Жанр: Научная фантастика
Вложения второго порядка
...11.00 ВРЕМЯ МСК.
Послано сообщение было, судя по автоматическим реквизитам - FROM и так далее
- из городской публичной библиотеки города Питсбург.
— А сколько сейчас? - спросил Зотов.
— Пятнадцать пятьдесят девять, - ответила Ирина, посмотрев на часы.
— Так...ёханый бабай... вот значит как... ну зачем такая страсть, - ну зачем
девчонку красть, если можно её так уговорить...
— Что?
— Извините, это из песни... из пионэрской... простите, немножко нервничаю.
И в этот момент раздался телефонный звонок.
— Это меня, - подскочил со стула Зотов и поднял трубку.
— Я тут, Вячеслав, подумал и понял, что ты прав, - грамотно написанный
художественный текст должен сам определять пути своей профанации, - забубнили из
трубки.
— Это точно, только вы номером ошиблись, - огорчил невидимого абонента Зотов
и положил трубку аппарата.
Но в этот момент включился селектор, и секретарь удивлёно сообщила, что
пришёл факс для какого-то Зотова.
На этот раз сообщение содержало интернетовский адрес:
WWW.LIVECAM.SPB.RU
"Почему вы все стараетесь гнать меня по ветру, словно хотите загнать меня в
Сеть?" - вслух удивился Зотов и добавил: "Гамлет. Третий акт, сцена вторая..."
Ирина, не отреагировав на его реплику, оживила компьютер. Браузер вывел на
экран вид на речку Мойку, что протекает в городе-герое Ленинграде.
От монитора потянуло сыростью.
Живое видео бесстрастно показало, что на этом берегу реки к парапету были
припаркованы несколько ладных (заморского производства) машин округлых форм, а
на том - прямо у застывшей на миг (точнее до очередного обновления информации)
речушки - дома старинные стояли в ряд.
Было там по-утреннему пустынно и безлюдно. Только вдоль машин шёл-стоял
одинокий воскресный прохожий-стоялец. А больше ничего там не происходило... В
такую-то рань...
Зотов ткнул пальцем в фасад одного из зданий, который был прикрыт огромным
рекламным щитом. Изображена была на постере миловидная девушка. Она заучено
улыбалась и многообещающе подмигивала, вероятно, имея в виду надпись:
СТРАННЫХ СОБЫТИЙ 23/15
Не смотря на то, что портрет девушки был обработан художественным эффектом
"психоделика", - в нём легко угадывались черты Беллы Рудевич.
— Что, - есть такая улица? - спросил Зотов.
— Да, минут пятнадцать на машине, - ответила очень удивлённая всем
происходящим Ирина.
— Может в милицию? - предложил Зотов, и по ответному взгляду Ирины понял,
что опять предложил очевидную глупость. - А ваша служба безопасности?
— Я, Дима, как затравленный зверь сейчас, - любой шорох и начнут палить. Не
могу я своих людей задействовать, долго объяснять, почему.
— Значит - я, - решил за неё Зотов, звонко хлопнув ладонями по своим ляжкам.
- Ну, что ж, вызывайте такси... Мы верим в мужество отчаянных парней! И это...
На включение в программу защиты свидетелей я не рассчитываю, но если вдруг не
вернусь, считайте меня умеренным консерватором...
Ничего Ирина ему не сказала, только в глаза посмотрела - как у нас здесь
водиться - со значением.
Объяснимся.
Имеющий уши, да отними ты от них свой сотовый телефон и услышь, ибо к тебе
взываю!
Истинно говорю тебе: если и есть что-то стоящее на этом белом свете, то это -
необходимость оставаться всегда и всюду, во всех пределах и вывертах, во всех
весях и нострадамусах порядочным человеком. То есть, - человеком, следующим
установленному, не знаю кем и когда, порядку вещей. Человеком, который не
пытается изменить на свой лад и на кой ляд все эти великие постоянные, благодаря
уникальному сочетанию которых и есть мы в этом Хаосе.
Тот наивный человек, который не тужиться изуродовать хотя бы одну из них,
даже самую пустяшную, даже в каком-нибудь незаметном сто десятитысячном знаке
после запятой, а, наоборот, всячески поддерживает её мораль на пределе своих
слабых сил, - и есть порядочный человек.
Ибо только в этом обеспеченном им, пусть тревожном, но постоянстве, в этой
удержанной его зубами нравственной константности и может существовать любовь,
бесконечная, как число "пи".
Вот, собственно, такова она, центральная мысль этого банального чтива,
размещённая автором как раз где-то в центре или, если хотите, посередине текста.
Спасибо за внимание.
Когда Зотов вышел... да, секундочку - вы, конечно, скажите, что автор
морализирует избыточно... Скажите, скажите, - чукча сам читатель, - знает...
Только если книжка сюжетная пишется, значит должна быть в ней мораль сей басни
такова. Без этого мы никак не можем, - все же из шинели вышли. Кто-то из
гоголевской, кто-то - из майорской...
Ладно, дальше поехали.
29.
Город, по рытвинам и ухабинам которого везли Зотова на совершение подвига,
вряд ли знал о существовании каких-то правил организованного передвижения в
пространстве.
Все друг друга подрезали и обгоняли из неправильных рядов, скорости, при
этом, не сбрасывая на виражах, - атмосфера была нервной. Добавляли свою долю в
этот хаос и пешеходы, перебегающие полотно проезжей части, почему то, не по
прямой, а зигзагами, а то и вовсе - не поперёк, а вдоль.
По этой причине, помимо мысли о неоднозначности последствий вступления России
во Всемирную Торговую Организацию, Зотова заботила сейчас и другая мысль, - как
бы здесь живым остаться?
И чтобы хоть как-то отвлечься, Зотов (как тот пёс Шарик до того как стал
человеком Полиграфом) начал вчитываться в разного рода вывески, пытаясь постичь
вложенные в них слои смыслов.
Вот, к примеру, господа, слева на неокрашенных воротах коричневый суровый
трафарет:
ПРИЁМ ЛОМА
А ниже корявое - кистью неизвестного мастера конца двадцатого века выведенное
- объявление:
НЕТ ПРИЁМА
Это как помыслить? Как наглый и вызывающий намёк на неспособность властей
навести порядок на чёрном рынке цветных металлов и на цветном рынке чёрных? Мол,
против приёма лома нет приёма. Так? Да?
Или такая вот загадка на выставленной раскоряке:
АВТО-СЕРВИЗ
Что это? Шутка халтурщика или шуршащий привет от бабочки Брэдбери?
А как не обмишурится с вон тем развесёлым на обшарпанной стене:
ГОРЯЧИЕ ПОЗЫ.
Пельменная или всё же - бордель? Или не то и не другое? Или то и другое?
Сомнения берут. Вдруг, в правду, лупанарий?
Да и как тут не засомневаться, когда под вывеской, у обочины, будто
живописной иллюстрацией, пульсировала пёстрая стайка девиц, живущих от себя.
Проводил их Зотов взглядом, - заинтересовали, стало быть, его эти
десятидолларовые кокотки и маркитантки, королевы придорожного минета, смело
вышедшие на очередной променад, на свою рисковую вахту. Ещё бы не
заинтересовали! Эхма, - сонечки мармеладовы...
Но, знаете ли, Соня Мармеладова - это, конечно, Соня Мармеладова, да только
никому, даже великим, не удастся развеять стойкое - и где-то даже костное -
убеждение Зотова, что не нужда приводит этих девиц сюда, а патологическая лень и
дикая неспособность усвоить пару простых ясных истин, о коих сейчас умолчим.
Заметим лишь, ради справедливости, что Зотов зря упускал из виду то
обстоятельство, что именно на этих девиц ложится тяжкая функция снижения накала
сексуальной агрессии в обществе. Ну и его понять можно, - если можно просто, за
деньги, то зачем нужны все эти его стихи?
Но пусть их.
Проехали.
Тем более какой с них несчастных спрос, если рядом справная и солидная
неоновая вывеска, изувеченная всего лишь единственной куртуазной поломкой,
позволившей вытечь инертному газу из нужной буквы, приглашает в загадочный и
манящий небывалыми наслаждениями
МИР ЕБЕЛИ.
Увы, окружающее никак не вдохновляло, а тут ещё - по пути следования -
взгляд, как на мину нарвался на показывающий куда-то в сторону безапелляционно
указующий перст-стрелка, с очень, надо сказать, характерный для наших
национальных традиций подписью:
РАЗБОРКА
Вырванный из авторемонтного контекста этот знак вызывал зудящее желание
узнать: кто в натуре и кому эту чисто конкретную стрелку забил и закончится ли
мочиловкой эта разборка?
Притормозили у светофора.
— Послушай, а почему улица так смешно называется - Странных Событий, -
спросил Зотов у молчаливого водителя.
— Почему? Да потому что во время путча наш тогдашний предоблисполкома не
поддержал ГКЧП; он демократом натуральным был, то есть по природе своей
правильным - мама с папой таким, видать, воспитали... в детстве. Кстати, потом
его те, для кого демократия стала бизнесом, сожрали с потрохами. Шакальё
блатное! Ну, а тогда, в том августе, слух по народу прошёл, что командующий
военным округом направил танки, чтоб власть в области оприходовать и что,
дескать, они уже катят по улицам... уже чуть ли не по Пятьдесят Восьмой
Советской - тогда она так называлась. Вот. Ну наши доморощенные демократы
собрались на защиту "серого" дома...
— Сто мучеников за демократию.
— Да каких там сто! Их человек сорок всего-то набралось, даже круговой
обороны не получилось... Правда, штакетник поломали и наорались от души... А
когда вернулись их лазутчики-разведчики, то огорчили: нет никаких танков и нет
никаких маршевых рот. Испарились странным образом. Так и назвали: улица Странных
Событий, хотя сперва хотели в Пятьдесят Восьмую Антисоветскую переименовать, но
потом вот так.
— А почему, интересно, не Августовских Событий?
— А суть же не в том, что дело было в августе, а в том, что было странно.
— Логично.
Водителю надоело болтать (хоть и заплатили ему пятихатку, но лясы точить не
нанимался), и он включил приёмник.
Сзади, из колонок, послышались, как на последние аккорды энергичной мелодии
запрыгнул игривый тенорок диджея:
— Вы по-прежнему находитесь на волне радиостанции Достоевский Фэ Эм и с вами
я, ваш Диджей Радион. А у нас, тем временем, звоночек в студию. Алло, я слушаю.
Говорите.
— Алло, это вы со мной...
— Да-да, говорите, вы в эфире
— А... Здравствуйте, Радион.
— Привет. Как вас зовут?
— Зовут? А... Петя...Петя... нет... Алексей меня зовут.
— И что вы, Петя-Петя-Алексей хотели бы послушать? Или хотите передать
привет?
— А... я спросить...
— Спросить? Пожалуйста! Я вас слушаю. Говорите.
— А... это... Вам не кажется, Радион, что та песня, которую вы нам
прослушали... ну, которую, в смысле, мы...а... прокрутили сейчас... до этого...
ну... это... плевок в вечность. Вот!
— Однако! А что, по-вашему, Петя-Петя-Алексей есть такое вечность, что в это
самое плюнуть-то нельзя. Может быть, вы думаете, что это тазик с компотом? А,
Петя-Петя-Алексей? А может это всё же старая тёмная деревенская баня с паутиной
по углам? Алло! Алло! Всё, критичный радиослушатель растворился в кислотных
волнах нашего эфира. Но надеюсь, что он услышит ремикс хип-хоп группы "Отпетые
монашенками" на известную песню из саундтрека к фильму "Последний Демиург".
Текст Вавилена Татарского, мелодия Виктора Башкирского. Композиция "Что?
Такое?". Оставайтесь с нами, оставайтесь на нашей волне!
И зазвучал речитатив нестройных мальчишечьих голосов под изнасилованную
компьютером старинную мелодию:
Что такое вечность - это банька,
Вечность - это банька с пауками.
Ё-Ё!
Если эту... та-ту! та-ту! баньку,
Позабудет Манька,
Что же будет род иной динамить.
Ё-Ё!
— Прибыли, - вдруг, зарулив в какой-то двор, объявил водитель, как раз,
когда радиоволна, перескочив джингл, ушла на рекламу.
— И, слава Богу, - обрадовался Зотов.
— Ждать?
— Забудь про деньги, девушка дзёро.
— Что?
— Не надо. Ждать не надо.
— Ну, я поехал?
— Будь осторожен, друг, на трассах худо.
— Ещё бы.
— И знаешь что...
— Что?
— Ешь колбасу, всё остальное - радио.
30.
Адекватный мужчина в предложенных обстоятельствах - это Зотов в засаде за
роскошно-корявым доминошным столом во дворе облупленной пятиэтажки. Свой среди
среды, но чужой среди населяющих эту среду персонажей.
Материя в обозреваемой панораме обнаруживала себя неструктурированной, а
нравы тех, кому дана была она в ощущение, отталкивали обнажённой суровостью,
притягивая при этом неизлечимой простотой, доведённой на практике до алгоритмной
скелетности.
Заниматься украшением незамысловатой картинки блудливыми ассоциациями Зотову
было лениво - просто зырил, как народ оживлял декорации лишённой тайных смыслов
обыденности.
А народ у первого подъезда занимался привычным делом: долбил добротно
уложенный асфальт, сковыривал наст и сваривал ржавь безнадёжных труб струёй
карбидовой вони.
А ещё народ, в лице репрезентативного своего представителя - обветренного
работяги в старых джинсах с чебурашкой на жопе и линялой рубашке в
линейку-надпись "миллион пудов кубанского риса - Родине", застёгнутой под кадык
на все пуговицы из обсосанного перламутра, шёл со стороны гаражей с ведром, из
которого торчали три литра солёных огурцов, обложенных морковью и свеклой, чтоб
банка не гуляла об борта.
"Домой идёт, - зацепился за него Зотов, - сейчас мазуту отмоет, пяток котлет
в себя забросит, двести накатит под наблюдаемые огурчики, дочку-соплюшку в
макушку, сыну - пендаль за фофан по черчению, и на диван, и в ящик, и уснёт под
Миткову, жена растолкает - застелит, а когда сама сподобится, он её
аккуратненько, но душевно - ходи сюда, и снова на бок, и без снов, и до
будильника... Вот оно - счастье!"
Мужик неизбывной походкой отработавшего гегемона подошёл к подъезду и вдруг
заорал лавиноопасно:
— Семён! Семён, твою мать! Семён!
— Чего тебе, Вань? - свесилась с балкона на втором этаже деклассированная
рожа.
— Семён, ты когда сотку вернёшь?
— Вань, ты это... того ... не гони, а? С аванса, как часы...
— Семён, знаешь что? Ты, Семён, не долг мне не вернул. Ты, Семён, веру мою в
человечество убил.
— Ваня, ты чего, ну...
— А того!
— Ты ж меня знаешь, Вань.
— То-то и оно.
Иван сплюнул, переложил ношу в левую руку, а правой размашисто рванул дверь,
как меха саратовской гармошки, и, чуть не наступив на ломанувшееся во двор рыжее
истошное мяу, вошёл по хозяйски в подъезд.
Через минуту Зотов поймал себя на том, что напевает, пробивая ритм пальцами
по ребру столешницы, ремейк навязчивой мелодии:
Что такое вечность - это банка,
Вечность - это банка с огурцами.
Если эту банку,
Позабудет Ванька,
Что же будет с Родиной и нами.
Но тут - стоп машина! - рекогносцировка стала давать плоды.
К подъезду подъехал чёрный круизёр, клеймёный рогатым знаком японской фирмы
"Тойота". Из этого чёрного сундука (тут важно запомнить, что круизёр был именно
чёрным) выскочило двое бравых пацанов: чёрные кожанки - затылки в крутую складку
- лбы слегка обозначены - знают что делать, не знают зачем.
Один сразу в подъезд вошёл, другой двор осмотрел и прежде чем успел он
встретился взглядом с Зотовым, тот успел свести глаза в кучу, уронить безвольно
подбородок, повесить голову на бок, затрясти ею, и приготовиться пустить слюну.
Увидев такого дебилушку, боец прикрытия хмыкнул и последовал за первым.
Через пять минут из дома вышли двое таких же: знают что делать, не знают
зачем - лбы слегка обозначены - затылки в крутую складку - на плечах чёрные
кожанки.
Сменившиеся с поста нырнули в сундук и - в дальние страны, где множится
горечь седин, увозя на задней двери зачехлённую запаску восходящего солнца.
"А в Японии сейчас суши дают",- подумал Зотов.
И эта завистливая мысль швырнула его в ветхую лачугу, усадив на старую
циновку в тёмной сырой комнате, где он, впав в меланхолию, обнаружил перед собой
на полу бледное пятно света.
Он плавно обернулся к его источнику и за мятой шторой на окне увидел косую
тень сломанной ветки.
Такая вот окаянная картинка в оконном проёме: сломанная ветка на переднем
плане, на среднем плане белый песок, и белый песок на дальнем плане, за которым
- где-то в полутора ри от хижины - лишь угадывалась размытая полоса, возможно
разделяющая берег и море.
Зотов сфокусировал свой взгляд на сухой ветке, затем на облаках цвета
прогорклого майонеза, потом снова на ветке, потом вновь на облаках и снова на
ветке. Картинка запульсировала - пространство, окружающее Зотова задышало и мир,
обретя ритм, ожил. Ветка качнулась. Каркнула взлетевшая, но невидимая в раме
окна - как без неё! - ворона, и только тогда он, засовывая озябшие руки в
широкие рукава влажного кимоно, неторопливо подошёл к открытому окну.
Рядом с домом скрючилось чёрное шершавое дерево, воздух между корявыми лысыми
ветками которого вдруг залило что-то серое.
И само дерево превратилось в серое бумажное пятно, и поползло вверх, и вверх,
и вверх, оставляя за собой тонкую струйку-нить выцветшей туши; - всё выше и
выше, пока не скрылось за облаками, поглощенноё омерзительной высью.
Всем остальным под медленными и по штатски не единообразными облаками были
уставшие волны сухого, целлофанно шуршащего песка. Его горбы-дюны бежали
вяло-вяло, как будто кто-то натужно катил шары под огромным бледным ковром. Но
бежали они в такую даль, что Зотову захотелось завыть.
Он отшатнулся от окна, отошёл на три шага, чтобы за мятой шторой вновь стала
видна лишь только одна косая тень сломанной ветки.
И решил: "Напишу когда-нибудь книгу о том и о сём, о всяком таком, про первые
попавшиеся дела - всё за ради только трёх этих вздохов и выдохов:
за мятой ширмой
качнулась косая тень
сломанной ветки
Прошептал, будто трижды кистью взмахнул...
И диковинно, но не было в этом его видении ни единого мотылька. Будто негде
отложить в русской душе традиционную личинку бабочке-японке? Глупость какая...
А в нейросетях его головного мозга происходил, тем временем, головоломный
процесс: анимированная и озвученная картинка А, которую он так живо вообразил,
переводилась в ровные столбики иероглифов, а затем иероглифы прочитывались и
представлялись в виде некоторой А', которая было проекцией исходной А.
Но эти две картинки, два образа, в зоне стереоскопичности которых он
находился, отличались на некоторую дельту, которая зависела от суммы искажений,
вызванных плавающим качеством перевода визуального ряда А в закорючки-иероглифы
и искажений, порождённых плавающим качеством воображения по созданию визуального
ряда А', при их прочтении.
Эта "дельта" была источником раздражения, обусловленного глупым
домыслом-саморезом, ввёрнутым в каждый наивный мозг, что существует в природе
некая окончательная истина, которая к тому же может быть точно воспроизведена.
Это было похоже на то, когда тебе предлагают найти десять отличий на двух
рисунках, а ты не в состоянии найти ни одного, притом что видишь - рисунки
различны, и таки доводишь себя до отупения, исступления и полного нервного
истощения.
Самым удивительным было то, что за рамками создания этого мыслеобраза, Зотов
не имел ни малейшего представления о жучках-иероглифах, но внутри этого процесса
он сумел, тем не менее, заметить ошибку: вместо знака "коку" - "чёрное" был в
столбик вписан иероглиф "тако" - "бумажный змей". Значит, какой-то участок мозга
постоянно и усердно контролировал работу другого.
Но ещё диковинней, что каким-то специальным участком (набоковским "последним
наблюдателем"?) он услышал, что внутренним своим голосом произнёс "коку" как
"кокю", что испокон означало "состояние особой внутренней наполнености самурая"
(близкий эквивалент - "боевой дух"), и это было принято им за фрейдистскую
оговорку, поскольку...
31.
Поскольку стемнело, наступило что-то, напоминающее сумерки, и зажгли через
раз фонари, - пришла пора переходить, наконец-то, к активным боевым действиям.
Как они там говорят в информационных сводках: "Операции перешла в заключительную
фазу".
Кстати, вы запомнили, что их машина была чёрной? Так вот, - забудьте. От
греха подальше.
А воевать не тянуло.
Чтобы хоть как-то укрепить себя и поднять этот самый свой "боевой дух", решил
обратиться с просительной молитвой, но поскольку канонов не ведал, почёл
какую-то отсебятину:
Господи,
Прокляну Скорсезе и Иуду,
Поверю в чудеса Иисусовы,
Горькую больше пить не буду,
А если буду, то стану закусывать.
Возлюблю ближнего, а заодно и далёкого,
Не буду рифмами злить дураков,
Врать не буду и читать Набокова.
Ныне. Присно. Во веки веков
Только позволь мне, Господи, дело сделать, да при этом никого не загубить и
самому погибель не принять.
Впрочем, не моя воля, но твоя да будет.
Аминь.
Чтобы проверить действенность прошения, взглянул пристально на виселицу
ближайшего фонаря, и силу великую в себе почуял, - лампа за грязным стеклом
вдруг вспыхнула ярко-ярко и разлетелась с хлопком. Где-то очень далеко облегчёно
вздохнула Братская ГЭС. Матёрые мужики-сварщики разразились ненормативщиной,
после чего грязно заматерились.
Получилось. Готов. С Богом! - и направился решительно в подъезд. Проходя мимо
всё ещё богохульствующих мастеровых, поинтересовался:
— В чём проблема, добрые люди?
— А проблема в том, мил человек, что жизнь аналогова, а сознание дискретно -
фигня выходит, - ответил пролетарий, сидящий (как Папанин на льдине) на огромном
ломте выдранного асфальта.
— А что поделать, сколь ещё лугов некошеных, - развёл Зотов руками и вошёл в
подъезд чужого дома.
— И то, - согласился пролетарий, подтолкнув его в спину взглядом.
В подъезде, чтобы, вероятно, ничто не отвлекало от раздумий, царил полумрак,
а Зотов действительно слово за слово = ступенька за ступенькой размышлял.
О том, как это так сумеет он, - человек с такой тонкой душевной организацией,
человек с таким глубоким внутренним миром, человек с такой насыщенной
интеллектуальной жизнью, человек, который, в конце концов, плакал, когда умерла
мама оленёнка Бэмби, - как он вот такой пушистый сумеет сделать сейчас кому-то
больно, хотя бы и по острейшей жизненной необходимости?
Не хорошо это. Неправильно как-то...
Так он думал про себя про себя, ну, то есть, - о себе не в слух. А в ответ -
топ, топ, топ - сверху на встречу ему спускался белобрысый мальчик с огромным
чёрным пакетом мусора.
— Здравствуй, - поприветствовал его Зотов.
— Добрый вечер, - ответил мальчик.
— А что - немцы-то в городе есть? - негромко спросил у него Зотов.
— Семья-то большая, - так же негромко ответил мальчик и пожал плечами.
— А пистолет был Эрн, - на всякий случай вспомнил Зотов.
— Возможно, - не стал спорить мальчик, пытаясь бочком обойти его вдоль
стены.
— Н да... нет, как-то всё-таки неправильно мы все живём, - посетовал,
пропуская мальчика вниз, Зотов.
— Знаете, хотя мама и требует от меня... никогда не разговаривать с
неизвестными, но я должен вам заметить, что в словаре божественных символов нет
таких понятий - "правильно - неправильно", - вдруг огорошил его мальчик, уже
было сбежавший вниз на полпролёта.
— Почём знаешь? - удивился Зотов.
— Отец, слышишь, рубит, - открыл тайну мальчик и поскакал вниз.
А Зотов двинул вверх - не хочется, а надо.
Надо, - исходя из того принципа (справедливость которого, кстати, в последнее
время оспаривается и практический смысл которого неочевиден), что детей,
стариков и женщин нужно спасать, даже в ущерб удачно подобранной рифме.
Дверь нехорошей квартиры оказалось трусливо-стальной. Звонить-стучать -
только тревогу поднять; Зотов приоткрыл дверку защитного автомата:
электросчётчик показывал сорок три тысячи пятьсот восемьдесят четыре
киловатт-часа пробега по России.
Не долго думая, он остановил движение диска-надсмотрщика, опустив одним
энергичным движением оба рубильника в положение ОКТЛ - ещё один вздох облегчения
раздался из турбинного зала Братской ГЭС.
Ожидание было недолгим: замок в двери щёлкнул, дверь бесшумно приоткрылась,
из темноты на него уставились два белых удивлённых кружка.
— Опаньки! Ты кто? - ещё ничего не понял обречённый троглодит.
Зотов хотел, было, сказать, что принёс журнал для ихнего мальчика, но
почему-то вслух заканючил:
— Здравствуй, добрый человек, пришёл я вывести тебя из темноты на свет -
показать путь, где, пройдя эволюцию, в процессе которой, через сорок три тысячи
пятьсот восемьдесят четыре вида жизни в круговороте рождения и смерти, обретёшь
ты форму совершенного сознания, вольёшься в состав Полного...
— Не понял. Чё те надо? - перешёл на конкретику бойчуган.
— Целого... небольшое пожертвование на строительство Белого Храма могло бы
стать первым шагом на этом пути...
— Да пошёл ты нах...
Зотов ткнул его в шею электрошокером - парень не рухнул, а сполз по стене
коридора.
И в этот миг, где-то в этом городе, у пожилой и не совсем здоровой женщины
кольнуло тонкой иголкой тревоги в дряблое и больное сердце.
Да не беспокойтесь вы так, мамаша, - всё в этот раз с вашим непутёвым сыном
обойдётся. Правда, вот за будущее - не ручаюсь.
А из темноты послышался озабоченный голос его подоспевающего напарника:
— Тебя там что - током ё...
И у этого электропроводимость оказалось высокой, - он тоже -
шандер-мандер-выбивандер - свалился, но по другой стеночке.
Зотов вернул рубильники в исходное положение и направился в глубь пещеры,
переступив через временно парализованные тела, - через два этих неподвижных
организма, раскинувших безвольно свои щупальца и ложноножки.
Проходя над ними, он подумал, что возникновение некоторых элементов природы
нельзя объяснить ничем, разве только эстетической извращённостью источника их
возникновения.
Но ничего личного.
Белла, привязанная к стулу, сидела смирно. Рот невольницы был залеплен
широким скотчем, но глаза завязаны не были - стража либеральничала, позволив ей
смотреть в огромный старомодельный телеящик, хотя, может быть, это была такая
изощрённо-извращённая пытка - пытка старым елевизором. Еле-еле визором...
На экране, - а Зотов имел такую возможность - наблюдать через плечо подружки
то, что там происходит, пока молча развязывал тугие добротные узлы, -
красовался, почему-то без звука, сам Золотников.
Губернатор был занят увлекательнейшим занятием - перекраской невысокого
красно-бурого металлического забора в буро-красный цвет.
Он был сосредоточен и деловит, руки его были по
...Закладка в соц.сетях
