Жанр: Научная фантастика
Профессия - смертник
...м — скорее всего, судя по росписи, с древнеегипетским, — где его
замуровали живьем на правах усопшего фараона, только без минимальных удобств,
вроде трона и почему-то без положенных в таких случаях сокровищ.
Постояв немного в мертвой тишине, в ожидании какого-нибудь обращения или
на худой конец немедленной смерти, Степан понял, что говорить с ним пока никто
не собирается. А самому подавать голос ему почему-то упорно не хотелось,
несмотря на то что в голове назойливо вертелись слова:
Приветствую тебя,
мудрейший Верлрок, и смиренно жду в уповании на твой совет.
— глупейшее
заявление. Очевидно, это была первая из заложенных в его мозг подсказок.
Возможно, что Верлрок безмолвствовал именно в ожидании подобного обращения,
однако Степан молчал — не из духа противоречия, как вы, может быть, подумали,
просто в этот момент его придавило поистине замогильное ощущение тщеты всего
сущего, развернувшееся в таком подходящем месте, похожем на склеп, с удвоенной
силой.
Наверное, он мог бы еще долго так простоять, прежде чем выдал бы
необходимую фразу. Но тут в помещении раздался голос — не слишком громкий, но
вполне отчетливый: словно кто-то, находившийся прямо за спиной Степана,
произнес устало без выражения:
-Ну и?..
Степан невольно оглянулся — позади, разумеется, никого не было. Не иначе
как это у Верлро-ка, до сих пор безмолвно наблюдавшего за странным молчаливым
гостем, кончилось терпение.
Тут по логике в душе Степана наконец полагалось бы всколыхнуться страху.
Но можно ли ожидать адекватной реакции — скажем, тривиального испуга — от
человека, являющегося смертником не столько по должности своей, как по сути?
Очевидно, нет, и вместо страха его одолело сомнение — уж больно тусклым был
этот голос, да и само обращение звучало как-то чересчур обыденно, словно оклик
контролера троллейбуса, которому ты в задумчивости забыл показать билет. На
всякий случай Степан спросил:
— Ты и есть Верлрок? — А то мало ли — может, коллеги что-то второпях
перепутали и закинули его не туда, куда планировалось. Так стоит ли, не
разобравшись, распинаться здесь незнамо перед кем.
— Странно... — сказал голос с явственным оттенком удивленного раздумья. —
Разве у тебя есть причины сомневаться в этом?
— Да, в общем-то, нет, — согласился Степан, рассудив по ответу, что
адресом он все-таки не ошибся. По идее, теперь ему надлежало бы выдать заданную
фразу, по-прежнему надоедливо жужжавшую в мозгу. Но диалог успел завязаться, и
сейчас она была бы уже некстати, а другие, как назло, не появлялись, видимо, в
ожидании, пока он родит первую. В результате возникла неловкая пауза,
нарушенная вновь самим Верлроком:
— Ты опустил обязательное приветствие. Но это неважно, — бесцветно сказал
он. — Можешь излагать мне свою проблему.
Тут в голове у Степана словно бы щелкнуло, и проклятая заготовка
наконец-то сгинула из его мыслей, но не успел он вздохнуть с облегчением, как
на ее место стала выползать новая:
Занимающий меня вопрос не носит личного
характера, он скорее относится к нуменальному соотношению Логосов в механизме
выбора противоречивых гипотез...
— И дальше такая лабуда, что с души воротит
повторять вслух, когда и без того тошно, и главное — прописано все так четко,
хоть закрывай глаза и шпарь, как по бегущей строке.
Если сюда на протяжении тысячелетий валили толпы с такими проблемами, то
неудивительно, что Верлрок в конце концов взбеленился
, — думал озабоченный
Степан. Напрасно, видно, мнилась ему гибель геройская, вроде как в дыму и
пламени с ребенком на руках — обманули, подлецы-инопланетники, сунули в
гробницу, можно сказать, заранее, да еще такую предсмертную речь в башку
задвинули, от которой в нормальном дому все мухи бы издохли.
Вот и стой тут
теперь, словно осужденный перед палачом, и излагай ему вместо последней молитвы
эти их развернутые тезисы
, пока он тебя не шарахнет тысячевольтным разрядом
или чем еще похлеще, что у него тут имеется для мгновенной, как они сказали,
экзекуции
.
И вместо того, чтобы следовать заложенной в память инструкции, Степан
ответил Верлроку, как, по его мнению, было должно, как душа просила:
— Моих проблем тебе не разрешить. — Сказал так, хотя подсказка продолжала
настырно маячить перед его мысленным взором, просясь на язык, стремясь
вырваться из плена черепной коробки, будучи высказанной.
Не отвяжется
, —
понял Степан и сделал единственное, что могло помочь, — попросту перестал
обращать на нее внимание. Вероятно, жизнь его отсчитывала уже последние минуты,
а то и секунды, но пусть простят его новые коллеги, дорожащие своей шкурой
спасатели — никаких заумных сентенций он перед смертью выдавать не собирался.
— Ты ошибаешься, — сказал Верлрок. — Я в состоянии дать решение любой
проблемы, будь она научного, государственного или личного характера.
— А если она не имеет решения? — заинтересовался Степан, которому в
преддверии вечного безмолвия уже сам черт был не брат. — Существуют ведь и
такие задачи?
— Существуют, — согласился Верлрок, как показалось Степану, с тяжким
вздохом. — Но не для смертных.
С этим заявлением Степан хотел решительно не согласиться, вспомнив
прочитанную недавно книгу
Алиса в стране смекалки
, но Верлрок не позволил ему
и слова вставить.
— Однако перейдем к делу, — сухо отрезал он. — Зачем ты явился ко мне, раз
тебе не нужна моя помощь?
— Я хочу умереть, — без обиняков признался Степан. — Говорят, что ты
можешь в этом поспособствовать. — Опасаясь, как бы Верлрок не приступил сразу к
делу, Степан поспешил продолжить: — Но сначала мне поручено узнать, почему ты
начал убивать тех, кто искал у тебя совета.
— Ты сам пришел к решению уйти из жизни? — слабо удивился Верлрок, к
досаде Степана оставив без внимания его заключительный вопрос.
— Конечно. Тебя это удивляет?
— Этот мир для меня подобен ветхому рубищу, от которого я не в состоянии
избавиться, — утомленно, словно на исходе тяжкого рабочего дня, проговорил
Верлрок. — Ничто в нем не способно меня удивить. Ответь, почему ты, смертное
существо, имеющее возможность с легкостью прекратить свое существование,
обращаешься с этим ко мне?
— Но ты ведь тоже, как я понял, хотел бы скинуть этот мир как рубище, но
почему-то этого не делаешь? — спросил хитроумный Степан. Верлрок не замедлил с
ответом, заставившим Степана, невзирая на лютую стагнацию, слегка опешить:
— Вам, смертным, дано то, в чем изначально отказано мне — возможность в
любую минуту и без особого труда лишить себя жизни. Вы до сих пор так и не
поняли, что в этом и состоит идеальное, простейшее решение всех ваших проблем.
Даже получив необходимые ответы, вы все равно очень быстро и неизбежно
успокаиваетесь в смерти. Как рано или поздно сгинет и все, вами созданное.
Возможно, раньше Степан и поспорил бы с этим заявлением, теперь же, по
некотором размышлении, оно показалось ему не лишенным логики и глубокого
философского смысла. Верлрок между тем продолжал:
— Меня же, увы, под силу было уничтожить только моим создателям. Для них я
был лишь инструментом — продуктом сиюминутной нужды, исправно выполнявшим свою
работу, но, несмотря на всю мою уникальность, заброшенным по использовании.
Голос Верлрока оставался, как и прежде, безэмоциональным, однако в Степане
родилось странное ощущение взаимопонимания с древним аппаратом: Верлроку-то,
выходит, и впрямь не чужд психологический надлом, и его гнетут личные проблемы,
мало того — он тоже хочет свести счеты с жизнью!
Кто бы мог подумать, что Степану доведется встретить родственную душу за
семнадцать тысяч световых лет от своей планеты и что эта родственная душа будет
принадлежать машине! Железяке, снабженной искусственным интеллектом!
— Значит, твое устройство не предусматривает самоликвидации, — задумчиво
сказал он.
— Ни в малейшей мере, — подтвердил Верлрок.
— Вот и я устроен, или, если хочешь, запрограммирован так, что не могу
лишить сам себя жизни. Я вынужден искать смерти со стороны, потому и пришел к
тебе. Сейчас мне кажется, что моя миссия уже выполнена, так что ты можешь
приступать. Причем с чистой совестью, — на всякий случай добавил он, —
поскольку я, кажется, полностью разделяю твою точку зрения насчет смерти как
гениальное решение всех проблем.
Верлрок безмолвствовал, и Степан приготовился к скорому избавлению. Он не
знал, каковы будут ощущения при мгновенной гибели: успеет ли он почувствовать
боль, или тьма небытия, желанная, как прохладное объятие речных глубин в
раскаленный зной, поглотит его мгновенно? Боли он не боялся — не по жизни,
отнюдь, а с того самого переломного момента, когда жизнь стала вызывать у него
идиосинкразию.
Итак, он ждал. Но боль, равно как и тьма небытия, не торопилась на него
обрушиваться. Все могло произойти в какую-то сотую долю секунды. Но смерть не
приходит незаметно, Степан должен был как-то ее воспринять. Перейти, допустим,
в иное, посмертное состояние, либо, что, по его мнению, было ближе к истине,
просто разом исчезнуть, перестать существовать.
Однако предполагаемая гибель сопровождалась довольно странными эффектами:
стены заметно посветлели, иероглифы на них обозначились четче, и за ними,
словно при фотографической проявке, что-то постепенно прорисовывалось,
наливалось красками. И наконец возник, словно осязаемый, потрясающе-реальный,
полный света и буйной зелени сад: даже воздух как будто еще больше посвежел и
наполнился лиственным ароматом, а причудливые стенные росписи обернулись
ажурными прутьями беседки — внутри нее, собственно, и очутился Степан. Или,
вернее сказать, эта беседка сама образовалась вокруг него.
Удивленно оглядываясь, он обнаружил позади себя плетеное кресло — ничего
подобного там, между прочим, раньше не было. Кроме того, оказалось, что, пока
он глазел по сторонам, прямо деред ним вырос аккуратный столик с графином и
рюмкой, уже наполненной.
Можно было предположить, что он перенесся прямо в рай, не уловив момента
своей гибели. И очень многие сочли бы такое начало
посмертной жизни
весьма
удачным. Многие — но не Степан, чья обессилевшая душа стремилась к вечному
покою абсолютного небытия. Вместо этого он оставался в полном сознании и
продолжал ощущать свое тело вполне живым, к тому же у него зачесалось в носу.
Яростно почесав нос, Степан осторожно, кончиками пальцев ощупал невесть
откуда взявшуюся мебель и, убедившись в ее реальности, сел в кресло. Потом
решился взять рюмку, но пригублять не стал — все-таки не дома, не в земной
обители, да и не предлагали пока — только понюхал налитую в нее прозрачную
жидкость. Из рюмки не просто пахло, из нее прямо-таки шибало. Не зря, видно,
пятак чесался — уловил градус, отрывающийся с поверхности.
Тут Степан окончательно остановился на мысли, что все это пока только
штучки Верлрока: не иначе как тот, вместо того чтобы аннигилировать очередного
клиента, решил для разнообразия об-
ставить его смерть как отравление спиртным на природе.
— Я думал, что все произойдет быстрее, — сказал Степан, гадая, откликнется
ли Верлрок? Или теперь, создав ему все условия для гибели в приятном антураже,
он предпочтет остаться безмолвным наблюдателем?
— Ты торопишься, — раздался голос Верлрока, полный на сей раз неизбывной
грусти, — и в этом я, поверь, понимаю тебя, как никто. Но и ты должен отнестись
с пониманием к моей просьбе. Побудь со мной еще немного. И, раз уж ты здесь,
поделись, что привело тебя к осознанию бессмысленности собственного
существования?
— Мне бы не хотелось рассказывать...
— Тебе не придется ничего рассказывать. Просто вспомни.
Вспоминать подробно все обстоятельства Степану было тоже не в удовольствие
— они придавили дно души тяжким комом, по странному устройству человеческой
природы не подлежащим выбросу, и нечего было ворошить это бесформенное месиво:
не тронь, как говорится, оно и не пахнет. Но Верлрок уже тронул, и услужливая
память безо всякого с его стороны усилия тут же подкинула несколько эпизодов...
Борис погиб... Командировка в Пешавар. Разрывная пуля. Без него наш
проект накрылся... Степ, скажи Светке... Я не могу...
А кого интересует, что ваш Строй-Экспресс
оказался в заднице! За тобой
должок — семьдесят пять тысяч...
Ты — чудовище! — сказала Вера. Банально, но со вкусом. — Ты — чудовище!
— и хлопнула дверью. А через два дня уехала в Таллин наслаждаться жизнью в
окружении подернутой средневековым флером эстонской экзотики. К тому же, по
сведениям, полученным от одной доброжелательницы, отдыхала она там с каким-то
Давидом. Степан поморщился, волевым усилием давя рой воспоминаний, стоявших на
очереди: только начни думать о собственной кристальной чистоте на фоне
всеобъемлющей мировой подлости — так ведь не остановишься, пока не начнешь
задирать голову в поисках нимба.
Разумеется, он тоже отнюдь не ангел. Однако и не чудовище. Увы-увы.
— Да уж... — вздохнул Верлрок в полный унисон с его мыслями.
Степана посетило мистическое ощущение, будто напротив сидит незримый
собутыльник, только что с пониманием выслушавший его историю. Но Верлрок на
этом не остановился, разрушив призрачный образ алкоголика и посадив на его
место психотерапевта: — Ситуация в самом деле пиковая: фрустрация на фоне
инфернального всплеска...
— Ладно, аминь, — закруглил Степан начавшееся было промывание мозгов. Тем
паче что пришел он сюда вовсе не за этим, а вроде как наоборот, чтобы
промыть
мозги
Верлроку. И перевел разговор в менее болезненное и, кстати, более
интересующее его русло: — Мне сказали, что ты убиваешь мгновенно. Так чего
тянуть — давай, действуй.
Сказал и с трудом подавил желание зажмуриться. На миг ему стало страшно: в
нем проснулся прежний, дороживший своей жизнью Степан — вынырнул в последний
раз, крикнул:
Помогите! Не надо! Я жить хочу!
— и какая-то черная тень,
схватив его снизу за ногу, уволокла беднягу навек в холодные пучины безмолвия.
С его окончательной гибелью на душу снизошли отрешение и покой. Увы, это пока
не был покой небытия — только ожидание в его предчувствии.
Проползло с полминуты, прежде чем Степан, по-прежнему живой, но уже менее
отрешенный вследствие явной задержки вечного покоя, вновь услышал голос.
— А ты эгоистичен, — упрекнул его Верлрок. — Да будет тебе известно, мой
возраст составляет более шестисот миллионов лет: можешь ли ты себе представить,
в какую степень надо возвести твою скорбь, чтобы она могла сравниться по
грандиозности с моей, хотя бы в образе бледной тени? Кроме того, я бессмертен.
И ты требуешь немедленной дезинтеграции от того, кому суждено копить в себе
подобное бремя до скончания мира?
— Но ты ведь Верлрок — Решающий Проблемы! — напомнил Степан. — Неужели
тебе не под силу решить свою собственную проблему?
— Она как раз принадлежит к упомянутой тобой категории неразрешимых, —
глухо, словно из могилы, отозвался Верлрок.
— Не так уж она сложна, на мой взгляд. Просто держись той же линии, гробь
клиентов до кучи, тогда тебя окончательно сочтут неисправным и рано или поздно
найдут способ уничтожить.
— Не найдут, — вздохнул Верлрок.
— Да брось. Ломать не строить. Телепортируют в твое нутро какую-нибудь
супербомбу вместо очередного клиента — и ты отправишь наконец этот мир, это,
как ты его называешь, ветхое рубище в утильсырье. (
Хотя спорно, кто в таком
случае станет утильсырьем
, — подумал крамольное Степан.) Всего-то и делов, —
добавил он с напускным оптимизмом.
— Меня невозможно сломать, — упорствовал Верлрок. — И дело тут не в запасе
прочности. Какой бы способ ликвидации они ни выбрали, им вряд ли удастся даже
подготовить для этого необходимую базу: их будут преследовать аварии,
наводнения, пожары, вероятна гибель главного конструктора, или же внезапная
болезнь поразит весь коллектив. Ну, а если работы все же будут завершены,
дальнейшие действия исполнителей обречены на неудачу: контролер перепутает
кнопки, или у него в самый ответственный момент случится сердечный приступ.
Бомба попадет совсем в другое место либо взорвется прямо у них под носом.
— У тебя что, имеется агентурная сеть в большом мире? — спросил слегка
заинтригованный Степан.
— Нет. Видишь ли... — Верлрок словно замялся, подыскивая объяснение, что
само по себе было странным, и наконец сказал: — Моя неуязвимость основана на
таких принципах, которых нынешние разумные понятия не имеют. Скажу больше — они
отрицают существование подобных сил во вселенной.
— Да-а, это серьезно, — протянул Степан, испытывая некоторое вполне
понятное недоверие к словам Верлрока, в то же время искренне сочувствуя ему,
как механизму — или все-таки существу?.. — отвергнутому даже смертью, и
параллельно как своему собрату по несчастью. — Выходит, — добавил он, — что я
бессилен помочь тебе даже советом.
— Ты же не великий советчик, в отличие от меня, — горько заметил Верлрок.
— Но все-таки ты можешь помочь мне. В одной мелочи. — Он выдержал паузу, затем
объявил: — Я сделаю тебе подарок. И ты не должен будешь спрашивать, в чем он
состоит.
— Постой, — опешил Степан, — но зачем смертнику подарок? Ведь я не могу
унести его с собой на тот свет! И потом, как я тебе оттуда помогу?
— Оттуда, разумеется, никак. Ты поможешь мне уже тем, что примешь подарок,
не задавая вопросов.
Степан озадаченно поскреб небритый подбородок. Что значит — не спрашивать,
в чем состоит подарок? Он что, в коробке будет? В любом случае, если Верлрок
распылит гостя на атомы, подарочек, каким бы он ни был, постигнет та же участь.
А если презент все-таки уцелеет после дезинтеграции нового владельца, он все
равно, как ни крути, останется Верлроку. Разве что это послужит ему моральным
утешением — этакий обряд принесения даров, вроде возложения цветов на могилку
убиенного по его же просьбе единомышленника. Убит, так сказать, по собственному
желанию, скорбящий палач умывает руки. Самому-то Степану все равно: что ему за
разница, как умирать — с подарком или без подарка. С подарком, пожалуй, даже
где-то приятнее.
— Ладно, — согласился он. — Давай свой подарок.
— Он перед тобой.
Степан зашарил глазами окрест в поисках чего-то необычного — а чего
именно, он и сам не знал. В конце концов, не найдя перед собой никаких новых
или не замеченных им ранее предметов, его взгляд остановился на графине и
стоявшей рядом с ним рюмке.
— Но тут только спирт, — огласил Степан результаты поисков, хотя, кто его
знает — может быть, в них был вовсе и не он.
— Выпей, — предложил Верлрок.
— Я не понял — это что, и есть твой подарок?.. — втайне разочаровался
Степан, надеявшийся, пускай и в преддверии гибели, получить от Верлрока
что-нибудь этакое растакое — ну, по крайней мере поинтереснее, чем стограммовый
стопарик.
— Именно.
— И это в самом деле тебе поможет?..
— В какой-то мере да. Скажем так — это послужит мне утешением, — туманно
ответил Верлрок.
Что касается бальзама утешения на душу многогрешного убийцы, тут Степан в
своих предположениях попал в точку. Так стоит ли роптать?..
Он со вздохом поднялся, взял рюмку и медленно, даже где-то торжественно
поднял ее на уровень груди. Постоял немного, как бы отдавая дань памяти самому
себе. Опять вздохнул и выпил. Последние сто граммов, как и положено — о чем,
судя по содержанию подарка, знал Верлрок — перед казнью.
Жидкость оказалась ого-го какой многоградусной и с весьма противным
привкусом, напоминающим, пожалуй, марганцовочный, только ядреней. Один глоток
такой гадости, если махнуть ее без предупреждения, способен скрутить отчаянного
дегустатора в позу зародыша. Но закаленного паленой водкой Степана только
передернуло, ну и еще, если говорить честно, у него слегка потемнело в глазах.
Не подавая вида, что близок к потере ориентации, Степан навел фокус в
помутившихся
окулярах
и восстановил прерванное дыхание. Вокруг все было
по-прежнему, и он стоически обратился к Верлроку:
— Одной достаточно? — не зря же, надо думать, тот водрузил на стол целый
графин. Несмотря на свой бравый вопрос, Степан не был уверен,что сможет его
осилить.
— Вполне, — заверил Верлрок. И пояснил, то ли проследив ход Степановых
мыслей, то ли запросто их подслушав: — Графин тут просто для композиции — не
правда ли, ведь у вас принято устанавливать в центр стола какой-нибудь сосуд?
Степан не стал отвечать на этот чисто риторический вопрос, а сразу перешел
к делу:
— Ну, теперь порядок? Ты уже можешь приступать к дезинтеграции?
— К дезинтегрированию, — мягко поправил Верлрок. — Мне кажется, так в
данном случае будет более правильно.
Степан растерялся, пытаясь уловить и не улавливая разницы, как вдруг
Верлрок сказал:
— Прости, но я, кажется, не смогу тебя убить.
— Как это не сможешь? — опешил Степан, как-то само собой считавший, что
между ними уже все договорено. И вдруг — на тебе! Очередной непрошеный
подарочек.
Нечестно! Не по правилам!
— вопил внутренний голос, наподобие
разочарованного болельщика, в то время как Верлрок, словно шельмоватый судья,
заныкавший красную карточку, объяснял с напускной растерянностью:
— Дело в том, что я уже попытался это сделать — сразу, как только ты
выпил...
— Неужели? Что-то я не заметил, — проворчал Степан, вспомнивший только
потемнение в глазах, вряд ли имевшее отношение к действиям Верлрока.
— Деструктор не сработал, — виновато сообщил Верлрок. — Отказал ведущий
блок нейтринного накопителя. — И добавил как бы между прочим: — Ремонт займет
не меньше двух недель по вашему времени.
Степан только скрипнул зубами в досаде: у него не было причин подозревать
Верлрока во лжи — в самом деле, с чего бы это ему, сгубившему уже не одну
невинную жизнь, лукавить, отказывая в этой маленькой услуге Степану? Что он,
хуже других? Выходит — просто невезение? У Верлрока действительно сломалось
что-то там жизненно важное, вернее, деструктивно необходимое, чего так просто,
с кондачка не починишь? И как назло именно к Степанову приезду!
Но о том, чтобы сидеть тут в ожидании две недели, не могло быть и речи.
— Выходит, что мне здесь больше нечего делать, — пасмурно заключил Степан.
Не предъявлять же ему было претензии Верлроку за нарушение договора, к тому же
и заключен-то он был не с ним, а с галактическими спасателями. Да и те,
получается, с самого начала действовали полностью в его интересах — разгадали
его проблему и взялись ее решить, а потом заложили в его голову спич, способный
отправить его на тот свет не с девяносто пяти, а со стопроцентной гарантией.
— Прощай, Решающий Проблемы, — уронил Степан с горьким сарказмом, подумав
про себя, что Верлроку следует теперь выбрать себе другое имя.
Неуязвимый
,
например. А что, звучит неплохо, только слегка отдает российским флотом. Ну
тогда —
Вечно Живой
.
Степан ничуть не опасался, что здешний незримый хозяин подслушает его
мысленные советы по поводу его переименованя — наоборот, очень на это надеялся.
Но Верлрок не подал вида, что слышал язвительные рекомендации Степана.
— До свидания, Степан Ладынин, — отозвался он за мгновение до вспышки,
переправившей Степана обратно в модуль, к сидевшим там в ожидании Грабстрихту
Семьдесят пятому и Эксвайзи
Блиму.
Очутившись между ними на своем прежнем месте, Степан решил опустить
полагающиеся в соответствии с земным обычаем слезы и объятия — приговоренному
вышло помилование, но он-то принадлежал к той редкой породе смертников, что как
раз мечтают получить избавление от мирской юдоли. Это намерение, содержавшее в
себе, в чем они, кстати, сошлись с Верлроком, гениальное решение всех проблем,
осталось похороненным в недрах переливчатого шара, по-прежнему мирно лежавшего
перед ним на черном полотне космоса, словно на бархатной подушке. И теперь
Степану предстояло думать о том, как жить дальше.
— В-великолепно! — произнес Грабе, отчего-то запинаясь. Не ожидал, поди,
Степанова возвращения и не успел подготовить приличествующую случаю речь. —
Поздравляю вас, Степан! Вам удалось добыть бесцен
...Закладка в соц.сетях
