Жанр: Научная фантастика
Вложения второго порядка
... в экспрессии хромосомных
генов, приводящих к альтернативным вариантам складывания полипептидных цепей.
Ничтоже сумняшеся надеюсь, что это приведёт меня к пониманию новых молекулярных
механизмов регулирования действия белков путём длительно сохраняющейся настройки
их активности без изменения первичной структуры закодированных в ДНК генов...
Приблизительно так.
- Просто - песня какая-то, - Зотов давно не слышал такого количества новых
слов одновременно. "Дрожжи" - было, собственно, единственным словом, которое он
понял, поэтому покосился на бутылку и спросил: - А это случайно не самогонка?
- Бог с вами, голубчик. Что ни на есть казённая. Мы с Парамонычем грустим по
правилам. Ни какой катанки, палёнки и прочих самопалов. Только из магазина и
только одну поллитру, если третьего разыщем.
- Отчего такие самоограничения? - поинтересовался Зотов, нарушив вакуум
упаковки с морскими гребешками.
- Осторожное отношение к любой выпивке, - принялся серьёзно объяснять
Журавлёв. - То есть, Дима, отношение к выпивке, как к действу сугубо
сакральному, требующему особых знаний. Знаний, раскрывающих тайну Числа Зверя.
- Ого! Прям таки, - Числа Зверя?!
- Да, да. Слышали, Дима, что-нибудь о пророчествах Иоанна Богослова?
- А как же! Конец света, Армагеддон, Брюс Виллис и Арнольд Шварценеггер.
- Да, верно, Битва у города Магеддон, - кивнул Журавлёв. - И не знаю, как
насчёт названных вами бойскаутов - числятся ли они в последнем воинстве или нет,
- но про Всадника Апокалипсиса и про Число Зверя там, в Откровении, ярко
сказано.
- Странно, я уже сегодня... Всадник Апокалипсиса, говорите?
- Ну да, - конь бледный, и на нём всадник, которому имя Смерть. Один из
образов самого знаменитого пророчества.
- И грациозный круп коня под Всадником засеребрится, - задумчиво
продекламировал Зотов.
- Может и засеребрится, - не стал спорить с этим утверждением Журавлёв. Он
почти уже закончил раскладывать на одноразовой тарелке ловкие кружочки колбасы.
Но не успел закончить он с этим блюдом, - помешал ему раздавшийся телефонный
звонок. Зотов, озираясь по сторонам, не поверил собственным ушам, а Журавлёв
спокойно достал со дна корзинки трубку сотового телефона:
— Алло, слушаю... А-а-а, Лёнь, привет! Что у тебя?... Что, говоришь?...
Тушёнка. И сколько?... А цена?... А у нас-то она почём идёт?... Это
белорусская?... Так... По всему, рубль шестьдесят с банки выходит... Минус жэдэ
тариф... А сколько мест?... В вагон сколько банок входит, говорю?... Хорошо...
Ну-ка, перемножь... Сколько?... Т-а-а-к... Пожалуй, будем брать... Да... А когда
у нас будет, если сегодня отправят?... Послезавтра утром?... В воскресенье
значит, - не очень, конечно... Но ладно... Хорошо. Ты вот что, - давай, пробей
тариф, уточни по сертификатам, и пусть они договор по факсу скинут, - и если всё
в порядке, то проплачивай. А потом на станцию смотайся - телеграмму о готовности
принять вагон отбей, - не забудь... Да, и ещё - Николаю дай команду, пускай
проработает вопрос реализации... Ну, там, конечно, как получится, но лучше,
чтобы не разбивать партию, а прямо сразу, - вагоном... И мне потом отзвонись.
Лады?.. Всё. Давай, трудись. Солнце ещё высоко.
Журавлёв положил телефон обратно в корзину и пояснил, разведя руками, лукаво
улыбающемуся Зотову:
- Простите, Дима, но, как видите, наука нынче у нас на самофинансировании...
Итак, на чём мы с вами остановились?
- На Всаднике, чьё имя Смерть.
- Ну да...
- Вы хотели мне объяснить, профессор, какое отношение имеет видения,
открывшиеся святому Иоанну, к такой прозаичной вещи, которой является водка, -
откупорил Зотов банку с маслинами, как оказалось, фаршированными - брр! -
анчоусами.
- Да- да- да... Видите ли, Дима, я рассматриваю повествование о Последней
Битве воинства Антихриста с воинами земных царей не как описание свершившегося
или предопределённого в будущем, а как иллюстрацию к перманентно происходящему,
то есть происходящему всегда и всюду, - всё же закончил Журавлев с колбасой и
приступил к буханке "Дарницкого".
- Не ждите Вечного Суда. Он происходит каждый день, - эхом отозвался Зотов.
- Вы то же так считаете? - обрадовался такому совпадению мыслей профессор.
- Это не я, - честно признался Зотов. - Француз один. Камю. Альбер. Но я с
ним согласен.
- Одними, значит, тропами мы от Сатаны все по жизни бегаем, - констатировал
Журавлёв, пристроив ломти хлеба посреди стола. - Стараемся избежать искушения.
Ибо устоять трудно... И зачастую, - невозможно. А вы, кстати, знаете, Дима, в
чём главная хитрость Князя Тьмы?
- В чём? - с характерным хлопком вскрыл Зотов банку с болгарскими крюшонами,
неудачно облив, при этом, левый свой мокасин пахучим маринадом.
- А в том, что он, в отличие от Всевышнего, не говорит: делайте так-то и
то-то. Заповеди всякие - не его стиль. Н-е-е-т! Он в смущение вводит. В
искушение. В состояние выбора. В каком-то смысле, он честен... Дьявольски
честен. Он всегда предупреждает: вот вам плод - вкушайте, но не забывайте
ребятушки, что лишитесь свой кормушки. Благости лишитесь. Выбирайте! И всё, что
будет в результате выбора, - это ваши, ребята, проблемы... Но только ведь, Дима,
согласитесь, человек и стал человеком, только когда появились у него проблемы. И
если нам нравится быть людьми, в современном смысле этого слова, тогда мы должны
быть благодарны и Господу нашему, создавшего нас по образу и подобию своему, и,
прости меня, Господи, Сатане, предложившему нам альтернативу в качестве
испытания. Так я думаю.
- Ведь край земли и свод небес сливаются на горизонте?
- Да- да, но тут всё дело... Я бы сказал, в ответственности, что ли...
Точно... точно, ответственность - вот ключевоё слово! И тут уж... Если хочешь
богатства несметного, власти абсолютной, славы всемирной, жизни вечной или какой
другой дряни, - пожалуйста. Но только давай-ка вот тут, в накладной, черкани-ка
собственноручно и лучше, образно говоря, кровушкой, да гони душу свою
бессмертную, и всё - право имеешь! А то, что без неё, без души-то этой самой,
надежда твоя и вера твоя, дружба и любовь твои... Да другие благолепия всякие,
по жизни так... без которых, собственно, жизнь и не жизнь вовсе... обнуляться,
на нет сойдут, - это твои, старичок, проблемы. Хочешь быть порядочным человеком,
не подписывайся. Не хочешь, - вот тебе топор и вот тебе адресок
старухи-процентщицы. Твой выбор: жить лучше или быть лучше? А может ещё
пронзительней: вообще, - быть или не быть? В принципе... Понимаете?
- Понимаю. Отчего ж... Вы, как и некоторые, считаете Сатану со-продюсером
Создателя. Оно, может быть, и так, если, конечно... Если только не считать
Люцифера частью самого Создателя, - ведь есть такие спецы, которые считают, что
ада нет, поскольку нет такого места, где нет Бога, а значит, нет и отдельной
такой персоналии как Дьявол. Но тогда... Всё, - я уже боюсь сейчас запутаться...
Лучше помолчу.
- Ад, - он в пояснице, Дима, когда дуют северные ветры. А, впрочем, может
быть, весь ужас ада, и вправду, заключается в его невозможности...
- А вы не боитесь, что кровожадные ортодоксы примут вас за сатаниста и
закидают каменьями... или палками побьют?
- Пустое... Не боюсь. Я не афиширую... - не понял иронии профессор. - И кто в
глушь эту найдёт дорогу... Да и потом, Миша-Лом меня в обиду не даст... И кому я
нужен, вообще-то говоря...
- А кто такой Миша-Лом?
- Михаил Парамоныч.
- А почему - Лом?
- Узнаете, Дима, - он сам расскажет.
- Ясно... Значит, по-вашему так выходит. Если честно, Александр Михайлович, я
читал, конечно, Откровение Иоанна, - вопрос об этом деле был в горкомовском
перечне, когда я в комсомол вступал.
- Вы в этом уверены, Дима?
- Не знаю... Кажется был... Но не уверен... Впрочем, всё равно, я когда-то
где-то читал этот текст, да только мало чего в нём, откровенно говоря, понял. Уж
больно он перенасыщен различными образами и, прямо таки, кишит всяческими
мифическими тварями, обозначающими невесть что.
— Это - да! Если прислушаться к Эху в том, что всякий хороший текст
обязательно должен быть генератором интерпретаций, то послание Иоанна в этом
отношении - своего рода, образец.
— Точно... Вот взять, хотя бы, этого молчаливого Всадника на коне бледном -
в одном месте имя ему Смерть, - так? А чуть позже вроде тот же по всем приметам
Всадник, да только имя его уже - Слово Божье.
— Думаю, Дима, что это всё же разные Всадники. В первом случае это, видимо,
всё же Сатана, а во втором, - архангел Михаил. Кстати, только вчера в вечерних
"Вестях" передавали, что по своим повадкам они схожи, только вот внутреннее Рассказал про то, как был дальнобойщиком -
Как груз гонял аж в саму Монголию
И деньжищи имел немалые.
Что жену имел раскрасавицу.
Распрекрасную, разлюбимую.
И что грустила она днями долгими -
Обошёл стороной их боженька:
Ни сыночка не дал, ни доченьки.
От тоски такой неприкаянной
Завелись у неё два хахаля.
Два брательника, братья Глыбовы -
Глыбов Глеб и Бориска Глыбов.
Оба - пьяницы беспросветные.
Сбичивала жена его милая,
Превратилась в пьянчугу синюшную.
Сколь не бился с ней, а всё - без толку.
Не вернуть уже счастья прошлого.
Был однажды он в рейсе сызнова,
А вернулся - узнал про страшное:
Шла от Глыбовых его жёнушка.
Шла пьянющая ночью тёмную.
Да упала лицом прямо в лужицу.
Где её нашла её смертушка.
Как узнал про то - сразу к Глыбовым.
А в руках монтировка верная.
Глыбов Глеб помереть сподобился,
Был Бориска моложе - склеили.
Прокурор просил десять строго.
Дал судья только восемь общего,
Знать учёл его членство в партии,
Да ходательство коллективное.
А в колонии пять добавили -
Там зашиб одного беспредельщика.
Пригвоздил на повале ломиком.
А как выше,л - не то здоровьишко,
Руки слабые руль не выправят.
Хорошо хоть Иришка Томилова
Его к делу да приспособила.
Знал её совсем ещё девочкой.
За её, да не выпить за здравие?
Люди понимающие собрались - выпить за здоровье Ирины Эдуардовны не
отказались...
Закругляться начали лишь тогда, когда природа стала подавать недвусмысленные
знаки.
Утомлённое призором за всем солнце, как огромный воздухоплавательный шар, в
котором уже подстыл державший его до сих пор в подвешенном состоянии оранжевый
воздух, начало плавное снижение, - верхушки деревьев на западной стороне
горизонта дружно вспыхнули сигнальными кострами; бледные нетренированные животы
потучневших облаков окрасились в нежно-розовые буржуйские тона; пичуги - датчики
разлуки, чуя скорую мгу, защебетали в голос - тревожно, обречёно, прощально.
И не было в этой последнем горячечном всплеске уходящего навсегда дня ничего,
что сулило бы хоть какую-нибудь надежду. Напротив, всё вокруг шло к тому, что
неотвратимо, где-то через полчаса, должно светило рухнуть в то потаённое место,
откуда еженощно выбивает оно всей своей гигантской массой борца-сумоиста
мерцающие брызги инфернального света давно не существующих звёзд...
Расходились долго.
Сначала профессора провожали.
Потом он провожал Зотова.
Рассуждали об изящных материях, о различных аспектах бытия, о принципиально
новых возможностях для страны и для личности. Восхищались неисчерпаемостью
природы в её новых проявлениях. Делали моральные выводы из несводимых в
одномерную сентенцию житейских ситуаций. Давали ответы на проклятые вопросы: что
делать? - а на фига? - ты меня уважаешь? Хвалили и ругали. Смеялись и плакали.
И, конечно, тихоструйно спели а капелла про море тайги, о чём-то шумящем под
крылом, уже много-много лет летящего над ней, самолёта.
Но всему есть предел, - в конце концов, притомились.
Зотов в дом не пошёл, а залёг на дне кратера - тьфу! - катера, подложив под
голову папку, которую, как оказалось, повсюду таскал с собой. И обняв конечно же
ружьишко. Так вот бессознательно срабатывает у служивых железобетонная привычка:
в любых условиях обстановки помнить про сохранность боевого оружия и секретных
файлов (приказ министра два нуля какой-то).
И долго ещё лежал Зотов с открытыми глазами, удивляясь звёздному небу над
собой. И погружался в сон с надеждой обнаружить при пробуждении нравственный
закон внутри себя... И - ба! - удивиться ему.
Нет, не кантовать.
13.
Jeep нежно массажировал ночное шоссе шинами Bridgestone.
Рулил худощавый бурят.
Хотя европейцы и не способны определять возраст азиатов, но этому было около
сорока. Или около сорока пяти. И что-то было в его обветренном лице такое, от
чего черный английский костюм смотрелся на нём смешно. Неуловимое что-то.
Пушкинские ли бакенбарды придавали ему глуповатый вид. Может быть. Излишняя ли
расслабленность нижней губы, отчего та казалась слегка раскатанной. Может и так.
Может.
Важно ли?
- А как съездил, Жека? - спросил бурят у пассажира.
- Ништяк, - ответил румянощёкий здоровяк, достав из внутреннего кармана
такого же чёрного с иголочки костюма, перетянутый резинкой рулончик сотенных
купюр. - Паша, а прикинь, как хохлы позы называют?
- Какие позы?
- Ну, типа, эти ваши бурятские пельмени, - пояснил Жека и выкинул деньги в
окошко, оставив резинку в руке.
- Как?
- Вареники.
- Шутишь?
- Бля буду... Во лохи-то, чисто конкретно. Да, Паша? - опустил хохлов Жека и
собрал соломенные волосы сзади в хвост, закрепив резинкой.
- Уроды нерусские, - согласился Паша Бурят.
- Зацени, если не в падлу, - попросил Жека, закончив с причёской.
- Ослабь резинку, глаза выпучивает.
- Тупо шутишь, Паша, в натуре. Ну-ка, лучше тормозни, - отлить нужно. Туборг,
зараза, назад просится.
Паша аккуратно притормозил возле столба с каким-то дорожным знаком. Под него
Жека и отструил.
Знак освещался касательным светом фар, и Жеке было видно, что пластик разбит,
а в образовавшеюся полынью всунут картон с маркерной надписью. "Welcome to the
rout 666", - прочитал Жека.
- Я не понял, что за знак-то был? - спросил Паша, когда они уже набрали
крейсерскую скорость.
- Добро пожаловать в ад.
Водила вздрогнул, - об лобовое стекло разбилась огромная ночная бабочка.
Брезгливый Паша, чертыхаясь, убрал её бархатные останки равнодушными дворниками.
- Жека, ты знаешь, о чём я подумал, когда ты про позы спросил?
- О чём, типа, подумать можно, если базар чисто конкретно о жратве.
- Я о тёлках подумал.
- А! Принять положение лёжа, ноги врозь, - типа такие позы. Встань звездой.
Базара нет, то же - ништяк. Кстати, об этих позах, - как там Милка поживает?
Папик её ещё не турнул под зад, курву жаренную?
- Нет, у них с папиком любовь. Со страстями и... с пристрастиями.
- Не бакланишь? Чтобы вот так вот из простых клафелинщиц-то приподняться, - и
под папиком пыхтеть, и у Золотникова в первых ледях-бледях.
- Гошу помнишь?
- Метронома?
- Ну.
- Как не помнить, мы же с ним в прошлом году китаёз разводили на шанхайке.
Без базара... Измучились тогда на хрен, -. им же пока что-нибудь по-русски
втемяшил, - уже закарешился...
- Схоронили Гошу... За два дня до твоего приезда.
- Гонишь!
- Гадом буду.
- И как было? Мусора прихватили? Или кто из залётных учудил?
- Не-а... Тут другое. Пацаны бакланят, что был он с папиком на Хуторах. Папик
с важными хорьками из администрации на толковище в хате сидел, а Гоша и ещё двое
поляну секли. Милка загорала, пузо своё блядское грела. И всё путём было... А
потом Милка-дура в воду попёрла. Поплескаться у берега решила сука... А там же
обрыв сразу... Пока пацаны то-сё, глядь, - Милки уже нет. Ну, Гоша в воду, Милку
нашарил, на берег выволок. А та уже ласты клеит. Гоша давай ей в нос-рот дыхалку
пробивать. Милка оклемалась, а тут папик вышел на крыльцо - почесать себе что
надо. И видит папик такую картинку на бережку: Милка на спине, Гоша на ней.
Дастиш фантастиш! Папику как серпом.
- Так он же её типа спасал, в натуре.
- А папик - что? Разбираться что ли стал? Ты же Мякиша знаешь! Вида не подал,
а через два дня Гошу рыбачки выловили в камышах. Утонул, как бы, Гоша. Вот такая
распальцовка...
- Типа сразу насмерть?
- А как можно утонуть не насмерть? Думай, что гундосишь.
- Не грузи, а... Я-то за свой базар по любому отвечу... Эх, Гоша, Гоша...
Правильный пацан был... А это... Я вот о чём. Помню, батя мне мой рассказывал,
что типа у них на заводе, при Брежневе ещё, профсоюзники сорганизовали
культурную поездку на Озеро. Чисто конкретно: бухалово, жорево, порево...
активный отдых на всех парах. Автобус забашляли, с утра выехали всем шалманом.
Два дня квасили, баб по кустам морзянили. Смотри, поворот не пропусти.
- Не пропущу. Не нервничай.
- Я не нервничаю... Так вот, два дня квасили, на второй, под вечер грузиться
стали. Глядь, а одного баклана, из сборочного, нет ни хрена. Туда-сюда
метнулись, только шмотьё нашли в кучку скиданное.
- Утонул?
- Вот и они всей кодлой решили: всё - отнырялся мужик. Ну, чё делать?
Свернулись. Утром начальству пошли сдаваться, расклады рисовать. Типа,
образовался, господа хорошие, в сборочном натуральный жмурик. Профорга за
водолазами отправили, деньги на венки собрали, мамане в деревню телеграммку
отстучали.
- Ну, и?
- Ну, что... Баклан этот в кустах дрых, под утро холодать стало, - проснулся.
С бодуна не врубится: где и что. Вокруг не души. Шмоток нет. Кое-как до тракта
голиком добрался. Там его гаишники подобрали. Мент тогда ещё не озверевший был,
- до города довезли. Он после обеда на завод и припёрся. Извините, говорит,
опоздал. Все так на жопу и сели.
- Да, фигня, выходит, вышла.
- Фигня, не фигня, но веночки-то пригодились. Когда он маманю на вокзале
встретил, она на радостях и представилась, горемычная. Так-то. А вот Гошу
жаль... Схоронили значит, говоришь... Косяк какой-то... И, замечу, блядь, - не в
первый раз. Что-то, знаешь, - не нравится мне всё это... Гниль какая-то в
последнее время от Мякиша попёрла... Ну... Перетереть бы эту темку с пацанами...
А? Нужно-нужно... Я те говорю. Точно.
А Паша промолчал. О своём подумал. И нет, не стал огорчать Жеку тем, что уже
слышал эту его историю про псевдоутопленника от ста девяноста пяти человек. А он
слышал эту историю именно от такого количества людей. Причём, сто девяносто из
них говорили, что это произошло с их родственниками, друзьями и сослуживцами, а
пятеро несчастных утверждали, что эта беда приключилась именно с ними, при этом
били себя пяткой в грудь и зуб давали. Нет, Паша не стал огорчать Жеку. Лишь
горестно и со значением вздохнул:
- Да, такая вот с Гошей трагедия приключилась.
- Фильтруй базар, - вдруг неожиданно завёлся Жека, - не говори при мне такого
слова.
- Какого?
- Трагедия.
- Почему?
- Потому что - потому. В переводе с греческого, Паша, трагедия - козлиная
песня.
- Да ты что?!
- А вот то! Греки своим богам козлов в жертву приносили, при этом
песни-пляски всякие непотребные устраивали, - оттуда и пошло. В театр... А ты
сейчас Гошу с этими козлами... Вот откинется он с того света, - за козла-то в
момент ответишь.
- Ну откуда же я знал-то. А ты, кстати, сам, откуда об этом знаешь?
- Братками не рождаются...
- Ясно... А ты, кстати, не знаешь, отчего у Гоши такое погоняло-то было?
- Метроном-то?
- Ну.
- А он когда волновался, икать начинал. Причём, с постоянной частотой, -
рояль можно было по нему настраивать... Ты что, не замечал?
- Не-а... Вот, значит, оно как... Смотри, подъезжаем.
Свет фар высветил шлагбаум. Паша затормозил, Жека, прихватив кусачки с
гидрорычагом, вышел из джипа. Поверженная цепь упала в дорожную пыль, и он
отпихнул её ногой на обочину, как дохлую змею. Полосатая доска была тихо поднята
вверх.
Подъехали к объекту на цырлах. Двигатель глушить не стали, - всё
планировалось по-тихому и по-скорому.
- Паша, я туда, ты - на стрёме. Волыну приготовь на всякий.
- Давай- давай.
Пять-шесть минут - и Жека уже волочит, пыхтя, небольшой сейф. Из
металлического этого ящика грустно торчали беспомощные культяпки крепежа.
Приспособили добычу на заднем сидении. Аккуратно, чтобы обшивку не порвать. Вот
и всё. Можно было чалить. Паша снял с ручника.
- Стой, Паша, - прервал его манёвр Жека, и пояснил: - Кусачки в доме забыл,
мать твою! Я сейчас. А ты пока развернись.
- Зачем?
- Так будет круче.
Жека побежал назад, а когда вышел с инструментом, тут его и попытался
остановить крик, раздавшийся со стороны реки: "Стоять!"
- Кто там, бля, орёт? - наехал Паша на темноту.
- Сон, летящий на крыльях ночи, - услышал Жека не совсем то, что ответила ему
темнота.
А дальше закалейдоскопило.
Жека выстрелил на голос. На шум подтянулся Паша. В этот момент по ним вдруг
лупанули из ружья. Они ответили в унисон из двух стволов. Придурок отозвался ещё
два раза. И затих. Решили, что у гада подсос с патронами. Пашу дёрнуло
подсветить. На свет пашиного фонарика неожиданно саданули тульским дуплетом с
другой стороны, а потом вновь со стороны реки - немерено. Пашу переклинило. Что
фонарь нужно бросить, он не врубался. Тогда Жека схватил его за полу клифта и,
отстреливаясь, потащил к машине. Затолкал в салон, сам прыгнул за руль, и утопил
педаль газа.
- Что это было, - километров через пять, спросил Паша.
- В смысле?
- По мне стреляли раз десять и ... ни одной дырки... смотри, даже не
царапнуло.
- Бывает. Повезло тебе, Паша. Подфартило. Дело это рулеточное.
- Нет, это - не повезло. Это по-другому называется. Останови машину.
- Обалдел?
- Останови. Гал Дулмэ предупредил меня. Всё, Жека, завязываю я.
- С ума сошёл?
- Наоборот. Всё! Всё...Это знак мне был. Аминдынш газар - алтан шара наран,
шаража байна - ахманад дуунэршни хулеэже байна.
- Чего?
- Место смерти, Жека, - зольная пыль, место жизни греет золотое жёлтое
солнце. Всё! К своим я возвращаюсь.
- Кончай грузить. Ну налажали слегка, но не обсифлячились же. С кем не
бывает? Чего ради соскочить-то решил?
- Не понял ты ни хрена. Останови.
- Эко как тебя, Паша, торкнуло-то! Хорошо, что дальше? - остановил Жека
машину. - Что, Паша, люди-то скажут, когда узнают? Вон, скажут, идёт, скажут,
Павел не пожелавший остаться Савлом. Вот что, Паша, люди-то скажут.
- Плевать... Мне теперь всё равно. Передай папику и прощай, - Паша бросил
ствол на сиденье, вылез из джипа, и зашагал в обратную сторону.
- Так суками нас делает раздумье, и так решимости природный цвет хиреет под
налётом мысли бледным, и начинанья, взнёсшиеся круто, сворачивая в сторону свой
ход, теряют имя действия. Да к чёрту! - кинул ему в спину Жека и резко газанул.
Машина послушно рванула на запах города.
14.
Зотову снился Великий Писатель Земли Русской.
Писатель сидел, склонившись в сопящем молчании над чистым листом бумаги, за
широким столом из морёного беловежского дуба. Его седовласая борода окладистой
ниагарой пушисто падала под стол.
Вэпэзээр время от времени опускал левую руку вниз, оттягивал бороду и оголял
гладко выбритый вялый подбородок. Затем, в глубокой задумчивости своей, не
замечая присутствия постороннего, отпускал он бороду на волю, и та с тугим
шлепком возвращалась на место. "На резинке от трусов", - догадался Зотов.
Писатель вдруг, медленно с трудом подняв свою тяжёлую, наполненную плодами
многолетних раздумий, голову, остановил на незваном посетителе проницательный
свой взор и хорошо поставленным гулким баритоном спросил:
- Чего тебе, мой друг?
- Автограф, если можно, - подрастерявшись, ляпнул Зотов первое, пришедшее на
ум.
- Можно, - ответствовал добрый Писатель.
И обмакнул перо в чернила. Несколькими быстрыми штрихами на упомянутом чистом
листе нарисовал он дверь, а на двери табличку, и ужо на ней - поставил подпись
хитрым ажурным вензельком. Зотов с благодарностью, подобострастием и почтением
принял протянутый ему лист. И тут же взглянул на рисунок. Не удержался.
Рассматривая его, моргнул. И этого пустячка оказалось достаточно, чтобы
очутиться в двухмерном пространстве хорошо выбеленного, пахнущего хлоркою листа
перед нарисованной писателем дверью.
Не устояв перед мощной волной любопытства, Зотов толкнул её. Она со скрипом
приоткрылась. За дверью оказалась кабинет, всё пространство которого занимал
широкий дубовый стол. За столом, склонившись над чистым листом, сидел Великий
Писатель Земли Русской.
- Чего тебе ещё, друг мой? - спросил Писатель.
- Давно хотел спросить: чему нас может научить литература? - на этот раз
нашёлся Зотов.
- Не может ни чему, - ответствовал Писатель.
- Но как же так?!
- Что, друг, тебя смущает?
- Но разве книги не должны учить?
- Послушай, милый юноша, когда-то, - когда светило ярче солнце, - на свете
жило племя мудрецов. В причины явного и скрытого они имели доступ, благодаря
могучему пытливому уму. И, исчерпав действительность событий и предметов,
предначертали Путь Свершений для будущих неведомых племён. Всю мудрость
конвертировали в Книгу, где будничными ясными словами потомкам рассказали обо
Всём. Но высказанная мысль правдивой быть не может. Слова теряют суть, а Книга -
смысл. И, обратившись к Ней, мы видим фигу, и тени толкователей Её, давно
погибших в бесконечных смутах. Над Памятью владычествует Время. И в том
безрадостный Истории итог... Там, под обложкой, милый юноша, лишь буквы...
- Зачем же книги пишут?
- По меньшей мере, это ритуал, традиция и дань Великомудрым, по большей -
жажда заработать денег. Ведь книга, не являясь ни водой, ни хлебом, не может
утолить ни голода, ни жажды, а потому - есть роскошь. Излишество! А за
излишества здесь принято платить. Чего лукавствовать, - писатель суть стяжатель.
- Не более?
- Не более того.
- Но есть же те, кого смущает дух, кто мечется и пишет не за ради монеты
звонкой?
- Да, есть такие, кто пишет не за деньги, - за желанье хоть на мгновение, но
избранным прослыть. Так разве же Тщеславие не входит во мрачный свод Грехов?
Семи Грехов, семи падений смертных? Конечно, входит. В облике Гордыни. По мне,
Тщеславие премного хуже обыкновенной жадности людской. Писатель элитарный
помещает книгу в дурацкий Пантеон Понтов. И книга обращается в божка уродливого
в Храме Крутизны. А это есть Добро? Вот то-то. Литература по сему - базар, а
если не
...Закладка в соц.сетях
