Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...нов, - тебя кто-нибудь просил сделать скидку?
- Что это такое? - осведомилась машина.
- Ну, пропустить рукописи без достаточных оснований.
- Глупости, - пренебрежительно заявил Питон, - я не способен на
одолжения.
5
После долгих споров Тюльпанову удалось добиться согласия на продление
эксперимента. Им дали месяц, чтобы потом окончательно решить участь
Питона. Радоваться передышке долго не пришлось. Не успела высокая комиссия
переступить порог, как пошло-поехало: Питон безжалостно рубил рукопись
одну за другой. Прибавились новые неприятности. После заседания комиссии
характер его явно испортился, и он стал сопровождать свои приговоры
оскорбительными замечаниями по адресу авторов, именуя их безмозглыми
дурнями, лодырями, халтурщиками и тому подобное. А затем потребовал
предоставить ему возможность сообщать авторам свое мнение об их сочинениях
лично, мотивируя это "воспитательными целями". Тюльпанов пропустил наглое
притязание мимо ушей, и Питон вроде о нем забыл. Но через пару дней
угрожающе заявил, что, если сочинители не будут доставлены пред его очи,
он объявит забастовку.
Вайль находился в подавленном состоянии, и ждать от него дельного
совета было бесполезно. Гутва старался не показываться на глаза
начальству. Тюльпанов с тревогой поглядывал на календарь - отпущенные им
дни таяли.
За неделю до истечения срока он начал подумывать, не бросить ли все к
чертям и укатить куда-нибудь на Марс: специалисту его класса дело там
всегда найдется. С этими невеселыми мыслями Тюльпанов пришел домой, не
стал ужинать, чего с ним никогда не бывало, принял снотворное и лег спать
в предчувствии очередного кошмара. Но, странное дело, на сей раз ему
повезло. Впервые за эти годы приснилась Катерина.
Пробудившись на рассвете, Тюльпанов долго лежал с открытыми глазами,
припоминая счастливые мгновения своей короткой любви. Из-за чего они
расстались? Нелепица. Катерина вбила себе в голову, что ей следует
написать диссертацию и пополнить ряды научных работников. Способностей к
этому, по мнению Тюльпанова, у нее не было никаких. Но чем больше он
урезонивал жену - сначала мягко, ласково, а потом грубо, с раздражением, -
тем упрямей она стояла на своем. Мысль о диссертации приняла характер
своего рода мании, а он этого не понял и вместо того, чтобы дать ей
поступать, как вздумается, стал при всяком поводе высмеивать, издеваться
над амбициями дамочек...
Тюльпанов догадывался, что у Катерины появился утешитель, но она в том
не признавалась, а устраивать слежку ему было не по нутру. Однажды,
вернувшись из лаборатории, он нашел записку с прощальным приветом и в тот
момент испытал даже известное облегчение. Грусть, сожаление, тоска пришли
потом. Томимый одиночеством в короткие часы досуга, Тюльпанов посвятил все
свои помыслы Питону и стал постепенно привыкать к холостяцкой жизни.
А спустя несколько лет, где-то в самолете, он столкнулся со своей
бывшей супругой и ее новым муженьком. Они любезно поздоровались и мило
побеседовали. Катерина оставила мужчин на несколько минут. Тюльпанов в
обычной бесцеремонной манере спросил у своего преемника, какими чарами он
приворожил такую прелестную женщину. При этом выразительно поглядел на
собеседника - невзрачного пожилого человека, который уступал ему по всем
статьям. Тот ничуть не смутился, ухмыльнулся и ответил: "Я поверил в ее
диссертацию".
Пораженный внезапно мелькнувшей в голове мыслью, Тюльпанов вскочил с
постели и схватил тяжеленные гантели. Физическая разминка всегда
стимулировала его творческую фантазию. Он потрудился в поте лица, потом
наскоро позавтракал и помчался в лабораторию. До начала работы оставалось
полтора часа. Можно было побеседовать с Питоном тет-а-тет.
- Послушай, дружок, тебе не надоело быть ассенизатором? - обратился он
к машине.
- Ассенизатором? - переспросил Питон. - Ах да, знаю... Что-то с памятью
неладно, - пожаловался он. - Попроси Вайля смазать контакты... Нет, не
надоело.
- И никогда не возникало желания сочинить что-нибудь самому? Ну,
скажем, трактат о нравственности. Или наставление молодым матерям.
Питон долго молчал. Вопрос был неожиданным и потребовал напряжения всех
его умственных способностей. Тюльпанов представил, какое чудовищное
количество операций проделал электронный мозг, чтобы освоить новую для
себя сферу мышления.
- Нет, - сказал он наконец, - нет, Тюльпанов, это некрасиво, и я,
признаться, удивлен, слыша от тебя подобное предложение.
- Почему некрасиво?
- Потому что я выполняю функции эксперта, ассенизатора, если
пользоваться твоим выражением. Какую же цену будут иметь мои суждения,
если я сам буду участвовать в гонке за публикациями? И ты еще советуешь
мне писать о нравственности.
- Беспокоишься о своем престиже?
- Разумеется, что тут странного?
- Я знаю немало людей, которых ничуть не смутит подобное совмещение
функций.
- Это ваше дело, - отрезал Питон. - Я - машина, человеческое мне
чуждо... Может быть, не все, - добавил он после секундного размышления.
Долго Тюльпанов убеждал Питона, но все его красноречие и аргументы
наталкивались на стену. "Чертов пуританин, - подумал Тюльпанов, покидая
рубку, - опять все рушится". Услышав за спиной шорох, он повернулся, но
никого не обнаружил. "Только галлюцинаций мне еще не хватает!"
Следующие двое суток он пребывал в полнейшей прострации, не ходил в
лабораторию, почти все время валяясь на диване и бессмысленно глядя в
потолок. А на третьи позвонил Гутва и сообщил, что Питон имеет для него
срочную информацию чрезвычайной важности. Впрочем, и это не произвело на
Тюльпанова никакого впечатления. Что могла сказать ему безмозглая машина?
Ну, уж безмозглой ее никак не назовешь, лениво поправил он сам себя и
нехотя поплелся на свидание.
Вайль и Гутва поджидали его в рубке, у обоих был несколько загадочный
вид, словно они заготовили какой-то сюрприз. Тюльпанов вяло поздоровался и
осведомился, что нужно змею. Вместо ответа Вайль включил связь. По
прерывающемуся от волнения голосу Питона можно было понять, как не
терпелось ему поделиться своей новостью.
- Я написал научную работу, - торжественно заявил он.
Тюльпанов откинулся в кресле и нервно захохотал.
- А как насчет морали? - спросил он, утирая слезы.
- Какая мораль? При чем тут мораль? Повторяю, я создал научное
произведение.
- Ладно, - махнул рукой Тюльпанов, - давай его сюда.
В следующие несколько часов они знакомились с творчеством своего
подопечного, который выбрасывал в рубку страницу за страницей; общее число
их перевалило за тысячу. Темой своего исследования Питон избрал "Методику
определения ценности научных работ", не без оснований полагая себя
специалистом в этой области. Но какая это была чудовищная ерунда! Помесь
списанных отовсюду фрагментов с банальными рассуждениями на уровне
третьеклассника. Высокопарные и ничем не подкрепленные декларации,
изложенные бесцветным тусклым языком. Все это вызвало только смех.
Закончив чтение и посоветовавшись, они включили связь.
- Ну как? - раздался нетерпеливый голос Питона. Он явно предвкушал
триумф.
- Ты проделал большой труд... - осторожно начал Тюльпанов.
- Работал двое суток не покладая рук, - сообщил Питон.
- Книга отличается стройностью композиции, широтой охвата проблематики,
глубиной проникновения в суть явлений, - продекламировал без смущения
Тюльпанов, исторгнув у автора вздох удовлетворения.
- Не все, конечно, в ней равноценно, есть отдельные недостатки.
- Без этого не обходится, - снисходительно признал Питон. - Я готов
учесть дельные замечания.
- А как насчет проходимости? Тут мы вынуждены положиться на твою
беспристрастность.
- Можете не беспокоиться. Я проэкзаменовал себя, и результат оказался
выше всяких ожиданий - 94 процента.
У Тюльпанова глаза на лоб полезли. Гутва чуть не плюхнулся со стула.
- Да это мировой рекорд!
- Кажется, так, - скромно отозвался Питон.
- И все же, Питончик, согласись, было бы неэтично ограничиться твоим
заключением о собственной рукописи. Придется отдать ее на повторную
экспертизу.
- Вот это уже ни к чему, - заволновался Питон. - Попадет еще к
какому-нибудь дураку. - Вы что, мне не доверяете?
- Отнюдь. Но порядок есть порядок.
- Я бы предпочел избежать дополнительных рецензий, - сказал Питон и
небрежно, как бы невзначай, добавил: - Кстати, я тут между делом решил
себя перепроверить - вернулся к некоторым забракованным рукописям, и
оказалось, что с известной натяжкой их можно пропустить.
- Любопытно. А сколь велика натяжка?
- Процент-другой. Словом, пустяки.
- Послушай, Питон, а ты не мог бы еще раз посмотреть рукопись Ляпидуса?
- сказал Вайль.
- Почему бы и нет? Я их все держу в памяти. Минутку... Смотри-ка, вот
сюрприз... Тянет на пять с лишним. Жаль, Ляпидус не дожил до этого
счастливого мгновения. Урок для нас всех. Как говорится, семь раз примерь,
а один отрежь. Так вы уж позаботьтесь, чтобы моя книга вышла. Есть у меня
еще одна задумка...
Высокая комиссия не могла скрыть своего удивления, узнав, что при
сохранении прежнего порога проходимости Питон начал пропускать четыре из
каждых пяти отданных ему на экспертизу трудов.
- Чем вы это объясните? - спросил Нолли.
- Тут двух мнений быть не может, - заявил Тюльпанов. - Повысилось
качество научных работ. История с Ляпидусом заставила всех призадуматься.
Одни, как я и предвидел, стали ответственней, не несут сырых рукописей.
Другие, прослышав о неумолимости и неподкупности Питона, предпочли вовсе
не браться за перо. Поверьте мне, он нам постепенно вычистит всех
графоманов.
- Посмотрим, - скептически заметил Нолли.
С единодушного согласия всех членов комиссия было разрешено продолжить
эксперимент.
Оставшись вдвоем, соавторы поздравили друг друга с благополучным
исходом.
- Теперь, впрочем, у нас другая забота, - вздохнул Вайль. - Как
утихомирить Питона. Он ведь скоро потребует присвоить ему степень доктора
наук, а там, глядишь, попросится в академики.
- Что-нибудь придумаем, - отмахнулся Тюльпанов, не желавший портить
себе настроение. - Вот вы мне, Максим, лучше другое скажите: почему Питон
вдруг клюнул на приманку? Я ведь так его уламывал, но он был непреклонен,
как скала. Все твердил про свои нравственные принципы.
Вайль покраснел.
- Грешен, - сказал он, - я ненароком подслушал ваш с ним разговор.
- Ага. Ну и что?
- Очень просто. Вставил ему небольшой блок тщеславия. Или честолюбия.
Называйте, как хотите.
Авт.сб. "И деревья, как всадники...". М., "Молодая гвардия", 1986.
Георгий Шах.
Если бы ее не уничтожили...
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "И деревья, как всадники...". М., "Молодая гвардия", 1986.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
- Непостижимо, как эти финикийцы ухитрялись ворочать такие глыбы, а тем
более поднимать их на высоту до полуста локтей. Иные утверждают, что и до
ста, сам я, впрочем, не видел и свидетельствовать не берусь.
- Должно быть, это в Пальмире... - заметил центурион.
- Не знаю, - рассеянно отозвался инженер, не желая отвлекаться от
волнующей его мысли. - Ну, хотя бы эта, - сказал он, постучав по каменной
плите, которая послужила им скамьей. - В ней весу не меньше, чем в пяти
колоннах Фламиниевого цирка. И знаешь, где она была? Подпирала
перекладину, на которой возвышалась фигура Ваала. Нам с нашей
первоклассной современной техникой пришлось повозиться с неделю, чтобы в
целости опустить ее на землю и перенести в эту часть храма.
- Все равно это дикари, темный, коварный, невежественный народ.
Фанатики, они ведь приносили в жертву своему проклятому идолу живых
младенцев. - Центурион усмехнулся. - Чего там, говорят, у них даже терм не
было, вот уж воистину животные.
- У них было море, - отпарировал инженер. - Эта нация купцов и
путешественников почти не разлучалась с морской стихией, а волны понта
куда очистительней и полезней, чем тухлая вода наших превосходных
акведуков. Кроме того, - ехидно добавил он, - эти первобытные дикари, эти
животные едва не обрубили крылья римскому орлу. Не знаю, чему вас учат в
военных академиях, но, видимо, общее представление о Каннах у тебя должно
быть, мой любезный центурион?
- Мы раздавили и дотла разрушили их гнездо. Какое имеет значение,
сколько ставок ты проиграл, если кон за тобой.
- Да, конечно, только для этого понадобилось три войны, два Сципиона
Африканских и что-то около ста тысяч римских жизней.
Центурион фыркнул. Его смешили и раздражали штатские суждения о войне.
Может быть, господа пацифисты укажут другой способ защитить вечный город?
Небось, когда по форуму пронеслось: "Hannibal ante portes" [Ганнибал у
ворот (лат.)], - эта публика, наложив в штаны, помчалась требовать
всеобщей мобилизации, чрезвычайных полномочий консулам, беспощадной
расправы с отложившимися италийскими союзниками. Теперь, когда порядок
наведен и Рим всей своей необоримой мощью стоит на страже мира, каждому
вольготно рассуждать о вреде милитаризма. Центурион остро ощутил
несправедливость мироустройства, она касалась его самым непосредственным
образом, поскольку он отдал ратному делу без малого три десятка лет и
видел в нем не только профессию, обеспечивающую приличный прожиточный
минимум, но и долг, призвание, до некоторой степени - историческую миссию.
- Это в тебе говорит происхождение, - неожиданно нашелся он; к нему
начало возвращаться благодушное настроение.
- Я римский гражданин, - возразил инженер.
- Не на сто процентов, у тебя мать гречанка.
- Гражданство не измеряется процентами.
У центуриона в запасе было множество аргументов, уж что-что, а тему
зловредного эллинского влияния он мог считать своим коньком. Два
карательных похода в Македонию, годовой постой в Пирее, бесконечные
дискуссии с местной интеллигенцией - все это была отличная школа. Но
здравый смысл подсказывал, что не следовало заходить слишком далеко.
Инженер послан из центра, вполне вероятно, что у него есть связи в военном
ведомстве, а может быть, кто знает, знакомства при дворе. Солдаты нужны
всегда, но в мирные времена благоволят больше строителям.
Центурион нарочито громко зевнул, как бы извещая собеседника о своих
миролюбивых намерениях.
- Уж очень палит, - сказал он, прикрываясь ладонью от солнца. - Вот бы
когда море не помешало. Странно, почему это финикийцы вопреки обыкновению
возвели храм так далеко от побережья.
- Это был не только храм, это прежде всего была крепость. Видимо, место
выбиралось с расчетом защитить приморские центры - Тир, Сидон, Библос с
тыла от набегов нумидийцев.
Расчет центуриона оказался верен, инженер подхватил предложенную ему
тему, забыв о назревавшей ссоре. Впрочем, может быть, все дело было в том,
что и сам он не рвался испортить отношения - в конце концов, хочешь не
хочешь, им предстоит провести вместе не один год в этой горячей пустыне, в
чужой и в общем враждебной среде.
Они находились в центре огромной строительной площадки, на
искусственной насыпи, откуда удобно было наблюдать за ходом работ. Не так
просто было понять, чем здесь заняты люди - стройкой или разрушением. Одни
разбирали стену старинной кладки, другие, идя едва ли не по пятам,
возводили новую. Бывшая здесь группа строителей суетилась вокруг колонны,
которую следовало снять с постамента и мягко, не повредив фриза, опустить
на землю. Там шла подготовка к монтажу новой колонны, куда длинней и
мощней ее предшественницы. Чуть в сторонке под соломенным навесом
расположилась мастерская по обработке камня - его тесали, придавая нужный
размер, высекали рисунок, чаще всего два-три штриха, которые казались
простым узором и лишь в соседстве с другими плитами складывались в фигуры
людей и богов, изображения животных и предметов, сливались в непрерывную
сюжетную ткань барельефа; угловые опорные каменья к тому же скреплялись
бронзовыми стержнями и скрепами. За мастерской камня шла мастерская
мрамора, к ней примыкали литейный цех, кузня, кирпичный завод, фабрика по
обработке дерева, десятки других предприятий рабочего и подсобного
назначения, вплоть до отряда полевых кухонь и воинских постов,
раскинувшихся на окраинах строительной площадки. Впрочем, и за ее
пределами можно было обнаружить кой-какие наспех сколоченные сооружения -
трактиры, маркитантские лавки, публичные дома, владельцы которых слетелись
в Гелиополис, бывший град Ваала [небольшой ливанский поселок Баальбек
знаменит комплексом сохранившихся здесь древних храмов; его название
происходит скорее всего от имени финикийского божества Ваала; в
греческо-римский период городок назывался Гелиополисом], со всего
финикийского побережья в расчете на щедрость римских легионеров и
безрассудную расточительность скульпторов, художников, мастерового люда. И
не ошиблись, ибо стройка приняла давно не виданные в здешних местах,
опустошенных Пуническими войнами, масштабы, сравнимые едва ли не с такими
деяниями древнего человека, как возведение пирамиды Хеопса или Вавилонской
башни.
Инженер с готовностью подумал, что здесь трудятся в унисон подвластные
его воле 10 тысяч свободных и 40 тысяч рабов. Он не выносил военщины с ее
манерой обо всем рассуждать в терминах боевой стратегии, и все же не
удержался от сравнения, льстившего тщеславию: 50 тысяч - это 12 легионов,
с такими силами полководцы вечного города завоевывали целые империи, а
иным удачливым смельчакам понадобилось куда меньше, чтобы покорить сам Рим
и объявить себя Цезарем, Эпафродитом, богом. Инженер спохватился,
испуганный полетом своего воображения и раздосадованный собственной
суетностью. Впрочем, центурион лишен способности угадывать тайные помыслы
по мимолетному выражению лица. К тому же, кажется, что-то отвлекло его
внимание.
Проследив за направлением взгляда своего собеседника, инженер
улыбнулся. За чертой лагеря, у лесной полосы, начинавшейся примерно в
пятнадцати стадиях от центра площадки, тянулась к небу густая волна
черного дыма. Это явно не был простой костер, сложенный для приготовления
пищи. Центурион поднялся, напряженно всматриваясь и пытаясь понять
характер дыма. Уж не лесной ли пожар и не дело ли рук злоумышленников,
решивших таким путем оголить стройку, облегчить себе возможность
внезапного нападения? Кто мог отважиться напасть на римский гарнизон и
чего ради - что за добыча камни Ваалова храма? Однако бдительность превыше
всего.
Центурион был готов подозвать легионера, который исполнял при нем
обязанности связного, но инженер остановил его жестом.
- Не поднимай тревоги, - сказал он. - Дым, который ты видишь, ничем для
нас не опасен и даже может принести пользу. Ты ведь не возражал бы
сократить наше пребывание в этом пекле на пару лет?
- Клянусь богами! Уж не нашел ли ты способ возносить свои колонны с
помощью дыма?
- Ты и не представляешь, насколько близок к истине, - ответил инженер.
Они пустили коней шагом и почти не разговаривали в дороге. Подъезжая,
центурион сообразил, почему ничто в этом месте не привлекало раньше его
внимания. Лес здесь смыкался с отрогами гор, и деревья плотно обступали
широкую плоскую скалу, в центре которой зияла просторная впадина - пещера,
скорее даже полусвод. Дым должен был стелиться вдоль естественного желоба,
размытого в скале падающей струйкой воды, а затем таять где-то меж вершин.
И только резкий юго-западный ветер, погнавший его к Гелиополису, обнаружил
мастерскую.
Да, это была мастерская, похожая на те, какие центуриону приходилось
видеть в Македонии, неподалеку от рудных промыслов, где опытные мастера
плавили металл, ковали оружие, домашнюю утварь, цепи для рабов, украшения
для женщин. Жар, исходящий от внушительного очага, накалял и без того
горячий воздух пустыни и казался материально ощутимым. Его струи искажали
очертания предметов, придавали красноватый блеск лицам и телам
копошившихся вокруг людей. Повсюду можно было видеть обычные
принадлежности мастерской: Молот, наковальню, инструменты разных размеров
и назначения, аккуратно сложенные готовые детали и груды ржавых отходов.
Но все это центурион с его цепким тренированным взглядом заметил позднее,
ибо его внимание сразу было поглощено диковинным сооружением в центре
мастерской.
Фундамент его составлял медный котел, укрепленный на круговой кирпичной
кладке. По форме его можно было бы принять за посудину для изготовления
пищи, не будь он столь несуразно велик и к тому ж лишен крышки. Справа и
слева из чрева котла исходили трубы в толщину человеческой руки от локтя
до плеча, причем правая, короткая, была плотно прикрыта заслонкой, а левая
сочленялась с другой трубой, поуже, которая, поднявшись под прямым углом,
ввинчивалась в сосуд, по очертаниям напоминавший амфору, в каких перевозят
на дальние расстояния, чаще по морю, масло и вино. Из горловины сосуда, в
свою очередь, выползала трубка, она соединялась с другими, многократно
изгибалась, раздваивалась, и эти хитросплетение, парившее в воздухе, как
ветви иссохшего дерева, завершалось двумя короткими прямыми коленами,
вставленными в большой ящик. Величиной с платяной сундук, тоже
изготовленный из меди, он казался необычно тяжелым, может быть, потому,
что покоился на массивной металлической треноге. Из сундука исходил
круглый стержень, а на него, как на ось, было насажено огромное деревянное
колесо с широкими лопастями.
- Смахивает на кухню, - пробормотал центурион, сгоняя с лица выражение
любознательной растерянности и принимая вид человека, который ждет
объяснений.
- Да, - усмехнулся инженер, - только кухню Вулкана. Здесь готовят блюда
не из индюшатины и кабанятины, а из благородных стихий - огня, воды,
воздуха.
Инженер соскочил с коня и, бросив поводья рабу, шагнул к странной
конструкции. Он торжественно поднял руку, требуя внимания, голос его
зазвучал громче обычного, с нотками торжественной приподнятости. Конечно,
центурион отнюдь не составлял благодатной аудитории. Но он был первым
римлянином, который увидел это, а кроме того, хотя и солдафон, мужлан, но
человек, не лишенный здравого смысла, с большим житейским опытом и
практической сметкой.
- Запомни эту минуту, центурион. Ты присутствуешь при рождении восьмого
и самого великого из чудес света. Ибо все прочие лишь прославляют
человека, а это сделает его Геркулесом. Природа одарила тебя богатырским
телосложением, физические упражнения и походная жизнь придали твоим мышцам
твердость камня. Но если даже ты позовешь на помощь всю свою сотню, а твои
легионеры покажут себя такими же молодцами, как их командир, то вам не
оторвать от земли и десятой доли той тяжести, какую легко подымет это
колесо. Да, центурион, ты не ослышался, оно в десять раз сильней твоей
центурии, ибо в нем живет божественная сила огня - стихии горючей,
светящейся, сухой и легкой, как сказал Аристотель, отец наук.
Центурион спешился, подошел к инженеру.
- Ты забываешь, - сказал он, - что здесь под моим командованием
находится целая когорта, а если добавить приданные нам вспомогательные
отряды, то наберется с пол-легиона. Но это к делу не относится. - Он
положил руку на плечо собеседнику, переходя на доверительный тон. - Я ведь
из крестьян, кое-что смыслю в технике, разумеется, больше в военной. Это
колесо с лопастями напоминает мне водяную мельницу, которую я впервые
увидел у нас в Кампанье, когда мы с отцом повезли зерно на помол, да и
потом видел не раз в других местах, причем разных конструкций. Но зачем
оно здесь, где нет реки, или, как ты возвышенно выражаешься, водяной
стихии? И для чего чан?
- Не чан, а котел. Я постараюсь объяснить тебе, как действует это
удивительное устройство.
Люди, суетившиеся вокруг, казалось, не замечали их, продолжая
заниматься своим делом. Инженер жестом пригласил центуриона присесть на
стоявшую рядом каменную скамью, над которой был сооружен соломенный навес.
- В мельнице, о которой ты говоришь, - начал он, - колесо берет силу у
речного потока и с помощью зубчатых передач отдает ее мельничному жернову.
Иначе говоря, оно выполняет роль двигателя, в то время как жернов
выполняет роль рабочего механизма. К слову, его можно заменить любым
другим механизмом, например откачивающим воду из рудной шахты или
поднимающим ворота в крепостной стене.
Теперь обрати внимание, что в нашей конструкции колесо предназначено
служить как раз рабочим механизмом, то есть непосредственно делать для нас
какую-то полезную работу. Расположенные на нем лопасти не должны вводить в
заблуждение, они сделаны не для того, чтобы отнимать силу у движущейся
воды, а для выноса земли на поверхность при рытье котлована - ты увидишь
позднее, как это делается. Но где же в таком случае двигатель? - Инженер
сделал секундную паузу и, указывая на котел, заключил: - Вот он!
- Ты хочешь сказать, что в этом чане... - начал было центурион, но
инженер прервал ег
...Закладка в соц.сетях
