душевные бури отношения
не имели, на науке он не вымещал своих настроений. Двенадцать
же вырванных страниц были как раз наукой — результаты расчетов
и проверок, итоги размышлений и экспериментов. Почему он
ополчился на них? Аккуратные полоски разрезов свидетельствуют,
что он работал неторопливо, без ярости, без злости, без
раздражения, совершал запланированную операцию, естественную и
необходимую.
Допустим, уничтожение данных было, по сути, научной
операцией, иначе не понять поступок Кондрата. Но это значит,
что сами данные на вырванных страницах не были наукой. Чем же
они были? Новой ошибкой Кондрата? Нет, ошибку Кондрат сохранил
бы, познание идет через ошибки, Кондрат ценил обнаруженную
ошибку, как веху, указывающую, что в эту сторону дорога
закрыта. Он не страшился и не стыдился ошибок, только
огорчался, если ошибка была велика. Он вырвал страницы, потому
что стыдился их, в них был какой-то укор ему. Они были...
обманом, он стыдился, что пошел на обман. А когда мы трое
покинули лабораторию, он расправился с письменным
свидетельством своего обмана.
<Пока все логично,- мысленно сказал я себе,- только
скверно>. Что же было предметом обмана? На страницах 123 -134
суммировались доказательства, что константа Тэта в сто раз
меньше, чем вначале предполагалось. И это было единственно
важным на тех страницах. И это единственно важное было обманом.
Сознательным обманом, со случайной ошибкой Кондрат так не
расправился бы, раскрытие случайной ошибки могло вызвать лишь
радость. Но раскрытие обмана порождало стыд, от стыда Кондрат
постарался себя избавить.
Теперь следующий шаг: в чем состоит обман? В том, что
Кондрат сознательно занизил значение основной константы. В том,
что он убедил нас троих в бесперспективности наших работ.
Сколько лет жизни, все лучшее в себе Кондрат отдал лаборатории
и вдруг стал лгать нам, что лаборатория никуда не годится. Но
если его уверения, как и цифры, зафиксированные на пропавших
страницах, лживы, значит, неудачи в экспериментах нет? Огромные
перспективы новых форм энергии не зачеркнуты, они реальны!
Об этом после. Сейчас непосредственное: зачем Кондрат
обманул нас?
И на это ответ однозначен: чтобы удалить из лаборатории нас
троих. Конечно, мы могли потребовать новых проверок, новых
вычислений, новых экспериментов — и обман обнаружился бы.
Кондрат действовал безошибочно. Он знал, что мы ему верим. На
него работала чудовищность замысла: главный автор изобретения,
не терпевший даже намека па сомнения, с сокрушением признается
сам, что допустил непозволительный промах и нас ждет не слава
успеха, а позор провала. Как не поверить такому признанию?
Правда, задумка сработала не полностью. Адель ушла сразу и без
колебаний, увела с собой Эдуарда. Но я остался. Кондрата это не
устраивало. Он разыграл скандал, оскорбил меня, заставил уйти.
Теперь все в порядке: можно вырвать лживые страницы и
продолжать прежние исследования. Ничего не изменилось --
провала не будет, ибо провала не может быть.
Итак, Кондрат сознательно удалил нас троих, и один продолжал
нашу совместную работу. Чем мы ему мешали? Не только не мешали
— помогали, без нас ему было бы значительно трудней. Значит,
не хотел, чтобы мы пошли с ним до финала? Не хотел, чтобы мы
четверо были равноправными участниками успеха? Задумал забрать
себе одному то, что мы создавали вчетвером? Чудовищно, но
другого ответа нет!
Волнуясь, я прошелся по комнате. Должен быть другой ответ!
Кондрат не мог нас удалить потому, что желал славы только для
себя. Признание его собственного значения в науке ему было не
так важно, как сама наука. Он не был завистником, нет. Чего-то
я не понял. Все верно в моих размышлениях, но последний вывод
неверен. Он выгнал меня, но ведь не отменил моего входного
шифра, наверно, надеялся, что возвращусь,- это не вяжется с
запланированным изгнанием. В какой-то момент я опять свернул с
правильной дороги, опять предпочел запутанной, в колдобинах,
тропке удобное, накатанное шоссе тривиальных понятий.
Я нажал кнопку дисплея. Надо было зафиксировать программу
дальнейших поисков. На экране одна за другой появлялись записи
мыслей:
1. Какое значение константы Тэта?
2. Чем занимался в лаборатории Кондрат после ухода нас
троих?
3. На что намекал Сомов, связывая портреты двух старых
физиков с поведением Кондрата?
4. Гибель Кондрата — обстоятельства и причины.
Я послал просьбу в библиотеку прислать мне труды Фредерика
Жолио и Энрико Ферми. В шкафу хранился первоначальный проект
ротоновой лаб
...Закладка в соц.сетях
