Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...бованиях. 15 тысяч - именно столько
содержит это собрание классики. Если читать в день по книге, отставив в
сторону все прочие занятия, то понадобится свыше 40 лет, чтобы проглотить
этот океан художественных ценностей. Разумеется, сроки жизни значительно
удлинились. Разумеется, современная аппаратура до предела облегчила
процесс чтения и нам не приходится расходовать время на перелистывание
страниц. Разумеется, теперь существуют методы интенсивного поглощения
информации. Но все это не имеет принципиального значения, возможности
человеческого мозга небезграничны.
Когда вы учились в школе, вам рекомендовали три романа Толстого. В
последнем собрании уже отсутствует "Воскресение". Боюсь, что в следующем
издании не найдется места для "Анны Карениной". Я постоянно возвращаюсь к
Толстому, чтобы иметь некий эталон для уяснения тенденции. Конечно, "Анна
Каренина" еще некоторое время будет находиться в обращении, но очередным
поколениям просто будет не до нее: надо ведь овладеть официально
отобранным золотым фондом да вдобавок поглощать огромное количество
текущей информации. Как бы нас ни влекло к шедеврам прошлого, мы не можем
обойтись без чтения новинок, даже тех, которые не относятся к числу
шедевров. Что поделаешь, такова жизнь.
Сейчас специалисты обсуждают проект радикального сокращения золотого
фонда. Именно радикального, потому что рекомендовать 15 тысяч - все равно
что вовсе отказаться от рекомендации. Одни зазывают цифру пять тысяч,
другие призывают ограничиться всего одной тысячью. Страшно подумать, кого
затронет эта операция и чего мы лишимся! Именно лишимся.
После встречи с Броктом я наводил справки в хранилище знаний, причем не
в лабиринте, а в верхних отсеках, где содержатся книги, которые числятся в
читательском обиходе. Мне сообщили, что многие из них в последний раз
спрашивали 200-300 лет тому назад. Если книга остается без спроса более
500 лет, она отправляется в лабиринт.
Теперь примите во внимание, что речь шла до сих пор о чтении вообще, о
свободном процессе приобщения к ценностям культуры, удовлетворения
потребности в эстетическом наслаждении. Несравнимо сложнее проблема
обязательного образования. Правда, мы уже давно признали негодными попытки
унифицировать сознание, навязывать каждому новому члену человеческого
сообщества строго определенный набор знаний. Возможность широкого выбора в
соответствии с природными склонностями и вкусом - предпосылка того
многообразия индивидуальностей и талантов, которое позволяет человеческому
роду умножать свой коллективный разум, делает его способным ставить и
решать самые головоломные задачи.
С другой стороны, человек не может стать человеком, если каким-то
способом не приобщен к своему роду, не ощущает свою слитность с
человечеством. И тут не поможет ни инстинкт, ни даже общность языка -
всегда можно забыть свой язык и выучиться чужому. Мы с вами, Сойерс,
понимаем друг друга прежде всего потому, что нас объединяет культура,
выношенная за тысячелетия развития земной цивилизации. Как бы ни
различались люди по профессиям, интересам, склонностям, они объединены
Гомером, Шекспиром, Микеланджело, Бетховеном, Достоевским, великими сынами
Земли третьего тысячелетия.
Знаете, Сойерс, в наше время специализация настолько углубилась,
требует такой самоотдачи и предельного сосредоточения, что представители
диаметрально противоположных профессий давно перестали бы понимать друг
друга, не будь у них этого чудесного духовного родства. Вот почему с
полным основанием можно сказать: человек стал человеком благодаря труду,
приобрел могущество благодаря науке, но остался человеком благодаря
искусству.
Простите, я увлекся. Так вот, никто не может поручиться за
художественное чтение взрослого человека, и тем более если он маниакально
увлечен своим делом. Поэтому решающее значение имеет тот запас
литературных впечатлений, который мы приобретаем в детстве и юности, когда
память чиста, чувства свежи и над всем существом нашим господствует
неутолимая жажда познать мир, жизнь, самих себя. Какой бы экзотический род
занятий человек потом ни избрал, это остается в нем навсегда. Но
невозможно поглотить тысячи названий, поневоле приходится ограничиться
тремя-четырьмя сотнями. И мы оставляем для юности шедевры из шедевров,
беря от самых гениальных самое гениальное. Все прочее с болью в сердце
выбрасывается за борт, иначе лодка будет перегружена и непригодна к
плаванию.
Теперь вы понимаете, что, когда Брокт отыскал "Хаджи-Мурата", его
первым побуждением было вернуть человечеству утраченное им сокровище. Но
как? Сообщить об этом в печати, развернуть новую дискуссию? Этот путь не
обещал успеха. Ведь, по сути дела, речь шла о попытке вызвать
неконтролируемый процесс извлечения из лабиринта сотен и тысяч забытых
произведений, что неминуемо привело бы к утере найденного равновесия,
перечеркнуло результаты естественного отбора и огромной избирательной
работы.
Я и не заметил, что вновь говорю словами Брокта. Как сейчас вижу его
перед собой: ссутулившись, уставившись взглядом в какую-то точку над
дверным косяком, он рассуждает сам с собой, в который раз судит себя и
ищет оправдание своему поступку.
"Легче всего, - говорил он, - было бы махнуть рукой и отправить повесть
туда, где она пролежала без движения почти пятнадцать веков. Поначалу я
так и сделал. Но уже через неделю прибежал в лабиринт, затребовал тот же
номер и опять с наслаждением погрузился в чтение. Меня не покидало
ощущение, что я нашел исключительную ценность и держу ее для себя, утаиваю
от человечества. Утаить - значит украсть. И вместе с древним словом "вор"
мне пришла в голову счастливая идея: а что, если опубликовать книгу заново
под своим именем? Она получит право на жизнь как исторический роман,
созданный в наше время, и ее наверняка прочитают десятки тысяч людей,
внимательно следящих за литературными новинками. Тщательно отредактировать
машинный перевод, сознательно внести в речь героев несколько модернизмов -
пусть потом критики отмечают, что автору не всегда удалось передать
речевой колорит эпохи, заручиться отзывами специалистов - вот и все дело.
Долго и мучительно я размышлял, имею ли моральное право на такой
поступок. Плагиат - одно из самых отвратительных преступлений. Ведь
присвоить себе чужую мысль несравненно хуже, чем украсть вещь.
Но разве, возражал я сам себе, можно назвать актом присвоения действие,
имеющее целью вернуть шедевру вторую жизнь? Разве такое возрождение не
важнее, чем абстрактное понятие справедливости? Я даже пытался вообразить,
что сказал бы сам Толстой. Истинный художник, он, не задумываясь,
предпочел бы, чтобы его творение жило под чужим именем, чем отлеживалось в
хранилище знаний. В конце концов столь ли важно, какому имени будет
воздана хвала? В древности ставили памятники неизвестному солдату,
олицетворяя тем самым общий подвиг народа, сражавшегося за свободу. Может
быть, и нам следовало бы воздвигать монумент неизвестному художнику,
отдавая тем самым дань признания человеческому гению вообще?"
"Почему вы не прибегли к псевдониму? - спросил я. - Это в какой-то мере
сняло бы остроту проблемы".
"У меня была такая мысль, но, поразмыслив, я от нее отказался.
Псевдоним практически никогда не остается нераскрытым. В наше время его
используют чрезвычайно редко и всегда по каким-то особо деликатным
соображениям. Выплыви секрет наружу - возникли бы подозрения, стали бы
доискиваться причин, а все это, неприятное само по себе, могло помешать
моему намерению. Нет, полурешениям здесь не было места. Надо было либо
вовсе отказаться от затеи, либо браться за нее без оглядки.
Первое издание я считал своеобразным экспериментом. Если обман
обнаружится - я выступаю с саморазоблачением, излагаю мотивы своего
поступка, и пусть меня судят по всем законам морали. Если все будет в
порядке - я продолжаю. Теперь все было просто и оставалось действовать:
искать забытое из творчества признанных классиков, отбирать самое ценное,
редактировать перевод, модернизировать, издавать. Словом, рутина".
"Не могу понять одного, - сказал я, - каким образом могло случиться,
что никто не обнаружил плагиата? Просто немыслимо".
"А кто вам сказал, что его не обнаружили? - возразил Брокт. - Кстати,
это сделали вы сами".
"Чисто случайно и притом только сейчас, на сороковой вашей книге".
Я чуть было не поперхнулся, произнося слово "вашей". Он заметил это и
пожал плечами. Встал, походил по комнате, опять вернулся к своему месту.
Теперь уже напряженности в нем не чувствовалось, он явно устал и тяготился
нашим разговором.
"Плагиат, - сказал Брокт, - был раскрыт первым же человеком, к которому
я обратился за отзывом. Я не вправе называть вам его имя, могу лишь
сказать, что это был крупный историк, один из лучших знатоков той эпохи. В
самом обращении к нему содержался рассчитанный риск".
"Вы изложили свою аргументацию, и он решил вам не препятствовать? Так
ведь?"
"Да. Он сказал, что я беру на себя грех ради благородного дела и если
обман раскроется, а это обязательно случится, то мне все равно поставят
памятник с надписью: "Величайшему из плагиаторов Брокту - благодарное
человечество".
Я не удержался от улыбки, которая привела моего собеседника в крайнее
раздражение.
"Неужели вы не можете понять, - почти закричал он, - что лично для себя
я ничего не искал. Мне не нужна слава, я-то хорошо знаю, что ее не
заслужил. Всю жизнь я провожу в уединении, избегаю общения с людьми именно
потому, что стыжусь принимать от них знаки уважения и признательности.
Разве одного этого недостаточно, чтобы искупить вину, если вообще ее можно
назвать виной!"
"Простите, я вовсе не хотел вас обидеть, - сказал я и, чтобы как-то
преодолеть возникшую неловкость, добавил: - Поверьте, я не только вас не
осуждаю, но, напротив, высоко ценю ваше мужество".
"Я сам должен просить у вас извинения за свою вспыльчивость, - сказал
он, смягчившись. - Но вы должны понять мое состояние. Как бы я ни был
убежден в своей правоте, вот уже двадцать лет я каждый день встаю с
предчувствием, что буду разоблачен и выставлен на осмеяние. Я-то понимаю,
что, даже оправдав мои действия с точки зрения нравственной, люди все
равно будут смеяться - вот плут, перехитривший все человечество".
"Почему же..." - начал было я возражать, но он, не слушая, продолжал:
"Впрочем, мне это безразлично. Пусть смеются. Я свою задачу выполнил, а
это в конце концов самое важное. И знаете, что я вам еще скажу? Я глубоко
убежден, что и другие специалисты обнаружили плагиат. Иначе не могло быть.
По моим подсчетам, как минимум три-четыре человека должны были это
сделать. Почему же они молчали? Видимо, по той же причине: соглашались и
одобряли. А почему не дали знать хотя бы мне, что им известно все?
Очевидно, потому, что не хотели становиться соучастниками.
Так или не так, но мне никто не помешал. После удачного эксперимента с
"Хаджи-Муратом" я выпускал книгу за книгой. Мог бы издать гораздо больше,
но приходилось делать паузы: шедевры ведь не пекутся как блины".
"Знает ли об этом ваша жена?" - спросил я.
"Нет, - ответил он, - не хотел осложнять ей жизнь, она и без того не
очень сладкая. Вот, собственно говоря, и все. Что же вы намерены делать,
имея в руках такую сенсацию?"
"Ничего. Молчать", - ответил я, вставая. Мы пожали друг другу руки,
Брокт проводил меня к выходу. Старушки не было видно. У порога он сказал:
"Знаете, о чем я больше всего жалею? О том, что у меня нет
продолжателя".
Теперь вы понимаете, Сойерс, почему я все это вам рассказываю?
- Еще бы не понять, - сказал Сойерс. - Вы всерьез думаете, что я
возьмусь за такое дело?
- Да. Выбор на вас пал не случайно. Во-первых, вы уже начали пробовать
силы в литературе и появление новых работ будет вполне естественно. Скажут
лишь, что ваш талант дозрел и заблистал новыми гранями. Во-вторых, и это
может быть еще более важно, люди вашей профессии обладают, как правило, и
мужеством, и развитым чувством долга. Словом, у вас есть все необходимое,
чтобы взяться за такое дело.
- А почему вы не беретесь за него сами?
- Я ждал этого вопроса, - сказал Воронихин. - Можете быть уверены, если
бы это было возможно, я не задумался бы ни на минуту. Не в моем характере
сваливать на других ношу, какую способен поднять я сам. Но судите сами, я
журналист со сложившимся стилем и, смею сказать, достаточно широко
известен читающей публике. Никто не поверит, если вдруг Воронихин начнет
выступать с историческими романами, пьесами и даже поэмами. Нет, моя
кандидатура не подходит ни по каким статьям. Подумайте, Сойерс, подумайте
и решайтесь.
- Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что в наше время может
существовать только такой, не знаю даже как выразиться, странный, что ли,
выход из создавшегося положения. Мы уже успели забыть само слово
"плагиат", а тут... - Сойерс замолчал. Мимо их столика прошли девушка с
юношей. Они оживленно беседовали с чем-то своем, и, конечно, им не было
никакого дела до чужих забот. Сойерсу внезапно пришла в голову мысль, что
впервые в жизни он побоялся быть услышанным.
Он встал, подошел к высокой прозрачной балюстраде, заглянул вниз. Там
расстилался огромный белый город, утопающий в зелени. Насколько видел
глаз, тянулись нескончаемой цепью здания самых причудливых форм и
конструкций. Высота позволяла оценить совершенство спиралеобразной
планировки, которая оставляла достаточно простора для движения и вместе с
тем объединяла архитектурные комплексы в единое стройное целое.
Всю жизнь быть готовым к разоблачению и осмеянию, утаивать от людей
свое истинное занятие. А как он сможет скрыть это от близких, друзей, как
будет смотреть в глаза сыну? Нет, эта ноша не для него.
Воронихин подошел, встал рядом, молча ждал.
- Сожалею, - сказал Сойерс, - но я не смогу оправдать ваши надежды. Вот
вы говорили о мужестве. А ведь оно неоднозначно. Одно мужество не похоже
на другое. Я не колеблясь пойду в самый рискованный полет и отдам свою
жизнь, если этого потребует мой долг. Но здесь нужно совсем другое. Не
бесстрашие, а готовность к мученичеству. У меня ее нет.
Да нет и ясности. Трудно поверить, что вы да я, несколько одиночек, в
состоянии решить проблему более разумно, чем все общество. Ведь есть
ситуации, когда не обойтись без выбора. Нам то и дело приходится от
чего-то отказываться. Досадно, конечно, но не должна ли служить некоторым
утешением мысль, что забытые шедевры вошли в пласт человеческой культуры,
на который легли потом другие, более совершенные?
- Помимо всего прочего, эти шедевры вытеснили часть сегодняшних
поделок, - возразил Воронихин.
- Все равно это паллиатив, полумера. Ведь объема человеческого мозга,
возможностей памяти, восприятия информации Брокт не увеличил. И вот еще
что. Я сознаю, что как литератор не многого стою. Но это мое, собственное,
выношенное. У меня, наверное, как и у каждого нормального человека, есть
свое маленькое тщеславие, оно не позволит заниматься переписыванием
других. Лучше уж я буду сочинять сам. По-моему, Брокт именно потому смог
пойти на это дело, что сам писать не умел.
- Может быть, - сказал Воронихин. Он вздохнул, развел руками. - Что ж
поделаешь, видимо, суждено делу Брокта остаться без продолжения. Разве что
найдется еще один такой же энтузиаст. Простите, Сойерс, что зря отнял у
вас время. - Он улыбнулся и добавил: - Ну а если все-таки передумаете, так
дайте мне знать. Я снабжу вас на первое время рекомендательным списком.
- Это Брокт вам дал?
- Да, он переслал его мне незадолго до смерти. Без всяких комментариев,
просто листок, на котором значится два десятка названий. До свидания.
- Одну минуту, - сказал Сойерс. - Объясните, Воронихин, как вам удалось
раскрыть обман.
- Видите ли, сомнения у меня возникли давно. Меня поражала
разносторонность Брокта. В наше время не столь уж неожиданно сочетание в
одном человеке самых различных дарований. Но легче быть, скажем,
выдающимся химиком и композитором, чем выдающимся композитором в легкой и
серьезной музыке или химиком в органике и неорганике. А Брокт был гением и
в драме, и в прозе, и в стихах, и в сатире. Вспомните знаменитый "Остров
пингвинов". Кстати, его автор - французский писатель Анатоль Франс. Но все
это были не более чем смутные сомнения. Помог странный случай.
Мои предки русского происхождения, о чем легко судить по фамилии. Один
из них был страстным любителем литературы, причем особенно преклонялся
перед талантом Есенина. Из поколения в поколение передавалась эта страсть,
и, хотя старинные стихи постепенно забывались, уступали место современным,
каждый в роду передавал своим наследникам то, что осталось в памяти. Мой
отец как-то декламировал одно из забытых стихотворений, и мне оно
запомнилось. Особенно я был пленен силой и необычным лиризмом слов "И
деревья, как всадники, съехались в нашем саду". Всего одна строка, Сойерс,
но какая! Когда я встретил ее у Брокта - сомнений не оставалось.
- Да, но строку могли придумать заново. Вы ведь знаете, что
теоретически все повторяется. Существует даже шутка, что если дать
обезьяне автописец и не ограничивать ее временем, то когда-нибудь она
воспроизведет дословно все творения, созданные гением.
Воронихин протянул руку для прощания:
- Знаете, Сойерс, я ценю математические абстракции, но при всем к ним
уважении убежден: такие строки сочиняются только раз.
Георгий Шах.
Питон
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "И деревья, как всадники...". М., "Молодая гвардия", 1986.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
1
Тюльпанов вышел из рубки и аккуратно притворил за собой дверь.
- Ну как? - Вайль кинулся к нему с нетерпением.
- Философские этюды сожрал без остатка, - объявил Тюльпанов, - а
историю крестьянских войн обглодал и выплюнул вот такую малюсенькую
косточку. - Он показал на кончик своего мизинца и устало плюхнулся в
кресло.
Вайль вздохнул. Трудно было понять, что выражал этот вздох - восхищение
или досаду.
- Чем мотивирует?
- Обычная история! - махнул рукой Тюльпанов. - То было, это было,
только слова размещены в ином порядке. И выдал сомнительную сентенцию: "От
перестановки слов смысл не меняется".
- Пробовали переубедить?
- Поди поспорь с этим ученым монстром! На каждое твое возражение он
отвечает бездной цитат. Не могу же я остаток своих дней посвятить
проверке, действительно ли Аристотель уже изрек то, до чего вполне
самостоятельно додумался спустя несколько тысяч лет наш гениальный
профессор Ляпидус.
- Кстати о Ляпидусе. Вы его видели?
- Сидит в приемной. Вид у него как у молодого отца, ожидающего в
роддоме весть о появлении на свет первенца. Представляете, как у него
вытянется физиономия, когда вы сообщите, что, по мнению Питона, он высидел
пустышку?
- Почему я?
- Должны же вы взять на себя часть неприятной работы. В конце концов, с
меня хватает общения с Питоном.
- Ну, знаете, мы так не условливались. - Вайль обиженно засопел и стал
потирать с двух сторон указательными пальцами нос, что было у него
признаком крайней досады. Тюльпанов злорадно ухмыльнулся.
- А как мы условливались: вам лавры, мне пинки? Нет уж, голубчик,
вместе сотворили это чудо, давайте вместе и выкручиваться.
- Позвольте, Платон Николаевич, - возразил Вайль, переходя на
официальный тон, - я отвечал только за техническую сторону проекта, а
программа была целиком на вашей совести. Элементарная порядочность
требует...
- Я не хуже вас, любезный Максим Максимович, знаю, чего требует
элементарная порядочность, - грубо оборвал Тюльпанов. - Но поймите, сейчас
не до раздоров, надо спасать Питона!
- От кого? - Вайль в недоумении снял очки и уставился подслеповатыми
глазами в лицо собеседника.
- Вы что, в самом деле так наивны? Гроза может разразиться с часу на
час. Все оскорбленные, униженные и разгневанные ринутся сюда, чтобы свести
счеты с обидчиком. А заодно могут поколотить нас с вами.
- Однако у нас на дворе не восемнадцатый век, наши ученые достаточно
воспитанны, чтобы не уподобляться полуграмотным луддитам.
- Возможно, до рукоприкладства не дойдет, хотя не гарантирую. Ну а
велика ли разница, если они поднимут вселенский вопль и добьются решения
прервать эксперимент? Я могу на спор назвать их неотразимые доводы: "Под
угрозой основы цивилизации!", "Судьбы культуры в лапах механического
чудовища", "Впервые со времен Гутенберга книге грозит исчезновение" и тому
подобное.
- Здравомыслящие люди... - начал было Вайль, но Тюльпанов не дал ему
слова.
- Ах оставьте, при чем тут здравый смысл?! Большинство публики не
вникает в детали наших с вами игр и принимает на веру мнение специалистов.
А сами вы разве не так поступаете в аналогичных случаях, когда дело
касается далекой от вас материи, скажем, спорта или искусства! Так что не
полагайтесь на критический разум. Общественное мнение будет на стороне
встревоженных борцов за спасение цивилизации. Никто не примет всерьез
наших уверений, что ей угрожает не Питон, а наплыв серятины. Вдобавок
инстинкт самосохранения заставит естественников и технарей прийти на
выручку своим собратьям-гуманитариям. Те ведь как рассуждают: с ними
покончат, за нас возьмутся.
- Технарям, как вы изволите нас обзывать, повторная информация не
грозит, - сказал Вайль с ударением.
- Ой ли? Поручитесь за всех своих коллег, Максим Максимович?
- Вы слишком мрачно смотрите на ситуацию. Не такие уж все дураки.
- Может быть, вы и правы: в конце концов разберутся, что к чему. Но до
того времени Питона успеют выбросить на свалку, разберут по винтику,
зароют в землю и спляшут над могилкой победный танец.
- Что же нам делать?
- А я почем знаю?
Тюльпанов откинул голову, закрыл глаза и на минуту отключился. Вайль
поморщился. Сам предельно собранный и деликатный, он терпеть не мог
бесцеремонной тюльпановской манеры обращения с людьми. Правда, они
соавторы, а значит, в некотором смысле больше, чем братья. Но отсюда не
следует, что можно позволять себе откровенное хамство. Добро бы придумал
что-нибудь...
- Вы правы, - сказал Тюльпанов, не открывая глаз, - ничего путного не
приходит в голову. То ли я устал, то ли вообще иссяк.
Вайль вздрогнул и зарделся, словно его поймали за неприличным занятием.
Тюльпанов шумно выдохнул из себя воздух, потянулся, открыл сначала один
глаз, потом другой, хитро подмигнул Вайлю, легко поднял с кресла свое
тучное тело и сказал вполне дружелюбно:
- Ладно, пойдем вместе, легче будет отбиваться. Имейте в виду, Ляпидус
- большой спорщик, забияка, и к тому ж очень высокого мнения о своих
творческих способностях.
Ночью Тюльпанову пришлось худо. Поначалу он долго не мог заснуть: перед
ним неотступно маячило белое, без кровинки, лицо Ляпидуса с опущенной, как
у обиженного ребенка, нижней губой. Вопреки ожиданию тот не стал спорить,
не пытался затеять скандал, когда Вайль, глядя в сторону, чуть не
извиняясь, сообщил, что в рукописи обнаружена одна сотая полезной
информации, а по инструкции для получения права на публикацию надо иметь
не менее пяти процентов. Ляпидус вообще слова не произнес, только весь
как-то обмяк, длинные руки повисли вдоль худого туловища, в глазах застыло
отчаянье. Глядя на эту безмолвную скорбь, эту трагедию внезапно утраченных
надежд, Тюльпанов даже выругал себя за Питона и сгоряча дал клятву
выпустить ему электронные кишки. Вайль перепугался, кинулся искать врача,
но Ляпидус собрался с силами, нахлобучил на лысину соломенную шляпу и так
же молча, не попрощавшись удалился.
Где-то к полуночи угрызения совести перестали терзать Тюльпанова, не
очень-то жалостливого по натуре. "Какого черта я маюсь, - подумал он, - в
конце концов, все идет как надо. Мыс Вайлем разнюнились, посочувствовали
Ляпидусу, а сочувствовать надо тем несчастным, кому пришлось бы читать его
опус, - это ведь все равно что жевать бывшую в употреблении жвачку. К тому
же бумага, печать, накладные расходы... Да при чем тут бумага! Ляпидус
своей пустопорожней стряпней отнимает у людей драгоценное время, он
злостный расхититель мозговых клеток и, значит, враг общества.
Куда хватил, - урезонил себя Тюльпанов, - так уж и враг! А кому велят
изучать творения Ляпидуса и ему подобных? Пусть себе лежат на полках и
собирают пыль... Если б так, если бы на них стояло клеймо: "Халтура!"
Напротив, скорее всего и обложка будет завлекательная, и цена сходная, а
уж по части названия и заголовков Ляпидус постарался, здесь он, надо
отдать ему должное, большой искусник. Пробежишь глазами оглавление,
схватишь без звука и, прижимая к сердцу, словно это "Три мушкетера",
побежишь домой в предвкушении встречи с прекрасным... Нет, Ляпидус
доподлинно враг, поделом ему, Питон рассудил по-справедливости..."
На том сон сморил Тюльпанова. В причудившемся кошмаре Питон, на сей раз
на
...Закладка в соц.сетях
