Рассказы

      Михаил ПУХОВ Рассказы:
ВСЕ ЦВЕТЫ ЗЕМЛИ. ДВА ЛИКА ХРОНОСА. Картинная галерея. ОКНО В ФУТУРОЗОЙ. Спасение жизни. ОПЕРАЦИЯ "ПРОГРЕССОР". ЗМЕЙ ИЗ-ПОД ПРОСТРАНСТВА. Терминатор. Цейтнот.
МИХАИЛ ПУХОВ ВСЕ ЦВЕТЫ ЗЕМЛИ В конце прохладного коридора, рядом с лестницей, ведущей на верхние этажи, висела табличка "Директор института". Чернов толкнул дверь. В большом окне в просвете между деревьями на фоне неба золотились купола старинного храма. За столом у окна сидел человек в розовой рубашке и темных очках. Молодой, красивый, несимпатичный. Он неприветливо смотрел на Чернова. - Чем буду полезен? - Мне нужен директор. - Чем буду полезен? - повторил человек. Чернов с опозданием понял, что в комнате всего одна дверь - та, через которую он вошел. - Вы директор этого института?.. - Директора нет. Отпуска, никого нет. Лето, жара, вы понимаете. Я его заместитель. Моя фамилия Буняк, - представился он, не подавая руки. - Чем буду полезен? Чернов молчал. - Садитесь, - сказал Буняк. Чернов опустился в кресло для посетителей. Никакого дружелюбия в лице Буняка он не видел. - Работать? - спросил Буняк. Чернов молча смотрел на него. Такой молодой, а уже заместитель. Карьерист, вероятно. Впрочем, теперь все выглядят молодыми и карьеристами. Буняк ждал. - Нет, - сказал, наконец, Чернов. - Я космонавт. Я... - Не нужно. Я и так все знаю. Буняк щелкнул тумблером и теперь смотрел на не видимый Чернову экран. - Чернов Анатолий Васильевич, русский, год рождения 1996-й, профессиональный космонавт, покинул Землю в 2020 году, вернулся месяц назад. Вас, вероятно, предупреждали. Теперь каждый носит с собой биографию.
- Но я думал, это просто номер. Комбинация цифр, и ничего больше. - Верно, - усмехнулся Буняк. - Такие приборы, как у меня, установлены всюду. Он зарегистрировал ваш номер и передал его в Информарий, где хранятся данные обо всех гражданах Земли. Но ведь вы пришли не для того, чтобы я вам это объяснил. - Да, - сказал Чернов. Буняк ждал. - Я вернулся из трудного перелета, - сказал Чернов. - Для Земли рейс продолжался 200 лет. Те, кто нас провожал, мертвы. - Ясно, - сказал Буняк. - После возвращения меня поместили в специальный центр. Мне читали там лекции о технических достижениях человечества. - Ясно, - сказал Буняк. - По-моему, так всегда делают. - Из лекций я узнал, что современной науке доступны многие вещи, которые нам и не снились. - Не удивительно, - кивнул Буняк. - Целых два века. - Я узнал, что даже в области медицины достигнут значительный прогресс. Рак побежден. Неизлечимых болезней нет. Наука вплотную подошла к решению проблемы бессмертия. Буняк кивнул. - Еще я узнал, что найден способ оживления мертвых. Буняк молчал, пряча глаза под темными стеклами. - Я узнал, что этим занимаются здесь, в Институте реанимации, - продолжал Чернов. - Говорят, вы можете восстановить живое существо по самым ничтожным останкам. - Даже по окаменевшей кости, сказал Буняк. - Каждая клетка организма содержит информацию об организме в целом. Процесс реанимации по нашей методике распадается на два этапа. Самое трудное - реанимация клетки. Вторая стадия - окончательное восстановление организма. Этот этап требует много времени и энергии, но принципиально несложен. Первых мамонтов из тех, что живут сейчас в Антарктиде, мы воссоздали именно так. Буняк умолк. Некоторое время Чернов тоже молчал. Разговор уходил в сторону. Чернов сказал: - Мамонты. Не понимаю. Неужели нет более достойных объектов?.. - Что вы имеете в виду? - Людей, - объяснил Чернов. - Из лекций я пенял, что вы оживляете только вымерших чудищ. Это потрясло меня гораздо сильнее, чем сам факт. Или я ошибаюсь? Буняк молчал. - Я вернулся всего месяц назад, - продолжал Чернов. - Мне у вас многое не нравится. Вероятно, это естественно. Но когда вы воскрешаете мамонтов... Скажите, что я неправильно понял, и я уйду. Буняк снял темные очки. Глаза у него были усталые, вовсе не молодые. - Нет, вы все поняли правильно. Но для второго этапа необходимо колоссальное количество энергии. - Больше, чем для мамонтов?.. - С мамонтами было просто, - сказал Буняк. - Нам предложили реанимировать несколько особей, без различно каких. Самца и несколько самок. Люди - это другое дело. Поймите, что есть моральные проблемы, не имеющие с биологией ничего общего. Чернов молчал, глядя на далекие купола в окне за спиной собеседника. - С годами в клетках живого организма накапливаются необратимые изменения, - продолжал Буняк. - Для человека возрастной порог, за которым реанимация невозможна, составляет около тридцати лет. Если смерть наступила позже, мы бессильны. Но даже с учетом этого остаются миллиарды кандидатур. И возникает проблема выбора. Чернов молчал. - Массовая реанимация немыслима из-за энергетических ограничений, - продолжал Буняк. - Другие варианты отпадают. Этические проблемы значительно сложнее научных. Не думайте, что вы первый. Мы бессильны. Поставьте себя на мое место, и вы это поймете. - Нет, - сказал Чернов. - Вы, знаете обо мне не все. Ведь я вернулся один. Буняк ждал. - Нас было двое, - продолжал Чернов. - Полет в один конец занял пять лет. Планета, возле которой мы оказались, была окутана ядовитой, по нашим понятиям, атмосферой. Но на ее поверхности теплилась примитивная жизнь. Это все, что нам удалось установить сверху. Буняк внимательно слушал. - Как и другие звездолеты первого поколения, наш корабль не предназначался для посадки. На борту имелся десантный бот - одноместная ракета с ограниченными ресурсами. Как и предусматривалось программой полета, мой товарищ занял место в кабине бота, и мы расстались. Как вскоре выяснилось - навсегда. Что-то в лице Буняка изменилось. - Вероятно, вы догадались, что бот потерпел аварию. Но человек уцелел. Он проводил запланированные исследования и передавал мне их результаты. Когда поток информации пошел на убыль и когда окончательно выяснилось, что бот отремонтировать невозможно, мы попрощались, и я стартовал к Земле. - А он... - Да, - кивнул Чернов. - Помочь ему я все равно не мог. И нам обоим казалось, что это очень важно - доставить на Землю информацию о биосфере планеты. Да, это было самое важное. Буняк ничего не сказал. - Мы служили Земле, - продолжал Чернов. - Мне было нелегко, но поступить иначе я не мог. Сейчас, находясь среди людей, которых та информация вряд ли интересует, я смотрю на все по-другому. Но тогда нам казалось, что это единственное решение. Буняк молчал. - Теперь я смотрю на все по-другому, - повторил Чернов. - Вполне возможно, он уже тогда понимал, что так будет. Просто притворялся ради меня. И то, что я его бросил... - Не надо, - сказал Буняк. - Вам было труднее. Он был обречен, вы были бессильны. Чернов не ответил. Он смотрел в окно, в просвет между деревьями. - Тем, кто бессилен, труднее, - повторил Буняк. - Мы тоже бессильны. - Нет, я не согласен, - сказал наконец Чернов. - Я все понял, но я не согласен. Действительно, человечество нам ничем не обязано. Для Земли мой товарищ - один из миллиардов. Пусть так. Но ведь были другие.

- Кто? - Разве мало выдающихся людей жило на Земле во все эпохи, - сказал Чернов. - Людей, без которых наш мир был бы иным?.. - Не забывайте о возрастном пределе, - предупредил Буняк. - Не старше тридцати лет. - Все равно. Лермонтов, Галуа... Таких очень много. - Да, - согласился Буняк. - этом вся сложность. - Нет, - сказал Чернов. - Все равно их можно перечислить по пальцам. Дело не в количестве. Но вы... Вы... - Чернов запнулся, нужные слова были, но он не сразу смог их произнести. - Вы ничего не помните!..
Буняк ответил не сразу. Некоторое время он неподвижно сидел на фоне далекого неба, и в его глазах была усталость. Потом он поднялся. - Да, мы ничего не помним, - сказал он. - Пойдемте. Через полчаса они стояли на площадке, на вершине ажурной башни над сплошным океаном листвы. Каким образом они здесь оказались, Чернов не понимал - потерял ориентацию. Помнил только, как они долго куда-то шли по улице, похожей на парк. Под ними до горизонта простиралось зеленое море. Кое-где, как айсберги, возвышались глыбы домов. Над городом было много ветра и воздуха, по верхушкам деревьев бежали волны. Тонкая труба треугольного сечения уходила вдаль. Вдоль трубы на них надвигалось что-то стремительное, беззвучное. - Монор, - объяснил Буняк. - Монорельс. Теперь это основной общественный транспорт. Вытянутый вагон прошелестел мимо, не замедлив хода, оставив после себя угасающий порыв ветра. - Куда мы поедем? - Все равно, - усмехнулся Буняк. - По-моему, это безразлично. Новый вагон плавно затормозил у площадки. Его стенка исчезла, они перешли внутрь. Вагон тронулся и понесся над зеленой равниной. - Я могу знать, куда вы меня везете? - настойчиво повторил Чернов. - Вы считаете, что мы ничего не помним, - сказал Буняк. - И не хотите понять, почему мы не работаем на людях. Я помогу вам разобраться в этих вопросах. Чернов молчал., приглядываясь к пассажирам. Одни женщины, на вид совсем юные. Платья - недлинные. Женщины прикрывали колени пышными букетами, аромат незнакомых цветов пронизывал все. Вагон монора двигался быстро, иногда останавливаясь. - Не понимаю, куда им столько цветов? - сказал Чернов. - И когда они все работают? Полдень, но улицы заполнены гуляющими. Когда они работают - вот что мне непонятно. Вагон снова затормозил - на этот раз где-то за городом, станция, видимо, была конечной, и вагон монора остановился у самой земли. Девушки с цветами в руках спустились по легким ступенькам и шли теперь по узкой тропинке, изгибавшейся между лесом и полем. Буняк и Чернов немного отстали. Тропа поднималась, вверху шумели высокие сосны. В поле колосились злаки. - Сейчас лето, - сказал наконец Буняк. - Отпуска, я уже говорил. Не сердитесь. Подъем кончился. Тропа сделала последний поворот. Буняк остановился, а стайка девушек продолжала движение - туда, где на земле под высокими соснами лежала простая каменная плита. И рядом - Вечный огонь. - И вообще не сердитесь, - сказал Буняк. - Все трассы монора оканчиваются в подобных местах. Везде, где когда-то прошла война, земля смешана с прахом погибших. Из каждой ее частички мы могли бы возродить человека. Их десятки миллионов. Большинство почти дети. Они тоже ничего не успели сделать для человечества. Ничего, кроме самого главного. Вот о каком выборе идет речь. Теперь вы понимаете?.. Он умолк. Чернов тоже молчал. Представители разных эпох, они стояли плечом к плечу, а цветы неровными холмиками ложились на темный гранит, и девушки в розовых платьицах отходили с пустыми руками.
МИХАИЛ ПУХОВ ДВА ЛИКА ХРОНОСА Фантастический рассказ-парадокс Действительность, как известно, гораздо сложнее, чем можно себе представить. Во вселенной есть области, где многие знакомые нам физические законы не имеют никакой силы. Обитатели этих мест обладают удивительными, непостижимыми для нас свойствами. В одном из таких районов жил добрый волшебник, единственное свое призвание видевший в том, чтобы искоренять зло во всех его проявлениях. Волшебник всю жизнь боролся с несправедливостью, творя добро, и натворил его столько, что никакого зла в той части космоса, где он родился, не осталось, и волшебнику пришлось перенестись на другой край вселенной, дабы продолжать свое справедливое дело. В результате волшебник оказался рядом с Землей, и это естественно, ибо в противном случае мы ничего бы о нем не услышали. Волшебник не знал, как называется Земля, для него она была просто планетой, и он двигался над нею по круговой орбите, внимательно приглядываясь к ее поверхности и к разумным существам, ее населявшим. Не следует забывать, что волшебники не люди. Чтобы перемещаться в космосе, волшебнику не требовались ни летательный аппарат, ни дыхательное устройство. По виду волшебник напоминал человека, но только с первого взгляда Спереди и сзади он вы глядел одинаково, ибо черная оболочка, плотно его облегавшая, была универсальной она выполняла функции органов зрения, осязания, слуха и других чувств, нам неведомых. Несмотря на эти различия, волшебник сразу признал в людях разумных существ. На планете, над которой волшебник летел, то погружаясь в космический мрак, то возвращаясь к солнечному теплу, добро и зло распределялись примерно поровну, и это обещало ему много работы. Правда, было какое-то обстоятельство, сильно отличавшее Землю от его родины и других миров в той части вселенной, откуда волшебник прибыл. Но разобраться во всех деталях он не успел, потому что как раз пролетал над одним населенным пунктом, прямо над площадью, примыкающей к городскому парку, и его внимание привлекла группа людей, теснящихся у тела мертвого человека. Волшебник остановился на высоте 100 км над местом происшествия. Он столкнулся со злом в худшем его варианте - ведь и там, откуда он прилетел, не было более тяжкого преступления, чем посягательство на жизнь разумного существа. Вмешательство было необходимо, и волшебник начал спускаться - сначала медленно, потом все быстрее. Там, куда он спускался, было раннее утро (так ему показалось), и багровые лучи восходящего солнца лежали на мостовой и на лице убитого. Люди внизу расступались, освобождая место вокруг мертвого тела. Они будто чувствовали приближение волшебника, хотя он снижался бесшумно. Потом они подняли лица, увидели его и следили за его спуском. Он затормозил возле самой земли и встал на асфальт рядом с трупом. Валявшийся неподалеку пустотелый металлический прут сильно облегчал его задачу. Окружающие словно оцепенели. Волшебник тем временем действовал. В мирах, избавленных им от зла, он не раз встречался с убийствами. Он произнес беззвучное заклинание, и металлический прут, внешне оставшись тем же, превратился в магический жезл. Еще одно заклинание - и он задрожал, а потом сам прыгнул в руку волшебника. Потом труп, который был уже не совсем трупом, поднялся пошатываясь, открыл глаза, посмотрел на волшебника с выражением величайшего ужаса, но, повинуясь магической силе беззвучных слов, шагнул вперед, и волшебник коснулся жезлом его головы и сильно отдернул его назад, освобождая человека от вселившейся в него смерти. Процесс исцеления завершился. Воскрешенный, еще ничего не понимая, смотрел на своего избавителя с тем же страхом в глазах, только теперь более осмысленным, и вдруг рванулся в его сторону. Волшебник попятился, а выражение ужаса в глазах человека не исчезало, и было непохоже, что он собирается благодарить своего спасителя. Поэтому волшебник, продолжая пятиться (если к нему применимо это понятие - ведь спереди он выглядел так же, как сзади), ускорил шаг и скрылся, сжимая в руке магический жезл, в зарослях старого парка, примыкавшего к площади. Он затратил на заклинания много сил, и ему нужно было пере дохнуть, чтобы продолжать свое справедливое дело. Волшебник отдыхал в парке несколько часов, пока вдруг не понял, в чем все-таки заключается главное отличие мира, в котором он очутился, от его собственной родины. Поняв это, он пришел в отчаяние, потому что разница, которую он увидел, делала для него невозможным творить добро на Земле и вообще в этой части вселенной.

Особенность, обнаруженная волшебником, заключалась в том, что время в здешней части вселенной текло навстречу его собственному времени. Поэтому его только что совершенный благородный поступок выглядел совсем по-другому в глазах обитателей планеты, на которой он находился. Время людей текло навстречу времени волшебника, и поэтому действие для них происходило не на восходе солнца, а на закате, точнее, как в фильме, пущенном наоборот. Согласно показаниям многочисленных свидетелей, вышедших в этот вечер гулять на площадь, дело было так. Стояла тихая, теплая погода. Над деревьями городского парка, куда опускалось солнце, висело багровое зарево заката. Вдруг из парка, сжимая в ладони кусок водопроводной трубы, выбежал черный человек, на человека непохожий. Например, у него отсутствовало лицо - его голова спереди выглядела как сзади, представляя собою гладкий шар без всяких отверстий. Черный человек вклинился в толпу гуляющих и остановился перед одним из них. Тот попятился, потому что черный человек был сам по себе очень страшен. Остальных охватило оцепенение, и никто не успел пошевелить пальцем, когда черный человек ударил выбранную жертву по голове водопроводной трубой, и тот, кого он ударил, зашатался и упал навзничь. Черный человек бросил трубу на асфальт, а еще через миг оттолкнулся ногой от земли и взлетел, и быстро исчез в вечернем небе, почему и заподозрили его космическое происхождение. К тому же нашлись свидетели, показавшие, что они собственными глазами видели, как несколько часов назад черный человек с той же трубой в руках опустился прямо с неба в заросли парка, рядом с которым впоследствии совершилось убийство. В действительности добрый волшебник, спустя несколько часов во всем разобравшись, и пребывая в отчаянии от происшедшего, и понимая, что в обратном времени Земли его благородный поступок является тягчайшим уголовным преступлением, и не в силах что-нибудь изменить, покинул Землю, ибо на встречных потоках времени "дать" означает "отобрать" и все добро, которое он мог здесь сотворить, в наших глазах выглядело бы злом, а творить зло, даже кажущееся добром, он не умел. И волшебник немедленно оставил Землю, прихватив чудотворный жезл с целью выбросить его в Солнце, чтобы он там расплавился и сгорел, и никогда больше не мог служить орудием преступления. А подобранный кем-то кусок водопроводной трубы лежит сейчас под стеклом в местном краеведческом музее, снабженный соответствующим пояснением. Михаил пухов
      Картинная галерея.
Небо было пусто. Лега не проползла еще и четверти дневного маршрута, и ее законное место в зените занимала сейчас изогнутая полоска Бетона. Бледный серп естественного спутника Беты очень напоминал бы облачко, если бы не четкость очертаний. Настоящих облаков на небе, как всегда, не было, и ничто там не появлялось, хотя все сроки давно истекли. Подобным дурным приметам следует верить - даже древние узнавали расположение богов по расположению звезд и другим небесным явлениям. Другое дело, что глазеть на небеса бессмысленно. Эволюция наделила человека прекрасным зрением, но и слухом она его не обделила. А когда придет "Лунь" - примем как аксиому, что это все-таки случится, - грохот будет стоять такой, что даже камни на вершине Картинной Галереи услышат и, поколебавшись немного, не удержатся и покатятся сюда, вниз. Павлов перевел взгляд на шершавый гранит скалы, и вовремя, потому что рейсфедер, провисевший над карнизом почти сутки после вчерашнего ужина, начал изготовление новой ловушки. Некоторое время Павлов следил, как рейсфедер, аккуратно переставляя волосатые лапы, совершает челночные рейсы по выбранному участку скалы, кое-где оставляя после себя пятна черной смолы, запах которой должен завлекать местную живность на погибель. Конечно, невооруженным глазом Павлов не мог различить ни волосатых ног, ни черных блестящих капель, - выручало воображение. Вот через час, когда точки сольются в линии, а линии - в силуэт, надо будет внимательно рассмотреть творение рейсфедера в бинокль и сделать снимки, если это действительно что-то оригинальное. Бесполезно угадывать смысл телеизображения по первым строкам развертки, если всего их несколько тысяч. Ровная треугольная стена Картинной Галереи уходила в бескислородное небо Беты на добрую сотню метров, почти сплошь покрытая тщательно выполненными рисунками, которые составляли ее единственное отличие от других скал, в беспорядке торчавших из причудливого леса. Рейсфедеры не отличаются общительностью, и ближе, чем на километр, они друг к другу в обычное время не приближаются. И как только самцы находят самок в брачный период? Но никто никогда не наблюдал, как рейсфедер покидает насиженную скалу и отправляется в опасное путешествие через мстительный лес. А сейчас из леса, напоминающего склад колючей проволоки, появился Сибирин. Он подошел молча и остановился рядом с Павловым, похожий из-за скафандра на робота. - Ну как? - спросил Павлов. Он ничего не имел против своего напарника, но его раздражала привычка того молчать, когда от него ждут информации. - Ничего нового, - ответил Сибирин. - Связи опять не было. Павлов ничего не сказал. Ракетобус "Лунь" снабжал планетные отряды экспедиции всем необходимым. Если бы он появился с опозданием на одной из центральных планет, где люди ходят в шортах и пьют воду из родников, ничего страшного не произошло бы. Но группа Бета находится, можно сказать, на привилегированном положении. - Я разговаривал с Базой, - сказал Сибирин. И опять замолчал. - И что? - И ничего, - сказал Сибирин. - Вершинин стартовал с Альфы согласно графику. Полет проходил нормально. А потом он не вышел на связь. - И всё? - Ракетобус исчез уже где-то в нашем районе, - сказал Сибирин. - Радары с Базы обшарили все прилегающее пространство, но безрезультатно. А что они могли увидеть на таком расстоянии? - И там думают, что "Лунь"... - начал Павлов. - Нет, - сказал Сибирин. - Возможно, у них авария двигателя. - А почему тогда нет связи? - "Лунь" - фотонный корабль, - объяснил Сибирин. - Отражатель и антенна у него совмещены. - Ясно, - сказал Павлов. - Хотя постой. Если "Лунь" находится в нашем районе и если у них просто авария двигателя, они могли бы добраться до нас на боте. - Безусловно, - сказал Сибирин. - Но Вершинин оставил бот на Альфе. Их орбилет стоит на профилактике, и горит программа исследования экзосферы. - Вершинин добр, - сказал Павлов. Он помолчал. - А что они еще сообщили? - Они посоветовали нам переходить на режим экономии, - сказал Сибирин. - Они выслали беспилотный грузовик, самый быстрый. Он прибудет через две недели. - А мы не можем выйти навстречу? Каждая планетная группа имела в своем распоряжении небольшой четырехместный орбилет, предназначенный для исследования верхних слоев атмосферы. Иногда орбилет использовался для встречи с ракетобусом "Лунь" на низкой орбите. Это происходило обычно при смене состава группы или в случаях, когда посадочный бот "Луня" по каким-либо причинам не функционировал. Например, когда Вершинин оставлял его на Альфе. - На нашем-то тихоходе? - спросил Сибирин. - А что мы можем? В крайнем случае добраться до Бетона.

- Плохо, - сказал Павлов. - Две недели мы не протянем. - Что об этом говорить, - сказал Сибирин. - Чему быть, того не миновать. Глядишь, так и войдем в историю. С самого черного хода. Они замолчали. "Странно, что так трудно поверить, что через неделю тебя не будет, - подумал Павлов. - Все слова произнесены, все ясно, но воспринимать это как неизбежную реальность невозможно. Человек - великий логик, но в подобных обстоятельствах логика отступает на второй план, уступая место надежде. Возможно, это и к лучшему. Сейчас мы пойдем подготавливать материалы для тех, кто придет после нас, оформлять отчеты, излагать на бумаге последние мысли, писать прощальные письма и вообще делать все, что положено. Но поверить в это мы не поверим, пока не кончится кислород". - Кажется, один из нас в нее уже попал, - сказал Сибирин. Павлов повернулся к нему. Сибирин стоял, запрокинув голову, и смотрел в бинокль на вершину Картинной Галереи. Рейсфедер под карнизом исполнил примерно треть своего очередного шедевра. Различить чтонибудь на таком расстоянии было, конечно, невозможно. - Взгляни сам. - Сибирин протянул бинокль. На скале, как на фотографии, была изображена груда камней, бесформенных, кроме одного. Этот камень имел правильные полукруглые очертания и представлял собой на самом деле верхнюю часть головы человека в скафандре. Из-под щитка шлема блестели чьи-то глаза. Очередь носа еще не наступила. Иногда в поле зрения попадали волосатые паучьи ноги рейсфедера или его наспинный глаз, похожий на объектив фотокамеры. Рейсфедер входил в рабочий ритм. - Тогда это я, - сказал Павлов. - Он начал рисунок, когда ты еще не появился. - Разве это важно? - Механизмы восприятия у всех разные, - объяснил Павлов. - Для человека действительность - это кинофильм, цветной, объемный и так далее. Для рейсфедера это скорее ряд медленно проявляющихся и медленно сменяющихся фотопластинок. Во время работы запись не может ни исказиться, ни стереться из его памяти.
Сибирин кивнул. - Ясно. - Меня удивляет другое, - сказал Павлов. - Раньше он никогда не изображал людей. Почему это вдруг взбрело ему в голову? - Начинать никогда не поздно, - сказал Сибирин. - И не нужно приписывать животным человеческие мотивы поведения. "Что-то" может прийти в голову только человеку. - Спасибо за объяснение, - улыбнулся Павлов. - Пошли лучше к себе. Надо все привести в порядок, а ждать бессмысленно. Я наведаюсь сюда сделать снимки попозже. Некоторое время они шли через лес молча, внимательно следя за тем, чтобы ветви колючих растений не повредили защитную ткань скафандров. Потом Сибирин вдруг засмеялся. - Что с тобой? - спросил Павлов. - Я вспомнил теорию Пратта насчет рисунков рейсфедера. По спине Павлова пробежал холодок. - Тебе повезло, если она несостоятельна, - добавил Сибирин. Когда люди Пратта, высадившиеся в системе Леги век назад, впервые увидели наскальные росписи Беты, они потратили немало времени и сил на розыски разумных обитателей планеты, прежде чем удалось выяснить, что автором рисунков является, по земным понятиям, обыкновенное насекомое, а сами рисунки представляют собой просто ловушки для других представителей фауны. На скалах изображалась обычно мелкая живность, преимущественно летающая, и это дало Пратту основание предположить, что рейсфедер рисует в каждом данном случае именно то животное, которое хочет заполучить к себе в сети. Что намеченная жертва, видя издали свое увеличенное изображение, принимает его за другое существо своего вида, хочет познакомиться с ним поближе и заканчивает жизненный путь в желудке хищника. - Несостоятельна - не то слово, - сказал Павлов, хотя ему было неприятно. - Бесспорно, часто так и бывает. Но Пратт считал, что рисунки рейсфедера оказывают на обитателей Беты гипнотическое воздействие, что они обладают магической притягательной силой. А это уже весьма сомнительно. - Насколько я понимаю, обратного тоже никто не доказал, - спокойно сказал Сибирин. "Мистика, - подумал Павлов. - Человек странно устроен. Даже стоя на пороге неизбежной смерти, он боится всякой иррациональщины. Все суеверны. Глупо". - Даже при всем желании я не смогу подняться на Картинную Галерею, - сказал он. - Так что все это вздор. - Мир полон тайн, - заключил Сибирин. - Но мы не умеем их рационально использовать. Например, рейсфедер. Мы определили химическую формулу его смолы и приготовили лучший в мире клей. Не лучше ли было приспособить рейсфедера как своеобразный живой фотоаппарат? Ведь его рисунки необыкновенно точны.
- Верно, но ты не заставишь его рисовать то, что ты хочешь, - сказал Павлов. - А иногда он изображает вещи, которых вообще не существует. Оказывается, у него есть некоторая склонность к абстракции. - Что-то я о таком не читал. - Ты и не мог читать об этом, - сказал Павлов. - Сейчас я покажу тебе несколько фотографий. - Значит, тебя можно поздравить? - сказал Сибирин. - Определенно метишь в историю. Они приблизились уже к зданию станции, стоявшему на неширокой каменистой площадке среди леса. Станция была стандартная, двухместная, хотя при необходимости здесь могло разместиться и десятеро. Они подождали в тамбуре, пока давление выровняется. Потом, когда дверь отворилась, они сняли скафандры и вошли внутрь под купол. - Показывай, что ты там такое открыл, - напомнил Сибирин. - Сейчас. Купол станции был абсолютно прозрачен, только его восточный край был наглухо закрыт фильтром, предохранявшим не защищенные скафандром глаза от яркого сияния Леги. Прямо над головой парил узкий серп далекого Бетона. Павлов вытащил фотоальбом из ящика стола и открыл его на нужной странице. - Полюбуйся. С прекрасно выполненной черно-белой фотографии на них смотрело чудовище. Бесформенное, аморфное, бесхребетное, оно вытягивало неуклюжие щупальца, карабкаясь по странно гладким, лучистым, кристаллическим скалам, сверкающим зеркальными гранями. - Ты встречал на Бете что-нибудь подобное? - Нет. Хотя постой. Одна из предыдущих групп занималась здесь микробиологией. В их отчете есть очень похожие фотографии, - Сибирин засмеялся. - Но у рейсфедера нет микроскопа. Так что ты, видимо, действительно сделал открытие. Павлов медленно закрыл альбом и положил его на место. Потом он поднялся. - Эти рисунки я уже описал, - сказал он. - Делать мне больше нечего. Пожалуй, пойду сделаю снимки. Их ведь тоже надо описать. Сибирин внимательно на него посмотрел. - Знаешь что, - сказал он. - Все мы прекрасно понимаем, что это вздор. Что ты не сможешь подняться на Картинную Галерею, что рисунки рейсфедера не оказывают гипнотического воздействия на человеческий организм и так далее. Но мне будет спокойнее, если ты посидишь здесь. Я сам сделаю снимки. - Но мне здесь просто нечего делать. - Займись чем-нибудь, - сказал Сибирин. - Поработай пока на рации. Он пошел в тамбур. Павлов следил по контрольному пульту за его выходом. Потом повернулся к радиостанции и надавил клавишу с надписью "Местные линии". - Здесь станция Бета, - сказал он. - Станция Бета вызывает ракетобус "Лунь"... Он повторил эту фразу несколько раз, переставляя слова, потом выждал положенные пять минут, снова повторил серию вызовов, опять подождал пять минут, и еще столько же - на всякий случай. Потом он нажал клавишу с надписью: "Центр". С Базой, которая находилась на расстоянии миллиарда километров от Беты, двусторонней связи в обычном понимании быть не могло, потому что запаздывание радиоволн составляло порядка часа. Поэтому связь строилась на принципе "диалога глухих" - База постоянно передавала соединенные в одно целое сообщения для удаленных планетных групп, и это выглядело как обычная передача последних известий. Если радистам Базы требовалось ответить на чье-нибудь донесение, они включали ответ в очередную сводку. В других случаях содержание программы не изменялось. Павлов, включив радиостанцию, очутился, естественно, где-то в середине передачи, дослушал ее до конца, а потом с самого начала до того места, где он включился. Ничего нового по сравнению с тем, что передал ему Сибирин, Павлов не услышал. Тогда он выключил радиостанцию, потому что дверь тамбура отворилась. - Можешь меня поздравить, - сказал Сибирин, освободившись от скафандра. - Меня он тоже изобразил. Вот смотри. Павлов взял фотографию. Картина была написана тщательно, со всеми подробностями. На каменистой площадке среди валунов стоял человек в скафандре. Рядом сидел другой. Оба смотрели вверх, точно ждали, что из объектива невидимого для них фотоаппарата сейчас вылетит птичка. - Странно, - сказал Павлов. - Ты имеешь в виду ракурс? - спросил Сибирин. - Но он на нас так и смотрел - сверху вниз. Меня лично больше радует, что я теперь тоже вроде как попал в историю. - Странно, - повторил Павлов, глядя на фотографию. - Я что-то не помню, чтобы ты сидел. - Я действительно не садился, - сказал Сибирин. - У меня нет такой привычки. Это ты сидишь. Я вот он, стою. - Я? - сказал Павлов. - У меня тоже нет такой привычки. Кроме того, неужели ты не видишь, что это не мое лицо? - За скафандрами плохо видно, - сказал Сибирин. - Но на мое оно еще меньше похоже. - Ты прав, - растерянно сказал Павлов. Он смотрел на фотографию. Тот, кто стоял, был не он. А сидящий не был Сибириным. И у них обоих нет привычки сидеть на камнях под Картинной Галереей. Это были другие люди. Рейсфедер изображает действительность - когда это действительность - абсолютно точно. Ошибок он никогда не делает. Но другие люди не появлялись на планете уже четыре недели. Ни на самой Бете, ни даже в ее окрестностях.

- Послушай, - сказал Павлов. - У тебя есть портрет Вершинина? - Где-то есть. Зачем он тебе понадобился? - Тащи его сюда, - сказал Павлов. Он смотрел на репродукцию наскального изображения. "Как мало мы знаем о животных! - думал он. - Даже о тех, с которыми сталкиваемся ежедневно. Что мы знаем об их органах чувств? Сибирин сказал, что у рейсфедера нет микроскопа. А вдруг ему и не нужен микроскоп? Вдруг он может видеть микроорганизмы так же отчетливо, как мы видим себе подобных?.." - Вот тебе Вершинин, - сказал Сибирин. - А вот его штурман, Серов. Я захватил его на всякий случай.
Павлов смотрел на фотографии. Он слышал дыхание Сибирина, который разглядывал их через его плечо. Ошибки быть не могло. - Да, - сказал Сибирин после непродолжительного молчания. - Именно такое рациональное использование я и имел в виду. Но... Я понимаю, что сверху ему виднее. Что он мог увидеть их оттуда, незаметных для нас, если они приземлились за скалами. Но почему мы тогда не слышали, как они садились?.. Павлов ответил не сразу. "Так уж мы устроены, - думал он. - Мы невольно приписываем животным человеческие мотивы поведения, наши мысли и наши чувства. И то, что некоторые змеи реагируют на тысячные доли градуса, а птицы ориентируются по магнитному полю, ничему не может нас научить. Мы судим о животных с позиций антропоцентризма. И слишком часто ошибаемся". - Иди готовь орбилет, - сказал он. - А я пошлю радиограмму на Базу. Мы летим на Бетон. Он посмотрел вверх. В синем прозрачном небе парил узкий серп спутника, огромная каменная пустыня, воспринимаемая человеческим глазом как маленькое бледное облачко с четкими очертаниями. ? На блестящем свежей смолой рисунке, похожем на черно-белую фотографию, снятую в необычном - вид сверху - ракурсе, четверо стояли, обнявшись, на каменной осыпи рядом с искалеченным космолетом и смотрели в зенит, задрав головы. Рейсфедер, поставив последнюю клейкую точку, отполз под верхний карниз Картинной Галереи и стал ждать, когда летающие животные, которых он так хорошо изобразил, придут в гости к своим отражениям.
      Михаил Пухов, фантаст, а по образованию физик (счастливое сочетание!), родился в 1944 году, первый фантастический рассказ опубликовал в 1968 году, в 1977 году выпустил первый авторский сборник. Большинство его произведений переведено на языки народов СССР и социалистических стран. Мы помещаем здесь два рассказа из книги "Звездные дожди", над которой М.Пухов сейчас работает. МИХАИЛ ПУХОВ ОКНО В ФУТУРОЗОЙ Посветив фонарем, Климов нашел звонок. Никакой реакции. Он надавил кнопку снова и прижался шлемом к гладкой поверхности купола. Ничего не слышно. Заледеневший за ночь металл холодил даже сквозь мех скафандра. Спят они там? Безобразие. Климов опять нажал кнопку и не отпускал ее по крайней мере минуту, когда вдруг дверь тамбура сдвинулась, и в хлопьях воздуха на пороге появился человек. Несколько секунд он стоял неподвижно, задрав застекленное лицо к небу. Небо было и впрямь замечательное, усыпанное звездами сплошь. - Красота-то какая! - сказал человек с чувством, и стало ясно, что это действительно Николаенко. - Но вам, Женя, этого не понять. Вы человек черствый, и поэзия вам недоступна. - Доброе утро, Саша, - сказал Климов. - Нужно думать, ты звезды видишь впервые. - Точно! - обрадовался Николаенко. - Ведь они когда? Ночью, Женя. А ночью я сплю. Не надо ругаться, Женя. Разве мы куда-то торопимся? Они не прошли и десятка шагов, когда над невидимой головой Сфинкса возникла звезда ярче других. Она разгорелась, увеличилась, стала краем слепящего диска. Потом Солнце оторвалось от головы Сфинкса. Как всегда на экваторе, восход продолжался минуту. Миллион лет назад рассвет на Марсе выглядел по-иному. Но флюктуация солнечной активности привела к снижению температуры; облака исчезли, атмосфера частью вымерзла, частью рассеялась. В результате здешние зори рекордны по краткости. Марс почти лишен атмосферы и быстро вращается. Одна флюктуация - и такие последствия. Поверить трудно. Или правы те, кто связывает исчезновение атмосферы с деятельностью вымерших марсиан? К сожалению, следов марсиан нет. Их нельзя считать даже гипотезой, но когда смотришь на Сфинкс, не верится, что это работа ветров И по-другому относишься к рассказам Вильгельма Штоффа - единственного пока человека, побывавшего внутри Сфинкса. - Приффет, коммунисты! Штофф собственной персоной стоял на боевом посту, в скафандре и с микрокомпьютером в руках у фундамента будущей Станции и что-то высчитывал. - Привет капиталистам! Штофф опять оторвал глаза от компьютера, посмотрел недоверчиво. На шлеме блеснуло солнце. - Какой теперь капитализм? Фот раньше... Куда тфижетесь? - У нас выходной, - пояснил Климов. - Идем к Сфинксу, в пещеры. Проверять ваши данные, Вильгельм Карлович. - Проферяйт, - презрительно повторил Штофф. - При капитализм фы бы у меня поплясайт. Ффыход-ной...

Штофф опустил глаза. Разговор окончен, можно двигаться дальше. - Ф-фанатик, - сказал Климов. - Неужели он все придумал? - Вряд ли. Немцы врать не умеют. Тем более западные. Два года назад, когда выбирали место для строительства, кто-то предложил устроить поселок в пещерах внутри Сфинкса. Потом от идеи отказались, но Штофф по частной инициативе совершил вылазку. Вернулся " он с подробным планом лабиринта и рассказал удивительные вещи. Коридор, поднимающийся в голову Сфинкса, завершался просторным гротом, отгороженным от внешнего пространства гладкой стеной. Стеной не простой. Вначале сквозь нее ясно различалась равнина. Но она не была унылым каменным заповедником, как сейчас. Она была как миллион лет назад, когда Марс не потерял атмосферу. Над равниной синело небо, белели облака, сама она зеленела деревьями, над лесами и парками возвышались прекрасные здания, а в воздухе носилось множество марсиан. Это длилось несколько секунд, потом стена стала матовой, едва пропускающей свет. Штофф, естественно, предположил, что стена - это не просто стена, а искусственное сооружение, своеобразный хроновизор, созданный древними марсианами, чтобы хоть изредка заглядывать в прошлое. Некоторое время он ждал, но явление не повторилось. Тогда он повернул назад. Его рассказ выслушали недоверчиво. Через неделю с Земли прилетел архитектор Минский с проектом купольного поселка, очень дешевым, и о пещерах забыли. Начались будни, и даже сам Штофф ни разу не удосужился подняться пещерами к голове Сфинкса. - Странный человек, - сказал Климов. - Специалист прекрасный, но... Вот раньше, вот прежде, вот до... Всегда одна песня. - Естественно, Женя. Общественное сознание развивается. Мир не стоит на месте. Когда-то человек, совершая поступок, спрашивал себя: что сказали бы предки? Потом: что говорят современники? Наконец: что скажут потомки? Штофф - представитель прошлого, их надо прощать. Они миновали границу участка. Впереди лежали ночь и холод, тень Сфинкса. Скала выглядела зловеще: черный силуэт, окаймленный светящейся линией. Почему скалу назвали "Сфинкс"? Откуда на Марсе лев с человеческой головой? Вероятно, ветры, ваявшие статую, учились у фараонов. Если Сфинкса строила Природа, она подражала Разуму. Если Разум - он советовался с Природой. Солнце впереди поднималось, но люди шли быстро, и голова Сфинкса нагоняла Солнце. - Жалко мне Марс, Женя, - сказал Николаенко. - Ну, построим мы Станцию, дадим терроформистам энергию. Они восстановят атмосферу. Сюда ринется поселенец. Последнюю пустыню загадит. Разве не жалко?..
Вокруг воцарилась ночь. Сразу запылали фары на шлемах скафандров. Наконец их лучи уперлись в отвесное подножие Сфинкса. Его голова нависала на высоте километра. Они двинулись в обход каменного постамента.
У входа в пещеру остановились. С пригорка поселок строителей казался стадом больших черепах. Сплошные купола - защита от метеоритов и низких давлений. За поселком, на горизонте, тянулась гряда. Характерный рисунок - крепостная стена, украшенная башнями. Из-за стены выползла яркая звезда и начала восхождение по черному небу. - Фобос? - сказал Климов. - Скорее ТФС. Климов кивнул. Да, это станция терроформистов. Главная марсианская база - на Фобосе Но терроформисты, повторяя опыт Венеры, привели сюда собственную станцию, ТФС. Они одинаковы: и у Марса, и возле Венеры. Недалек час, когда такие же станции появятся в окрестностях близких звезд, чтобы подготовить для колонистов тамошние планеты. Терроформисты считают Марс и Венеру научным экспериментом, подготовкой к настоящей работе. Правда, после этого опыта земляне получат сразу две планеты, пригодные для человеческой жизни. Если бы и другие науки давали такой же выход!.. Они вступили в пещеру. *** - Тут развилка. - Лучи фонарей освещали каменный грот. В стенах темнели проходы. Один вел влево, другой почти прямо. Сверившись с планом, они свернули в левый коридор. Жутко было идти в темноте по неровному полу. Туннель постепенно сужался. Кроме дыхания - собственного и Николаенко, - Климов слышал в наушниках какие-то шорохи. - Откуда шуршит, Женя? - Эхо, Саша. Остановись. Они замерли. Но что-то шелестело еще минуту, потом затихло, и стал различим новый звук - журчание невидимого ручья. - Откуда вода, Женя? - Не знаю. Ничего не знаю. Подземный Марс. Здесь все по-другому. Неспроста думали построить поселок здесь. Поэтому и Штофф сюда ходил, не из любопытства... Дальше. Опять извилистые туннели, мертвая красота под лучами. Громадные сталактиты: о них Штофф тоже докладывал. Но начались будни, стало не до красот. И шорохи, шуршание в нишах. Что-то бегает там. Страшно, хоть и нет жизни на Марсе. Но ведь когда-то была. А теперь? Где-то нет, а здесь, в пещере?.. Дальше. Шорохи усиливаются. Жуткие шорохи. Из всех ниш, из всех нор, из всех ответвлений и тупичков. Кто-то шепчется в нишах, решая судьбу пришельцев. Тени минувшего? И вода будто льется. Откуда вода? Нет на Марсе воды. Но ведь раньше была? Теперь нет - на поверхности. А здесь, в пещерах?.. Дальше. Вновь темнота, уступающая лучам фонарей, яркая игра стен, шорохи, плеск невидимой влаги. И вдруг: - Выруби свет, Женя. Климов остановился. Черно - кажется, выколи глаз, ничего не изменится. Нет, не сплошная тьма. Впереди свет - совсем слабый. - Скоро конец, Женя. Они шли последний переход. Поднимались с выключенными фонарями по наклонному коридору. Чары пещеры угасли, исчезла игра блистающих стен. Кристаллы будто пропали, но свет победил, и они вышли в светлый каменный зал. Он был просторен. Позади в ровной стене зиял туннель, из которого они появились. Перед ними в такой же стене было другое отверстие, гораздо больше: дыра, заливавшая грот светом. За прозрачной стеной было синее небо с клочьями облаков. Внизу на сотни километров простиралась равнина, поросшая лесом, и редко среди деревьев возвышались строения. Одно колоссальное, что-то напоминавшее. Белый куб без окон, окруженный сиянием. Пейзаж был марсианский. Солнце обычного здешнего размера, и силуэт гор на горизонте тот самый, изза которого недавно выплыла звезда терроформистов. Пейзаж был живой: облака ползли, а среди деревьев и зданий вились крылатые фигурки. Живой марсианский пейзаж, отражавший другую эпоху. Люди смотрели: Штофф не солгал, у него не было галлюцинаций. Они смотрели на панораму: вдруг одна крылатая точка ринулась прямо к ним. Она приблизилась быстро: они увидели длинные серебряные крылья и глаза, совсем человеческие. Но уже на гладкой стене появилась сеть чужеродных пятен, потом цвет пропал, изображение стало тускнеть, как в телевизоре, когда падает напряжение. Через секунду перед ними осталась лишь поверхность каменного экрана, равномерно светившегося. Но метаморфозы не кончились: по камню вновь побежали пятна, изображение восстановилось, но небо теперь было черное, равнину покрывали купола поселка, слева угадывался фундамент Станции, а из-за горизонта вставала звезда - то ли Фобос, то ли ТФС. Просто прозрачная стена, и за ней настоящее. - Ты понял?.. Климов кивнул. Сияющий куб с предыдущего изображения был неотличим от макета, виденного не раз. На просмотренном куске далекой эпохи была Станция, заложенная сейчас. Они видели не прошлое Марса; за стеной было будущее после конца работ. И сделали эту стену, естественно, не марсиане. Вы ошиблись, Штофф. Окно в минувшее - вот что вы увидели здесь. Подвела интуиция, ориентированная в обратную сторону. Если привык оглядываться, станешь видеть прошлое всюду. Даже в будущем, которое строишь сам.

      СПАСЕНИЕ ЖИЗНИ
- Погодите, не делайте этого! - донеслось откуда-то сверху Юрий Воронцов отнял указательный палец правой руки от кнопки на левом плече скафандра и поднял глаза к ядовито-синему небу. К нему опускалось белое облачко, туманная оболочка, кокон, в котором кто-то сидел. Кокон приземлился и стал невидим, как бы растворясь в ядовитом воздухе. Его пассажир, оставшись без прикрытия, сразу направился к Юрию Воронцову. От человека он почти не отличался, лишь иллюминатор скафандра походил скорее на телеэкран с изображением человеческого лица. Впечатление усугублялось тем, что черты иногда начинали дрожать и смещаться, как в телевизоре, когда сбивается настройка. - Служба охраны жизни, - представился человек-инопланетец (языковой барьер для него, как видно, не существовал). - Мы занимаемся спасением жизни от несчастных случаев. Помощь подоспела, что называется вовремя. Посадить корабль, правда Юрию Воронцову удалось, но поднять его в космос теперь не смог бы никто. Изувеченный звездолет возвышался на фоне безрадостного ландшафта: ядовито-белые облака ядовито-желтое солнце и плесень на скалах, довершавшая однообразие пейзажа. Больше здесь не было ни чего, если не считать смертоносны: бактерий, которые нес в себе отрав ленный цианидами ветер. Положение было вполне безнадежным. Кнопка на левом плече, которую Юрий Воронцов собирала нажать, управляла забралом шлема. Надави он кнопку, ядовитый ветер и полчища смертоносных микробов тут же ворвались бы в скафандр неся с собой мгновенную смерть. Сделать так следовало, ибо ждать помощи было неоткуда. Но она по чему-то пришла. - От несчастных случаев, - по вторил инопланетец и задрал голову. Проследив за его взглядом, Юрий Воронцов обнаружил, что еще одно облако остановило свой бег и теперь снижается как аэростат, повинуясь незаметной команде инопланетца. - У вас хорошая специальность, - сказал Юрий Воронцов, чувствуя, как возвращается настроение. - Мне просто повезло, что вы оказались поблизости. - Повезло? Ошибаетесь. Мы контролируем всю Галактику. Наши посты есть во всех планетных системах.
- Неужели во всех? - Без исключения. - Странно, - сказал Юрий Воронцов. - Почему же я раньше ничего о вас не слышал? Ведь несчастные случаи происходят все время. - Вы заблуждаетесь, - самоуверенно заявил инопланетец. - Мы работаем эффективно. На моей памяти ни с одной жизнью ничего не случилось. Я сам спас их больше десятка. Нос инопланетца сдвинулся к уху, тут же, впрочем, вернувшись на старое место. Облако, похожее на аэростат, остановилось. Из его недр вынырнул объемистый красный куб и, в свою очередь, стал плавно спускаться, как бы держась на невидимом тросе. Он походил на жилой блок или на контейнер с тяжелым грузом. Красный куб опускался прямо на Юрия Воронцова, так что ему пришлось вскочить и посторониться. Камень, на котором он только что сидел, захрустел и рассыпался в прах. Инопланетец ткнул контейнер кулаком, и тот беззвучно раскололся на две половины, обнажив аппарат непонятного назначения. Освободившаяся красная оболочка по сигналу инопланетца тут же взлетела, скрывшись внутри застывшего в поднебесье облака. Оставшийся на земле аппарат представлял собой металлический цилиндр на массивной треноге. В одном из торцов цилиндра зияло отверстие диаметром с человеческий череп. - Отлично, - удовлетворенно произнес инопланетец. Он прошелся вокруг аппарата, встал на колени, заглянул под треногу. Потом поднялся, брезгливо стряхнул со скафандра налипшую уже плесень и развернул металлический цилиндр отверстием на Юрия Воронцова. В глубине цилиндра прятался мрак. Затем инопланетец ухватился за незаметную ранее рукоятку и с натугой ее потянул, из-за чего она удлинилась, почти упершись в грудь Юрия Воронцова. - Готово, - сказал инопланетец. - Самая надежная машина. Никогда не подводит. - И что теперь будет? - полюбопытствовал Юрий Воронцов. - Все будет в порядке. Если вы нажмете рычаг, одно ваше желание осуществится. - Любо, о желание? - усомнился Юрий Воронцов. - Зачем же любое? Исполнится желание, владеющее вами в данный момент. - Ну это всё равно, - усмехнулся Юрий Воронцов. - Здорово! Он загадал желание и положил ладонь на рычаг. - Не торопитесь, - сказал инопланетец. Его лицо задрожало, глаза разъехались в разные стороны. - Сначала я должен удалиться на необходимое расстояние. Юрий Воронцов снял руку с рычага и внимательнее посмотрел на инопланетную машину для исполнения желаний. Она напоминала какую-то музейную древность. Телескоп? Нет. Ракетный двигатель? Пожалуй. Но скорее что-то другое. По знаку инопланетца рядом с ним возникла полупрозрачная оболочка летательного кокона. Инопланетец ступил внутрь. Летающий кокон лениво двинулся вверх. - Эй! - крикнул Юрий Воронцов. - Погодите!.. Он вдруг понял, что загадочное устройство сильно смахивает на орудие, посредством которого в древности решали демографические проблемы. Кокон вернулся на землю. - Не получается? - заботливо спросил инопланетец. - Если вам трудно, я переставлю регулятор на меньшее усилие. Вот так. Но не торопитесь. Вы должны понимать, что наши желания не совсем совладают. Юрий Воронцов с нарастающим сомнением глядел на инопланетное демографическое орудие. - Вы действительно уверены, что эта штуковина исполнит любое мое желание?.. - А вы действительно разумное существо? - поинтересовался инопланетец. - Ясно, что никто не в состоянии удовлетворить все желания всех обитателей нашей звездной системы. Сколько, по-вашему, в Галактике разумных существ? Юрий Воронцов покачал головой; тут же ему показалось, что и демографическое орудие шевельнулось, отслеживая это движение. - Не знаю. - Очень много, - сообщил инопланетец. - Поэтому нас интересуют лишь желания, - имеющие отношения к нашей работе. Мы их фиксируем и по мере сил выполняем. Например, недавно вы пришли к решению, угрожавшему жизни. Естественно, мы не могли не вмешаться. - Какое решение вы имеете в виду? Рот инопланетца расширился до ушей, в лице все смешалось, и лишь минуты через полторы оно вернулось к нормальному виду. - Вы же разумное существо. Есть вещи, говорить о которых не принято. Но раз вы настаиваете... Несколько минут назад вы решили, извините за выражение, умереть. Ваше желание угрожало жизни... - Понятно. - ...поэтому я привез необходимое оборудование. Кстати, вам известно, сколько энергии стоит срочная доставка такого дезинтегратора? - Так это... дезинтегратор?.. - Называют по-разному. Дезинтегратор, уничтожитель, убиватель... Кому как нравится. - Значит, - сказал Юрий Воронцов, - если я нажму на рычаг, то... - Ваше желание осуществится, - кивнул инопланетец. - Но вы же собирались меня спасти! - Вас? Мы? - Инопланетец задумался. Черты его лица извивались как змеи. - Вы что-то путаете. Вопервых, это противоречит вашим желаниям, а смерть, извините за непристойность, - это личное дело каждого. Во-вторых, существ, даже разумных, слишком много. Спасение умирающих - дело самих умирающих. Извините еще раз. - И это - спасение от несчастных случаев? - Естественно, - кивнул инопланетец. - Ведь мы охраняем жизнь. В Галактике много жизней. В каждом мире она своя, и ей всегда что-нибудь угрожает. Вот вам, извините, вздумалось умереть. Ваше право, но какой способ вы выбираете? Самый варварский - открыв шлем скафандра. Значит, полчища бактерий из-под вашего шлема вырвутся на свободу, и местной жизни будет нанесен непоправимый урон. Возможно, даже, что она погибнет совсем. - Местная жизнь? - сказал Юрий Воронцов. - Местная жизнь, - сказал инопланетец. - Эта серая плесень? Или это... не плесень? - Почему же? Плесень, бактерии, микроорганизмы. Вы что-то имеете против? - Нет, - сказал Юрий Воронцов, - но как же так получается? Перед вами выбор. С одной стороны - разумное существо, человек, венец творения. С другой - какие-то микробы. Разве можно сравнивать? - Нельзя, - согласился инопланетец. - Что человек? Гибель отдельных существ, в том числе разумных, предусмотрена эволюцией. Каждая самостоятельно возникшая жизнь бесценна, потому что невоспроизводима. Нет бедствия ужаснее, чем смерть живого в масштабах целой планеты. По-моему, это очевидно. - И если я открою скафандр... Так вот в чем дело! - обрадовался Юрий Воронцов. - По-моему, я начинаю вас понимать. - Одного понимания мало. Нужно еще и действовать. Но что вы делаете вместо того, чтобы воспользоваться дезинтегратором, который не только исполнит ваше желание, но и убьет, извините, всю нечисть, сидящую под колпаком вашего шлема? Что вы делаете? Затеваете бессмысленный разговор. Вам не кажется, что он затянулся?.. Инопланетец шагнул к своему кокону. - Погодите! - крикнул Юрий Воронцов. - Я же не хочу умирать! Туманная оболочка вокруг инопланетца сгустилась, потеряла прозрачность. - Я хочу жить! - крикнул Юрий Воронцов. - Жить!! - Живите, - отозвался инопланетец. - Это ваше законное право. Кокон взлетел к облакам. Черное жерло дезинтегратора смотрело точно в лицо. Юрий Воронцов сделал шаг в сторону. Массивный ствол шевельнулся, держа его на прицеле, следя за каждым движением. - На помощь!!! - отчаянно закричал Юрий Воронцов. Минуту спустя инопланетец вновь стоял перед ним. - Зачем кричать? Я же сказал вам - живите. - Здесь? Но я... - Где угодно. Например, если вы улетите к себе, мы будем очень признательны. - Как же я улечу? - Юрий Воронцов показал на свой искалеченный звездолет. Инопланетец повторил его жест. - Вероятно, так же, как прилетели. - Вы что, смеетесь? Он же совсем, разбит. Управление, двигатель, даже обшивка. - А почему вы не хотите его починить? - Смеетесь? - повторил Юрий Воронцов. - Как же его починишь? Глаза у, инопланетца от этих слов полезли на лоб. - Вы не можете отремонтировать свой корабль?? Пойдемте посмотрим. Юрий Воронцов положил руку на стартовый рычаг. Инопланетец стоял вдалеке, среди скал, облокотясь на дезинтегратор. Все еще боялся, что землянин опять передумает. Корабль дрогнул и тронулся вверх. В обзорных экранах Юрий Воронцов как бы впервые видел планету, куда его занесла судьба. Видел ее синее, быстро темнеющее сейчас небо, белые облака, вровень с которыми он поднимался, и дикие скалы, уходящие вниз. Нет, это он улетал, остальное оставалось на месте - и небо, и облака, и скалы. И плесень на скалах - древняя жизнь с еще не изведанным будущим.

Михаил Пухов ОПЕРАЦИЯ "ПРОГРЕССОР"
Риц стоял в бытовом отсеке корабля между двумя большими параллельными зеркалами и придирчиво изучал свое новое тело, покрытое густыми рыжими волосами. Тело было точь-в-точь как на фотографиях: здоровое, сильное, увитое узловатыми мышцами. Никаких чувств, кроме восхищения, оно не вызывало, да и не могло вызвать. Зато теперешнее лицо нравилось Рицу гораздо меньше. Короткая жесткая шерсть, толстые губы, лба практически нет, туповатый взгляд узких глазок... Не лицо, а отвратная обезьянья морда без малейшего проблеска интеллекта. Клетка плачет по такой внешности. Утешало одно - до прибытия в пункт назначения никто этой мерзкой физиономии не узрит. Кроме Рица, на борту звездолета не было ни души. Рейс был секретным по-настоящему. - Тебе только что вручили диплом, - сказал Главный Разведчик на аудиенции неделю назад. - Уйми дрожь и внимательно слушай. Или послушно внимай - на выбор. Буду откровенен: мои болваны ни к чему не пригодны. Руководство Школы рекомендовало тебя. Здесь Риц согласно уставу опустил глаза к голубому стеклу стола и изобразил приличествующее смущение. Главный Разведчик продолжал: - Не стану скрывать, ситуация препаршивая. Атмосфера Галактики отравлена конкуренцией. Развелось жуткое количество сверхцивилизаций и этих, как их там... - Надкультур, - подсказал Риц. - Вот-вот, - кивнул Главный Разведчик. - Они вылезают неизвестно откуда, как грибы после дождя, но не в этом суть. С Великой Тайной их происхождения мы еще поработаем, но попозже. Чем они занимаются, эти вконец обнаглевшие галактические сообщества? Они, видите ли, осваивают вселенную! Они, не испрашивая ни у кого позволения, понаделали себе звездолетов и теперь вставляют нам палки в колеса. Окружают планеты кислородными оболочками, сажают леса, разводят животных, закладывают города, роют метро, строят зоопарки и детские ясли! Словом, безобразничают вовсю. Особенно усердствуют в этом так называемые земляне. - Мы проходили землян, - вспомнил Риц. - Они на редкость вредные и хитроумные типы. - Терпеть больше нет сил! - взорвался Главный Разведчик. - Это катастрофа! - Он обрушил кулак на голубое стекло и, успокаиваясь, добавил: - Мы обязаны протянуть кому-нибудь руку помощи, иначе нас обгонят!.. - И вопросительно посмотрел на Рица. - А если нас обгонят, мы окажемся сзади, - сделал логическое заключение Риц. - Верно, - кивнул Главный Разведчик. - То есть наоборот: мы этого не позволим. Открою один секрет. Во все концы бесконечной вселенной уходят наши славные корабли. Задача у них возвышенная: найти планету, которую можно взять на буксир. Энергии на это дело идет уйма. По идее в обмен мы должны получать информацию. Но ты никогда не догадаешься, что привозят мне эти болваны из-за рубежей нашей системы. - Отчего же, - возразил Риц. - Они привозят известия о сверхцивилизациях и надкультурах, которые окружают планеты кислородными оболочками, сажают леса, строят зоопарки и детские ясли... - Откуда ты знаешь? - насторожился Главный Разведчик. - Вот до чего, значит, дошло! Вместо того, чтобы добывать информацию, они ее разбазаривают... Меррзавцы! Ты помнишь, чем человек отличается от портрета? - Нет, - признался Риц. - Портрет сначала вешают, потом снимают. Человека - наоборот, - пояснил Главный Разведчик. - Но мне некогда этим сейчас заниматься. К счастью, мы получаем информацию не только из глубокого космоса, но и из не менее глубокого прошлого. Ведь там тоже сидят наши люди. Настоящие работники, а не нынешние бездельники. И они аккуратно посылают нам донесения. - Но как они ухитряются передавать нам свои сообщения? - И это лучший выпускник Школы! Точно так же, как мы посылаем донесения в будущее. Вся объективная информация, до последнего бита, ложится в сейфы секретных архивов и шпарит в будущее своим ходом, без всяких дурацких хрономобилей. Ведь ее можно прочитать и завтра, и через тысячу лет, и когда угодно. Самая надежная машина времени - это бронированный сейф. Понял? - Кажется, да, - промямлил Риц. - Но разве она не стареет? - Объективная информация? - Главный Разведчик расхохотался. - Стареют люди и механизмы, могут устареть взгляды, но информация - никогда! Истина или ложь, высказанные когда-то, останутся таковыми всегда, иначе вся формальная логика летит к чертям! Знаешь, что я обнаружил в одном из отчетов? Риц отрицательно мотнул головой. - Правильно, - усмехнулся Главный Разведчик. - Тебе и не полагалось знать. А теперь полагается. Все, кроме координат - как пространственных, так и временных. На самом краю Галактики наши люди наткнулись на планету, которая устраивает нас по всем статьям. Там нет сверхцивилизаций и надкультур, зато есть жизнь. Правда, туземные гуманоиды дикие, живут стадо-племенами в пещерах. Их всего-навсего тысяч двести. Тот, кто был тогда Главным, не обратил на отчет внимания, идиот. То есть молодец, - тут же поправился Главный Разведчик. - Он преследовал иные цели, тоже возвышенные. Но теперь другая эпоха, и мы начинаем операцию "Прогрессор". Сейчас ты со своим дублером направишься в биолабораторию, там вам дадут по морде. В смысле, подработают внешность под диких гуманоидов. Потом тебя посадят, - Главный Разведчик хихикнул, - на звездолет, отвезут в те края и посадят, - он еще раз хихикнул, - в какой-нибудь безлюдной местности. Для конспирации. Твоя задача: внедриться в ближайшее стадо-племя, в кратчайшие сроки пробиться в вожди и повести соплеменников к ведомой тебе цели. А точнее - к сияющим вершинам прогресса. - Зачем же к вершинам? - не понял Риц. - Это просто какой-то ужас! - воскликнул Главный Разведчик. - Да затем, чтобы твое стадо-племя воздоминировало над соседними, в перспективе - над всей планетой... А когда вся она станет цивилизованной, появляемся мы и берем ее на буксир. Теперь понял? - Да, - кивнул Риц. - Только... Наши люди побывали там-довольно давно. С тех пор прошло значительное время... - Ну? - нетерпеливо сказал Главный Разведчик. - Чего ты тянешь? - Насчет координат не проболтаюсь, и не надейся. - Вдруг за этот период туда просочилась какая-нибудь сверхцивилизация? - выпалил Риц. Главный Разведчик расхохотался: - Чему вас только учат! Каждый обязан знать, что у этих цивилизаций есть идиотский принцип: не вмешиваться в дела менее развитых планет. Очень правильный принцип, по-моему. - Он снова расхохотался. - И я навел справки: несколько тысяч веков туда не прилетал ни один посторонний корабль. Понял? - Да, - кивнул Риц. - Тогда приступай, - приказал Главный Разведчик. - Желаю удачи. Снизу надвигались сияющие вершины гор. Их покрывали льды и снега, кое-где торчали голые скалы. Звездолет мягко опустился в сугроб. Потом люк распахнулся, и Риц спрыгнул наружу. Грубую кожу ступней обожгло холодом. Дул пронизывающий ветер. Риц стоял на заснеженном склоне, круто идущем вниз. Справа громоздились утесы, слева лежала пропасть. Солнце совсем не грело. Синее небо дышало морозом. Температура была отрицательной. Риц обернулся к спасительному люку. Но люка позади него не оказалось, корабля тоже не было - только неглубокая круглая яма большого диаметра. Риц поднял взгляд. Размытое цветное пятно медленно уходило ввысь. Правая рука Рица автоматически нащупала узкий железный браслет на мохнатом левом запястье. Если нажать кнопку, звездолет тут же вернется. Но устройство одноразовое: сделать вызов сейчас - значит провалить программу, не начиная. Корабль растаял в синеве неба. Риц опустил глаза. Безлюдная местность ему не нравилась. "Что я буду пить? - думал Риц. - Где я буду спать? Что я буду есть?" - Ткур ба, - произнес он на местном наречии, в совершенстве усвоенном за неделю полета. - Ткур ткур. В переводе на нормальный язык это означало: "Мне холодно. Очень холодно". Диковинные слова странно звучали в разреженной атмосфере. Риц задыхался, воздуха не хватало. "Чем я буду дышать?" - раздраженно подумал он. Риц обхватил себя длинными волосатыми руками. Ладони утонули в густой рыжей шерсти. Спасибо специалистам, создавшим такую шкуру. И местным гуманоидам - за то, что они такие дикие и косматые. Окажись они поразумнее... Могучим усилием воли Риц заставил свой интеллект переключиться на другую тему. Тепло ли, холодно ли, но первая часть задания выполнена, пора выходить на ближайшее стадо-племя, чтобы в него внедриться. Но где они, потенциальные соплеменники? Один дикий гуманоид на тысячу квадратных километров... Где их искать? Только внизу - понял внезапно Риц. Там нет снега, а воздуха больше. Среди сияющих вершин соплеменников не найдешь. Риц побрел вниз, внимательно глядя под ноги, но все равно проваливаясь в снег по колено, иногда по пояс, порой даже падая. Правда, это его не смущало. В голове роились возвышенные мысли. "С Великой Тайной их происхождения мы поработаем позже", - сказал Главный Разведчик. А раз мы над ней поработаем, мы ее раскроем. Разгадаем секрет сверхцивилизаций и надкультур, которых когда-то не было, но которые вылезают откуда-то, как грибы... Неожиданно некий посторонний звук заставил его посмотреть вперед. Навстречу ему из долины поднимались двое. Это были высокие, двуногие и одноголовые разумные существа, облаченные в яркие облегающие комбинезоны. Верхнюю половину их чистых загорелых лиц прикрывали темные очки. Еще один гуманоид, детеныш, смотрел на Рица большими круглыми глазами из мешка на спине большого гуманоида. Они держали в руках короткие металлические устройства для рубки льда. Риц тяжело опустился на снег. Сомнений нет. Это они, земляне, те самые вредные и хитроумные типы. Мало, что они понастроили детских садов по всей Галактике. Информация все-таки устарела: они внедрились и сюда, в этот девственный мир. На планету, куда он прибыл с чрезвычайной миссией, которую он должен был вести к ведомой ему цели... "Несколько сот веков, - вспомнил Риц, - туда не прилетал ни один посторонний корабль..." Как бы не так! В его мозгу будто бы что-то щелкнуло. Когда-то, очень давно, здесь жили дикие гуманоиды, а сейчас обитают они, сверхцивилизованные земляне. И посторонние корабли сюда ни разу не прилетали. Значит, одни произошли от других - это бесспорный логический вывод. Вот и вся Великая Тайна, загадка сверхцивилизаций, которых когда-то не было, но которые окружают планеты кислородными оболочками, роют метро, строят детские ясли и зоопарки... И зоопарки. Риц попятился. Попытался попятиться, не вставая. Он будто снова был в бытовом отсеке между двумя большими параллельными зеркалами и видел свое голое тело, бугры узловатых мышц, свою плоскую волосатую физиономию с щелками крошечных глаз... Свою обезьянью морду. Он нащупал узкий браслет на левом запястье, надавил кнопку и не отпускал ее несколько минут, пока прямо перед ним не опустилось на снег размытое цветное пятно корабля, одетого маскировочным полем. "Великая Тайна, - думал он, пока корабль плавно возносился в быстро темнеющее небо. - Вот тебе и вся Великая Тайна..." И он повторял эти слова всю дорогу назад, повторял как молитву, даже когда снова и снова прослушивал разговор на незнакомом языке, перехваченный забортными микрофонами в первые миги старта, - единственную объективную информацию, которую вместе с разгадкой Великой Тайны вез он домой. ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Удивительно, Саша, вырвешься в кои-то веки раз в отпуск, а столько всего увидишь. И горы, и снежный человек, и НЛО... МУЖСКОЙ ГОЛОС. Да, Катенька. И у нас есть еще две недели! Как ты думаешь, не махнуть ли нам на Лох-Несс!.. Но Риц не понимал - он не знал этого языка. Его учили другому.

Михаил ПУХОВ
ЗМЕЙ ИЗ-ПОД ПРОСТРАНСТВА

1

- Вот и она, - сказал Гудков, даже не пытаясь скрыть свою радость. И, помолчав, добавил: - Правда, обещанных НЛО пока что не наблюдается... Пинчук кивнул. Тоже обрадованно - двое суток в скафандре, нелегко с непривычки. Судя по лицу, он сам заметил впереди растущую звездочку и теперь смотрел на экран видеолокатора не отрываясь. Именно на тот, куда следовало. Сам нашел нужный экран. Вот тебе и психолог. Наблюдательный, хоть и строит из себя детектива... Гудков оторвал глаза от цели и посмотрел на свои руки. Пальцы длинные, как у пианиста. Такими женщину бы ласкать, любимую. Только откуда ей взяться у рядового командира конвойного катера?.. Пальцы Гудкова лежали на клавиатуре пульта, управлявшего торпедными аппаратами и излучателями. Привычная реакция профессионала, рефлекс на сверкающую точку в экране переднего вида. Эх, Гудков... Усмехнувшись, он снял руку с пульта. Тот, естественно, был заблокирован. Впрочем, такую цель, как сейчас, не возьмешь ни атомной торпедой, ни антипротонами. Астероид рос на глазах. Двигатели безмолвствовали; казалось, катер подтаскивает к себе планетку на невидимом тросе, будто это неведомая рыбина, подцепленная в глубинах вселенной. Этакая пятнистая луна-рыба. Темные и светлые пятна укрупнялись, превращались в кратеры и возвышенности. Планетка действительно походила уже на Луну, только с неровным лимбом. Она угрожающе надвигалась. Естественно - настоящая Луна выглядит так с десяти тысяч километров. Она увеличилась бы схожими темпами, если бы скорость сближения превышала нынешнюю на два порядка. 100 километров в секунду!.. И на этой скорости они полторы минуты спустя врезались бы в Луну... - Берст врезался в Луну, - с подъемом сказал Гудков. - Хороший был космонавт. Вернее, был бы, если... Настроение у нею было просто отличное. Двухсуточный перелет закончен, поезд скользит вдоль перрона. Приятно выйти на сушу, ощутить под ногой камни... Он тронул рычаги тяги, тут же надавив педаль тормоза. Впереди полыхнуло пламя. На катер надавило спереди и одновременно справа. Ускорение малое, в полземного. Давление сбоку исчезло, когда неровный пятнистый диск отодвинулся вправо от курса. Теперь три минуты чистого торможения. - Что - если? Какой такой Берст? - искренне удивился психолог. - Когда случилось это... эта трагедия? - Да это цитата, - объяснил Гудков. Душа его пела. Еде полчаса - и конец. И двухмесячному дежурству, и этому перелету. - Цитата из Лема. Был такой писатель, тоже очень хороший... - Да, помню, - успокоившись, подхватил Пинчук. - У него, по-моему, есть рассказ о пилоте, который замечает в космосе странный объект и начинает его преследовать. А потом выясняется, что светящееся пятнышко появилось из-за дефекта аппаратуры, повлекшею за собой ряд эффектов. Объективно-субъективных, по современной терминологии... - Точно, - кивнул Гудков. - Аналогия с нашим смотрителем полная. Ведь так? Но давайте поищем его келью. - Он весело ткнул пальцем в лежавшую на коленях психолога толстенную папку с фотографиями, документами и другими бумагами. - Где она, по вашим источникам? Однако реакция Пинчука оказалась иной, нежели он ожидал. - Где-то там, - неопределенно показал психолог на растущий диск астероида. И вдруг засомневался: - Или, вы хотите сказать... Разве это, вы считаете, не Цирцея?.. Значит, так. Что-то внутри у Гудкова оборвалось, место радости заняла неприятная пустота. Адреналин - хорошо еще, что руки не затряслись. Ну что ж, на это следовало отложиться. Пассажиры, как известно, ни за что ответственности не несут... - Конечно, Цирцея. Но где координаты станции? - спросил он на всякий случай. - Карта астероида у меня есть, но на ней нет маяка. Это новый маяк, его поставили всего полгода назад. - Координаты? - искренне изумился Пинчук. Вокруг его серых глаз сжались морщинки, усы хищно оттопырились. - Голубчик, какая такая карта? Зачем? Я и не подумал ни о каких координатах. Ведь это же не планета. Просто крохотный астероид. Все видно, как на ладони гадалки. Планетка уже громоздилась над ними неровной каменной стеной. Двигатель вырубился, скорость упала до местной орбитальной. Дисплей выдал ее в удивительных для космоса единицах: 71 км/ч. Будто на иностранном языке... - На ладони? - повторил Гудков, подавляя раздражение и пытаясь сообразить, что тут можно придумать. Так вляпаться! Маяк у них не возьмешь, он направленный, не зная координат, не попадешь в луч. Связываться по радио поздно - слишком близко. Да и смотритель, скорее всего, не сидит на рации. Зачем? Он сейчас снаружи, встречает гостей. Эх, Гудков... Ничего, век живи - век учись, и нечего злиться. Сам во всем виноват... - На ладони? - уже спокойнее повторил он. - А вы знаете, что радиус этой "крошки" 15 километров? - Вот видите. Всего-навсего, - простодушно сказал Пинчук. Как обычно в таких случаях, Гудков почувствовал облегчение. Собеседник ничего не понимает, а ты способен все объяснить. Математика всегда успокаивает, даже самая примитивная. - Это четыре Джомолунгмы. Слыхали о такой горке? Знаете, сколько в ней квадратных километров?... - В Джомолунгме? - Да нет, в Цирцее. - Ну? - Тыщи три. - Надо же! - добродушно удивился Пинчук. - Вот бы никогда не предположил. - Посчитайте. Площадь поверхности сферы равна четыре пи эр квадрат. Вот и получается. Это, как бы вам объяснить... уже переход в новое измерение. - Никогда не задумывался, - беззлобно усмехнулся Пинчук. - Переход в новое измерение... Какая-то казуистика. Это было его любимое слово. Все для себя непонятное (особенно из области точных наук) он с детства привык считать казуистикой.

2

Они томительно медленно приближались к зданию станции. Или она к ним приближалась - все относительно в этом мире. Настроение у Гудкова было вновь далеким от боевого. Глаза слипались, и даже не потрешь кулаком, шлем мешает. Хотелось спать. Еще бы - вместо нормального финиша 15 часов кружения над планеткой на автомобильной скорости. А кто виноват? Только ты, и никто, кроме тебя. Эх, Гудков... Десять витков со сдвиг 10 километров, 15 часов непрерывного безмоторного парения, словно на планере в Гималаях. Кругом пустота, внизу - пусто. Конечно, никаких НЛО. Камни и камни. И как это смотрители маяков ухитряются годами жить в одиночестве, среди голых скал? Вот и начинают им мерещиться разные феномены. Объективно-субъективные, по современной терминологии. От длительной изоляции да от старости. Правда, здешний вроде совсем не из старых. Лет пятьдесят пять, судя по фотографиям: их у Пинчука полная папка. Рановато еще в лечебницу... Да, 15 часов полета. И пялься все время вниз, плюс следи за показаниями радаров. А тут еще Пинчук со своими вопросами. Иногда, правда, психолог дремал, откинувшись в кресле стрелка, но чаще бодрствовал и, естественно, любопытствовал. То ли действительно ничего не знал, то ли притворялся. Или производил тестирование. Профессионализм - великая вещь. Разве поймешь, что на уме у этих психологов?.. - Но почему мы тратим на оборот полтора часа? - недоумевал он. - Так медленно! За полтора часа спутник успевает обежать Землю. Но Земля-то гораздо больше! - Правильно. Только у нее и масса гораздо больше. - Ну? - Значит, больше и орбитальная скорость. Вот все и компенсируется. Период обращения зависит только от плотности, а она входит в формулу под знаком радикала. Знаете, за сколько спутник обегает Луну? - Нет. А за сколько? - Примерно за полтора часа. - Не может быть. - А Марс? - Ну? - За полтора часа. - Казуистика, - сказал тогда Пинчук. Сейчас они медленно летели сквозь пустоту к зданию станции, которое Гудков обнаружил ровно на первом витке. Не радаром, конечно, просто взял да увидел. Дело радара - небо, внизу он пасует. А глаза - наоборот... Блестящий металлический паучок среди однообразных камней - так станция выглядела сверху. Теперь она была гораздо внушительнее. По крайней мере, центральный купол оказался высотой метров шесть, от него и входного блока - головы "паучка" - к другим помещениям тянулись трубы-тоннели. Гудков мстительно посмотрел назад. Позади волочился Пинчук. Прыгуном психолог был никудышным, пользоваться газовым пистолетом он вообще не умел, и они летели сквозь пустоту в связке, как альпинисты, скрепленные пятиметровым фалом. Сохранять равновесие на буксире Пинчук тоже, очевидно, не научился, и болтался туда-сюда, словно воднолыжник, которого волокут за моторкой на тросе. Вдобавок он еще вращался вокруг всех своих трех осей, как гимнаст, выполняющий прыжок высшей степени сложности. Словом, человек-Олимпиада. Иногда во время этих спортивно-пространственных эволюций тело психолога, сместившись в сторону, открывало ландшафт Цирцеи. Там, далеко позади, примостился среди камней катер Гудкова, похожий отсюда на гриб-дождевик: толстая ножка силового отсека, прикрытая сверкающим в лучах Солнца шаром рубки управления. Гудков снова посмотрел вперед, по ходу движения. Там произошли перемены: здание станции сильно выросло, а рядом с входным тамбуром высилась фигура в скафандре. Смотритель радиомаяка "Цирцея" уже ждал их. Пока ничего о его внешности сказать было нельзя. Все люди в скафандрах выглядят одинаково. Даже женщины. Тем более с такого расстояния и когда не с чем сравнить, нет точного масштаба. Смотритель стоял неподвижно и ждал, когда они приземлятся с ним рядом. Так могло бы стоять и чучело. Значит, их появление не осталось незамеченным. Интересно, какие на маяках локаторы? Вряд ли хорошие. Впрочем, с камата наверняка дали радиограмму: так, мол, и так, едет ревизия, готовьте хлеб-соль. И хозяин астероида послушно оделся в парадную форму и вышел встречать дорогих гостей. А гости уже много секунд приближались к нему в осторожном горизонтальном полете: прыжок, который на Земле приподнял бы центр тяжести тела всего на метр, унес бы здесь человека на высоту Останкинской телебашни и длился бы минут пять. Но пилоты конвойных катеров, как и все космонавты, специально тренируются на такие полеты-прыжки - правда, без груза. На орбитальных базах проводятся даже соревнования по этому виду спорта. Профессионализм - великая вещь. Гудков знал, что новая коррекция газовым пистолетом не понадобится, хотя ему и мешал балласт массой в добрый центнер на привязи. Главное теперь было приземлиться помягче, без отдачи, которая погнала бы их в новый полет.

3

Едва они освободились в тесном тамбуре от скафандров, внутренняя дверь любезно распахнулась, впустив людей в узенький коридор. Смотритель маяка - его звали Михаил Кристофорович Штуб - летел впереди, указывая дорогу. Впрочем, обошлись бы и без провожатого: коридор узкий, прямой, освещение тусклое, по бокам люки наблюдательного поста, радиомаяка, складов и оранжереи, впереди - вход на жилую половину. Словом, отнюдь не лабиринт. Станция типа "Астрокупол -2М", совершенно стандартная. Их делают где-то там под Рязанью. Смотритель Штуб без скафандра оказался именно таким, как и представлял Гудков: лет пятьдесят пять, не больше. Но и не меньше. Лицо у него было мрачное, будто ему всю жизнь что-то сильно не нравилось. Или не понравилось в тот миг, когда он увидел их без скафандров. И первый вопрос-то задал не очень обычный: "Одни мужчины?". Помрачнел еще больше и тут же добавил: "Если говорить откровенно, что-то вы долго. Я, вы уже понимаете, в пятый раз выхожу". Впечатление, будто сидит на своем маяке и мечтает, что сию минуту к нему залетит какая-нибудь вечно юная Аэлита. Только об атом, будто, и думает. Старый гриб. Глаза голубые, но выцветшие, под ними мешки. Длинный отвислый нос. Впалые щеки. Типичная внешность для смотрителя астероидного радиомаяка. По крайней мере, именно так их изображают авторы фантастических комиксов. Но сейчас лица Штуба не было видно. Он плыл по воздуху впереди всех, отталкиваясь руками от выступов. За ним, подобно неопытному аквалангисту, тыкался в стены Пинчук, все еще переживающий по поводу того, как его волокли сквозь пустоту на привязи. Замыкал вереницу Гудков. Его тренированное тело плавно скользило в воздухе. Штуб толкнул дверь, и они без задержки - Пинчук, впрочем, по инерции сделал вынужденное сальто - влетели в гостиную. Освещение здесь было получше, чем в коридоре. Относительно яркое, на деле ни к черту. За иллюминаторами стояла ночь. Значит, пока они снимали скафандры в тамбуре, астероид успел повернуться на нужный угол. - Прошу к столу, - пригласил хозяин. Ничего по делу он услышать еще не успел и не знал пока, как себя повести. - Или, может, сначала отдохнете с дороги?.. Отдых был тем единственным, чего жаждал сейчас организм Гудкова, однако Пинчук, уже оправившийся от недавнего унижения, его опередил: - Спасибо, мы уже отдохнули. Сначала летели двое суток, потом здесь еще долго крутились. И отлично выспались. А вот перекусить бы действительно не мешало. - Наташенька, - распорядился хозяин, - собери покушать товарищам. Гудков вдруг понял, что их в помещении четверо. Даже рот у него приоткрылся от изумления. Казалось, она отделилась от стены. Небесное существо, как выражаются земные поэты. Личико худенькое, хорошенькое, загорелое. Волосы темные, длинные, глаза большие и синие. Такие были у Штуба, вероятно, лет сто назад, в ХХ веке. Сама вся тонкая, высокая, длинноногая. Лет около двадцати пяти. Значит, дочь. Надо же, у такого старою гриба - и такая дочь. И ведь похожа, вот что удивительно. Понятно даже, почему он помрачнел, увидав двух здоровых мужиков. Ревнует, боится за дочку. Боится, что уведут. Правильно, однако, боится... Гудков не смог сразу отвести от нее взгляд. Смотрел очень долго, секунды три с половиной. Наконец, она опустила глаза. "Дикарь, - ругнулся он мысленно. - Вести себя не умеешь. Что, девушек сроду не видел?" - Практика у нее на Марсе, - объяснил Штуб. Он перехватил долгий взгляд Гудкова и помрачнел еще больше, - Сейчас на каникулах, отдыхает. Там ведь, на Марсе, если говорить откровенно... Вы знаете обстановку. Одни мужики, голодные, как свора Змеев Горынычей... - Папа! - сказала Наташа, краснея. - Сейчас же перестань!.. - Очень приятно познакомиться, - вмешался психолог, стараясь сгладить неловкость и одновременно пытаясь отобрать у хозяина инициативу. - Пинчук, Николай Владимирович. Я главный психолог каравана малой тяги - "камата". Это такая штука, знаете ли, которая летает от Земли до Юпитера и обратно, - объяснил он Наташе, шевеля усами. - А это Гудков, мой пилот. Он так и сказал - "мой", будто представлял своего личного шофера. Или кого-нибудь в этом роде. Отомстил, словом. Гудкову стало смешно. Один - один. Будем считать, счет сравнялся. - Александр, - назвал он себя. - Командир конвойного катера. Это такая штука, знаете ли, которая уничтожает все метеориты, какие встречаются от Земли до Юпитера и обратно, - объяснил он, передразнивая Пинчука. Впрочем, Наташа на слова "мой пилот" никак не среагировала. Ее настроение изменилось мигом раньше, когда она услышала слово "психолог". Еще бы, звучит как "психиатр". Синие глаза стали испуганными, но она тут же отвернулась к автокухне. Лицо смотрителя Штуба еще более помрачнело. - Психолог? - вопросительно сказал он. - Почему же психолог? - И надолго сосредоточенно замолчал. Все уже сидели вокруг обеденного стола. Гудков привычно пристегнулся ремнем. Отметил, что Пинчук этого не сделал, внутренне улыбнулся, но советов давать не стал. Хватит советов, будем жить по законам джунглей и Ньютона. На столе появились стандартные бутерброды с сыром, кофе в маленьких изящных бутылочках. И сюрприз - большой алый плод величиной с хороший арбуз. Видимо, местное производство. Судя по всему, кроме размеров, томат. Настоящий сеньор Помидор... - Очень вкусно, - похвалил Пинчук, откусывая от предложенного ему ломтя. Да, он выглядел сейчас намного солиднее. И говорил соответственно, веско и очень значительно: - Оторванные от земной биосферы растения, как правило, приобретают самые невообразимые формы... - Да, - кивнула Наташа, постепенно успокаиваясь. - Хорошо растут. То ли почва такая, то ли свет, то ли тяжесть... Это с томатного дерева. На Земле и на Марсе они дают мелкие плоды, но очень помногу. А здесь за год - всего штук сто. Зато какие! - Точно, - подтвердил Пинчук, шевеля усами. Отрыв от глобального биополя неизбежно приводит к таким вот уродствам. - Он снова откусил помидор. - Отменные пищевые качества не должны вводить в заблуждение. Быть вкусным - в общем-то, извращение. Наташа опять смутилась. Конечно, с профессионалами нс поспоришь. Гудкову стало ее жалко: издеваются все над ребенком, нет бы сказать комплимент. Но промолчал. Не хватает еще ввязываться в гастрономически-астрономический диспут... - Я-то, если говорить откровенно, рассчитывал на бригаду физиков и биологов, - проговорил наконец Штуб. - Да. На большую, представительную комиссию. А вы... - А прилетел я, - немедля отозвался Пинчук. - Прилетел раньше всех. Там, - он показал вверх, - понимают, кого посылать. Физика - это разве наука? Не так ли, Наташенька? И, ради Бога, не огорчайтесь, Михаил Кристофорович. Мы же далеки от утверждения, что... Словом, никто вас ни в чем не подозревает. Современная психология - отнюдь не та убогая псевдонаука, какой она была еще в прошлом веке. Сегодня мы изучаем и такие феномены, как снежный человек, Несси, Великий морской змей, неопознанные летающие объекты. Особенно любопытно, когда они... - Но я... - попытался возразить Штуб. - Когда они наблюдаются в необычной для людей обстановке, - неумолимо продолжал Пинчук. - Например, за пределами необиологического поля. И, Михаил Кристофорович, нас интересует отнюдь не влияние на человека новых факторов, таких как невесомость или длительное пребывание в ограниченном помещении. Нет, дорогой Михаил Кристофорович! Гораздо интереснее, как влияет на него отсутствие привычных факторов - например, гравитации и свободы перемещения на значительных площадях... Современная психология значительно продвинулась в понимании проблем, связанных с освоением космоса. - Но я все-таки не понимаю, - снова попытался возразить Штуб. - Ваша наука куда-то продвинулась, но при чем здесь я? Я, вы понимаете, был не один. Да. Вот моя дочь Наташа, она тоже все видела. И она, Наташа, подтвердит каждое мое слово. Однако отобрать у Пинчука лидерство в разговоре было не так просто. Увидев, что девушка собирается что-то сказать, он предостерегающе поднял ладонь: - Вы абсолютно правы, Михаил Кристофорович. Никто, повторяю, ни в чем вас не подозревает. Есть основания полагать, что наблюдавшийся на Цирцее феномен относится к категории объективно-субъективных явлений, какие отмечались во все времена. Был, например, случай, когда так называемую шаровую молнию в разгар сильной грозы наблюдали одновременно во всех комнатах большого особняка... Пинчук, что называется, сел на любимого коня, того понесло и с каждой секундой уносило все дальше. Казалось, он читает лекцию перед аудиторией энтузиастов. Хозяин и девушка слушали внимательно, хотя вряд ли что понимали. Но с профессионалами не поспоришь. Великая вещь - профессионализм. Про Гудкова все забыли, это его радовало. Даже сон куда-то пропал. Возможно, от кофе - он опорожнил уже вторую бутылочку. Пусть так. "Мой пилот". Извозчик. Жрет помидоры. (Он действительно с наслаждением уплетал здоровенные куски). Чавкает, утирается рукавом. Сморкается в ладонь. Биндюжник, одним словом. Ему стало весело. Да, именно биндюжник. А они - хорошее общество. Интеллигентный, эрудированный психолог. Неуверенный в себе хозяин. Испуганная студентка Наташа. Понятно, жаль терять место, куда можно выехать на уик-энд. Этакую небесную дачу. Благодать может кончиться, а зависит это, они считают, только от Пинчука... - Таким образом, источником воздействия при объективно-субъективных явлениях служит внешняя, объективно существующая реальность, - говорил между тем психолог. - Или, как мы ее называем, внешняя среда. В то же время приемником такого воздействия может служить только психика человека или другого живого существа. Как мы говорим, внутренняя среда субъекта. Именно поэтому подобные процессы, как правило, не поддаются аппаратурной регистрации... - Но я, в данном случае... - попытался вставить Штуб. Пинчук махнул на него рукой: - Именно поэтому важны все подробности, Михаил Кристофорович. Предыстория пищи, которую вы употребили за завтраком, может сыграть не меньшую роль, чем, допустим, режим работы климатизатора в соседнем помещении. Пути тонкого взаимодействия внутренней и внешней среды настолько многообразны, что без комплексного подхода любая попытка ответить на произвольный вопрос не может кончиться ничем, кроме провала... Если бы было иначе, мое присутствие здесь потеряло бы всякую целесообразность... "Как говорит! - с восхищением подумал Гудков. - Самое удивительное, в его словах не так мало смысла, как кажется".

4

- Началось это почти ровно месяц тому назад, - рассказывал Штуб. - Не знаю, правда, смогу ли я что-то добавить к докладной записке, которую я составил и передач по инстанции. И, вы уже понимаете, совершенно не помню, что кушал в тот день на завтрак. А после завтрака проверял приборы в астрономическом отсеке. Это, если говорить откровенно, обычная ежемесячная профилактика. Да. Купол там совершенно прозрачный. Как и сейчас, была ночь. - Он ткнул пальцем в направлении иллюминатора. - Такая же великолепная, звездная ночь. Да. Я поработал немного, потом оторвался от аппаратуры, поглядел вверх... - Зачем и почему вы это сделали? - тоном комиссара Мегрэ спросил Пинчук, хлопнув ладонью по большому блокноту, который только что извлек из своей объемистой папки и раскрыл на чистой странице. Закон Ньютона сработал незамедлительно - психолог взмыл к куполу, нелепо болтая ногами. Наташа вскрикнула. Потолок отбросил психолога вниз. Гудков перехватил его над столом и усадил на прежнее место. - Вы пристегнитесь, - сдерживая улыбку, посоветовал он. - Очень здорово помогает. Пинчук затянул ремень и подозрительным взглядом обвел присутствующих. - Зачем и почему вы это сделали? - тоном ниже повторил он. - Я, конечно, отвечу, - сказал, помолчав, Штуб. Веселые искорки в его глазах угасли, лицо стало обыденно мрачным. - Но давайте сразу договоримся. Вы ни в чем меня не подозреваете, вы сами это признали. Я, конечно, вам верю. Но давайте с вами договоримся - не надо меня ловить. Вы хотите внести вклад в свою науку, и я, вы уже понимаете, с удовольствием вам помогу. Но только при этом условии. Мы с вами договорились? - Хорошо, Михаил Кристофорович, - сказал Пинчук, раздосадованный допущенной оплошностью. - Конечно, никто и не собирался вас... ловить. Но почему все-таки вы это сделали? - Ну, право, я затрудняюсь, - сказал Штуб. Он почувствовал себя увереннее, даже лицо выглядело теперь менее мрачным. - Впрочем, если говорить откровенно, меня что-то толкнуло. Да. Словно кто-то посмотрел мне в затылок. Я работал с приборами, и вдруг какой-то подсознательный импульс заставил меня посмотреть вверх... - Подсознательный импульс, - с удовлетворением произнес Пинчук и сделал пометку в блокноте. - Отлично. А вы говорите - к докладной нечего добавить. - В докладной записке, которую я составил и передал по инстанции, все это есть, - возразил Штуб. - Конечно, я мог выразиться недостаточно точно. - Понимаю, - мягко сказал Пинчук. - Продолжайте, пожалуйста, Михаил Кристофорович. - Хорошо, я продолжаю. Там, наверху, сначала ничего не было. Если говорить откровенно, я не увидел там ничего, кроме этого великолепного звездного неба. Да. И вдруг, совсем невысоко, прямо надо мной возникла светящаяся точка. - Вы уверены, что невысоко? Откуда вы это знаете? - Я ничего не знаю, но она очень быстро раздувалась. Не с Юпитер же ей было быть. Я понял, что она близко. Потом, все это великолепно зафиксировали приборы. - Приборы? - переспросил Пинчук, почему-то разочарованно. - Эти, что ли, радары? - Нет, радиолокаторы лишь отметили появление объекта, но дистанции не зафиксировали. И размеров. А вот оптические дальномеры - их на маяке три - сработали великолепно. - И что же они показали? - Около десяти километров. Это выяснилось сутками позже, когда я смотрел их данные. Да, ни больше ни меньше. Как и написано в докладной записке, которую я составил и передал по инстанции. - И это еще где-нибудь зарегистрировано? - с непонятной надеждой в голосе поинтересовался Пинчук. - Конечно. Все показания записываются на магнитную ленту. И с приборов, и с голоса, когда я что-нибудь говорю. - Хорошо, хорошо. Записи мы посмотрим потом. А что произошло дальше. - Дальше, вы понимаете, светящаяся точка росла. Я заметил, что это уже не точка, а светящаяся пульсирующая сфера с малюсеньким темным ядрышком. Вроде шаровой молнии. - А вы до этого ее видели? - Кого? - Так называемую шаровую молнию. - Но мы же с вами договорились - не надо меня ловить! - неожиданно возмутился Штуб. Пинчук поспешно сделал успокоительный жест. - Да, если говорить откровенно, то нет. Но довольно много читал... Интересовался. Я очень люблю различные загадки природы. - Много читали. - Пинчук сделал пометку в блокноте. - Ясно. И она что же, росла только за счет приближения? - Нет. Правда, невооруженным глазом это не определишь. Но когда я сутками позже смотрел данные дальномеров - а они сработали великолепно, - выяснилось, что размеры сферы действительно увеличивались. А расстояние оставалось приблизительно постоянным. Да. Достигнув предельного диаметра - около двенадцати метров - сфера начала деформироваться. Если говорить откровенно, она вытянулась, превратилась в длинный цилиндр. Он все время извивался. Будто громадная пожарная кишка или, как там ее, анаконда. - Или такая большая пиявка, - вставила тихонько Наташа. Она до этого сидела молча, подперев подбородок маленькими кулачками, и внимательно слушала, как ее отец изворачивается под допросом психолога. Отец оборонялся достойно, она уже почти совсем успокоилась и даже изредка, отвлекаясь, украдкой поглядывала на Гудкова. Что ж, "командир конвойного катера" звучит действительно несколько лучше, чем "мой пилот"... - А разве вы присутствовали при этом явлении? - с подозрением спросил Пинчук. - Нет, но я регулярно видела это потом. Папа говорит, что в первый раз было так же. - Да, она права; - подтвердил Штуб. - Объект сужался к концам и выглядел полупрозрачным светящимся червяком. Или пиявкой, только очень длинной. Как потом оказалось, ее длина была с полкилометра. - От! - не удержался Гудков. - А диаметр? - Как и раньше, не превышал двенадцати метров. Это, вы уже понимаете, выяснилось сутками позже, когда я смотрел данные дальномеров. - И она, вы творите, извивалась? - Да, почти все время. Извивалась и пульсировала, ни на мгновение не оставаясь в покое. У меня появилось впечатление, что это нечто живое... - Стоп, - сказал Пинчук, делая очередную пометку. - Это, по-моему, важно. Что значит - живое? Общепризнано, что всякая жизнь в открытом космосе невозможна. Почему вы решили, что наблюдавшийся объект имел... так сказать, биологическую природу? - Я, конечно, отвечу, - произнес Штуб. - Но мы же с вами договорились. Если вы действительно хотите во всем разобраться... - Конечно, конечно, - нетерпеливо махнул рукой Пинчук. - Мне просто интересно, Михаил Кристофорович. Почему это... эта пиявка показалась вам живой? - Ну, если говорить откровенно... - произнес Штуб. - Право, я затрудняюсь. Но она вела себя как живая. Что хотела, то и делала. - Вы видели когда-нибудь северное сияние? - внезапно спросил Пинчук. - Если говорить откровенно, то нет. Я, вы уже понимаете, никогда не бывал за полярным кругом. - А морской прибой? - Конечно, видел, - заявил Штуб. - Но мы же с вами... - Разумеется. Но волны вам никогда не казались живыми? Не беспокойтесь, Михаил Кристофорович, это обычный вопрос. - Да, если говорить откровенно, то нет. - А эта штука казалась? - Я уже говорил, что казалась. Да. Это специально подчеркнуто в докладной записке, которую я составил и передал по инстанции. - Ну ладно, - Пинчук сделал очередную пометку. - Отлично, поехали дальше. Вы сказали, что у сферы было темное непрозрачное ядрышко. Когда сфера вытянулась, что с ним произошло? - Оно тоже вытянулось, да. Но... Когда эта штука извивалась, непрозрачная центральная струна тоже извивалась, змеилась. Но при этом еще и пульсировала - в некоторых местах становилась очень тонкой, иногда вообще распадалась на ряд отрезков разной длины... Превращалась в извилистую пунктирную линию. - И сколько это продолжалось? - Это змеение? Мне, если говорить откровенно, сначала показалось, что очень долго. Но когда я сутками позже смотрел данные дальномеров, выяснилось, что всего минут пять. А потом все это, вы понимаете, повторилось в обратном порядке. Вся эта кишка начала очень быстро укорачиваться и превратилась в первоначальную сферу. А в полусотне метров от нее появилась вторая точно такая же. - Что значит точно такая? - Мы же с вами договорились, - укоризненно мотнул головой смотритель. - Она, вы уже понимаете, внешне выглядела точно такой же. И все фазы ее развития в точности повторяли эволюцию первой сферы. Да. Она тоже была вначале светящейся точкой, а потом разрослась в полупрозрачный шар с темным ядром. - И это происходило на прежнем расстоянии от вас? - Да. Так показали данные оптических дальномеров. Потом вдруг появилась третья такая же сфера. - И все они лежали в одной плоскости? - спросил Пинчук, видимо, что-то вспомнив. - Да, - пожал плечами Штуб. - Мы же с вами договорились. Естественно, любые три точки всегда лежат в одной плоскости. Ведь через любые три точки всегда можно провести плоскость. - Помните задачку про трех мух, Николай Владимирович? - спросил Гудков. Ему опять стало весело. - Замечательная задачка. Три мухи сидят на столе и с интервалом в секунду взлетают, все с разными заданными скоростями. Спрашивается - через какое время все они снова будут находиться в одной плоскости?.. Он непроизвольно рассмеялся. - Голубчик, да забудьте вы свою казуистику! - недовольно произнес Пинчук. - Нам нельзя отвлекаться, мы заняты важным делом. Просто, мне кажется, Михаил Кристофорович, в своей докладной вы специально подчеркивали это обстоятельство. - Не совсем так, - возразил Штуб. - И пример с мухами представляется мне вполне уместным. Другое дело, в докладной записке, которую я составил и передал по инстанции, указано, что все вновь появлявшиеся сферы тоже лежали в той же плоскости. И даже почти точно на той же прямой. И четвертая, и пятая, и шестая. И, вы уже понимаете, все остальные тоже. Потом, конечно, они принимали и более сложные конфигурации, кружились в своеобразных пространственных хороводах. Это зафиксировано великолепно сработавшей аппаратурой. А потом все они исчезли. - Вот как? - Да. Но если говорить откровенно, это происходило в обратном порядке. Как будто весь процесс записали на объемное кино, а потом пустили пленку в противоположную сторону. Но пока шаров было много, они вели себя как единое существо. - Простите? - Ну, мы же с вами договорились, что кишка, когда она вытянулась, казалась живой. Теперь, когда она каким-то образом превратилась в вереницу пульсирующих шаров, мне казалось, что она все еще остается единым целым. Той самой "пиявкой", которая была вначале. - Почему той же самой? - Но мы же с вами договорились, - укоризненно произнес Штуб. - Длина вереницы, правда, была раза в полтора меньше, но диаметры сфер постепенно уменьшались к ее концам... Да. Если творить откровенно, то и извивалась она точно так же. Продолжалось явление, как показала аппаратура, часа полтора, потом шары исчезли в обратном порядке. А спустя 98 часов все повторилось. И теперь повторяется каждые 98 часов. Вот и все, если творить откровенно. - А что можете добавить вы, Наташенька? - спросил Пинчук после непродолжительного молчания. - Ничего. Папа все рассказал точно. Я не присутствовала при первом явлении, но на всех остальных была.

5

- Ну, голубчик, как вам вся эта казуистика? - поинтересовался Пинчук. - По-моему, любопытно. А что? - Я, признаться, разочарован, - сообщил психолог. - Мы с коллегами ожидали более или менее типичного наблюдения НЛО, а здесь... Он недовольно махнул рукой и заколебался вместе со своим гамаком. - А что все-таки здесь? - Пустое, - сказал психолог. - Когда этот Штуб начал рассказывать про подсознательные импульсы, я было обрадовался. Подсознательные процессы очень часто предшествуют объективно-субъективным явлениям. Но, скорее всего, тут имеется другое, более тривиальное объяснение. Он замолчал. Они лежали в гамаках в комнате для гостей, практически невесомые. Они только что забрались в гамаки, чтобы, наконец, отдохнуть, но вся усталость Гудкова куда-то пропала. Спать совсем не хотелось. Вероятно, из-за кофе. Кофе было выпито много, чудесного бразильского кофе. - Но ведь от рассказ, насколько я понял, полностью соответствует докладной, - сказал Гудков. - Докладной записке, которую он составил и передал по инстанции. - В том-то и дело, голубчик, - вздохнул Пинчук. - Я-то надеялся на другое. Правда, докладную я читал не очень внимательно, только просматривал. Уповал на субъективный фактор. А у него, оказывается, все записано на магнитную пленку! - Чет же здесь плохого? - Все сразу становится тривиальным, - объяснил Пинчук. - НЛО, который фиксируется радарами! Какой там НЛО! Просто метеоритный рой. Подумаешь, невидаль!.. - Да непохоже на рой, - сказал Гудков. - А вы, голубчик, откуда знаете? - удивился Пинчук. - Вы же, по-моему, не астроном. Ну, если даже не метеориты, значит, остаток кометы. Да мало ли! Главное - в рассказе этого Штуба просматривается система. А при нормальных объективно-субъективных явлениях никакой системы не отмечаешься. На мой взгляд, система - признак ненормальности. - Но точные науки... - попытался возразить Гудков. - Точные науки, - презрительно произнес Пинчук. - Голубчик! Сплошная казуистика эти точные науки. Давайте-ка лучше спать. Утро вечера мудренее. - Давайте, - согласился Гудков. - Завтра все станет окончательно ясно. Причем лучше бы встать пораньше. Ведь Штуб говорит, что при появлении этой штуки бывает разброс плюс-минус полчаса. - Еще и этот разброс, - недовольно пробурчал Пинчук. - Очень оригинальная система. Какой-то плюс-минус... - А что вам не нравится? Пинчук шумно заворочался в гамаке. - Да вы, голубчик, сами прекрасно знаете, что для периодических явлений характерна именно строгая периодичность. Солнце, скажем, встает себе и встает в одно и то же время. Парапсихологические явления, наоборот, свободны от всякой периодичности. А здесь какой-то плюс-минус. - По-моему, вы не правы, - не согласился Гудков. - Многие астрономические события повторяются, но без явной периодичности. Например, солнечные затмения. Просто в космосе мною разных периодических явлений, и они накладываются друг на друга. Происходит суперпозиция, начинаются биения... - Суперпозиция, биения... - недовольно повторил Пинчук. - И где это вы, голубчик, поднахватались такой казуистики?

6

- Оно, - с облегчением сказал Штуб. Пинчук вскочил на ноги, придерживаясь за скобу (опыт - дело великое!), задрал лицо к небу. Гудков тоже посмотрел вверх, однако вставать с полу не стал. Просто чуть откинулся назад для удобства. Они уже с час сидели втроем в астрономическом отсеке "Астрокупола". Обещанный срок миновал, даже с учетом разброса. Наташа сюда не пошла. "Мне надо в другое место". Волновалась, ломала пальцы и грызла ногти. Волновался и Штуб-старший. Правда, старый гриб не показывал виду, ногтей не грыз. Пинчук был, как и вчера, невозмутим и преисполнен собственной значительности. А Гудкову было просто интересно. Глазеть на них обоих, да и на небо. Его-то брать не собирались, сам напросился. И... - Вот уже и оно, - повторил смотритель радиомаяка Михаил Кристофорович Штуб торжественно и облегченно. Все смотрели, куда он показывал. Лицо Пинчука изменилось, перестало походить на лицу детектива. Парадокс - именно в тот момент, когда появился преследуемый. Светлая точка, на которую показывал Штуб, возникла совсем близко - казалось, сразу же за прозрачной крышей астрономического отсека. Она быстро росла. Гудков поглядел на дисплей дальномера. Естественная реакция профессионала. У себя на катере он привык к светлым растущим точкам. Там это были метеориты. Когда они появлялись, их следовало уничтожать. Для этого нужно было знать их координаты в обоих мирах - в обычном и в пространстве скоростей. Дальномеры на Цирцее стояли совсем другие. Совсем не такие, как в кабине его катера. Здесь на дисплей выводились только пространственные координаты объекта. Конечно, потом, по записи, можно восстановить и скорости. Только это не очень надежно, вычислять скорости по координатам. Производные всегда плохо вычисляются. Да и ждать долго. "Часа полтора"... Гудков несильно оттолкнулся ногой и плавно, на ходу опрокидываясь навзничь, вылетел в коридор. Никто, кажется, этого не заметил. Штуб и Пинчук смотрели вверх, задрав головы. Будто можно что-нибудь увидеть так, простым глазом. И как может Пинчук за раз рассмотреть больше, чем обнаружил за месяц профессионал-наблюдатель Штуб? А все, что заметил смотритель, есть в докладной записке, которую... Гудков потянул на себя внутреннюю дверь тамбура. Там, внутри, стоял человек в скафандре. Так. "Мне надо в другое место". Знала, что он поторопится сюда. Вычислила его действия, его реакцию. Молодец, Наташа. Лучшие психологи - женщины, кем бы они ни работали... Она держала в руках еще один скафандр и протягивала ему. Его собственный скафандр с личным номером. Других скафандров в ее руках не было. Знала, что будет один. Ах, какой молодец... Гудков натянул скафандр, застегнул молнию на груди. Быстро, но без спешки. Опустил на голову пнем. Она уже открывала внешний люк. Воздух со свистом рванул в пустоту. Этакий микровзрыв. Теперь внутреннюю дверь не откроешь никакой силой. Ничего, пусть глазеют на небо изнутри. Все равно в кабине только два места... Придерживаясь за край дверного проема, Гудков шагнул наружу. Звездная ночь, но вот он, катер, освещен нацеленным на нет прожектором. Кто включил прожектор? Ясно, кто. Все предусмотрела. Он сильно оттолкнулся нова от края проема и полетел к катеру. Попал в невидимый луч прожектора, весь засиял. Его тут же накрыла тень девушки. Она догнала его, пролетела совсем близко, вышла вперед. Стройная даже в скафандре. Не все люди в скафандрах выглядят одинаково, понял он вдруг. Летела впереди, тоненькая, стройная, длинноногая. Луч сверкал на ее одежде. Быстро идет, уверенно. Долетит без коррекции. Молодец. Тренировка, великая вещь... Наверняка бывала на Фобосе. Его собственная тень на нее не падала, шла мимо. Впрочем, у него уже вообще не было тени. Он погрузился в темноту, шел вне луча. И, следовательно, летел сейчас не к катеру, а чуть мимо. Ничего, дело поправимое... Он достал газовый пистолет. Она уже подлетала к катеру. Он выстрелил назад не глядя. Никого там нет, просто не может быть. Он снова вплыл в луч, скафандр засверкал. Она ждала его, крепко ухватившись за шасси катера. Он подплывал к ней прямо, протянул руку. Она протянула свою. Их ладони встретились. Рука девушки была сильной, легко погасила инерцию его движения. Сама она даже не сдвинулась с места. Он отнял руку, взялся за затвор люка. Крышка легко откинулась: и внутри, и снаружи - вакуум. Он пропустил Наташу вперед, нырнул следом за ней в темноту кабины, закрыл за собой люк. Теперь они были здесь, у нет дома. Она уже пристегивалась в кресле стрелка, в котором только вчера сидел психолог и которое целых два месяца до этот пустовало. С ума сойти. Он занял свое место, дал наддув кабины, врубил аппаратуру и пристегнулся. И посмотрел на часы. Всего две минуты назад он еще скучал в астрономическом отсеке. Неплохой результат, хотя и не рекорд... Он отстегнул шлем, откинулся в кресле. Наконец-то начиналась работа. Его работа, в которой он был профессионалом. Цель он нашел сразу. Светящаяся точка заметно раздулась, стала светящимся шаром с темным ядром в центре. Не только потому, что прошли уже две минуты. Она раздулась не сама, ее увеличили видеолокаторы. Они взяли ее сразу, как только включились. Вышколенные локаторы. Знают свое дело. Что им брать еще, если не эту цель... Она чуть заметно пульсировала. Он глянул на цифровой индикатор и мысленно присвистнул. Цель плясала на месте, скорость пляски была сумасшедшей. Такую никогда не получишь по записи координат. При дифференцировании все усредняется напрочь. - Мы... полетим? Правда? - нарушила молчание девушка. Гудков бросил взгляд в ее сторону. Только один. Нельзя отвлекаться во время работы. Она сидела совсем рядом, шлем отброшен на спину, темные волосы рассыпаны по плечам. Только силуэт в темноте, как призрак. Но если протянуть руку, можно потрогать. Женщина в этой кабине. С ума сойти... - Да, Наташа, - мягко сказал Гудков. - Сейчас полетим. - Только не надо стрелять, - тихо попросила она. Его руки работали сами, будто манипуляторы с автономным управлением. Катер резко втянул шасси и повис в метре над поверхностью планетки. Падать с этой высоты он будет десять секунд и врежется в камни со скоростью один километр в час - на необычном для себя языке сообщило табло. Сумасшедшая скорость, почти как у торопящейся черепахи. Но катер не успеет упасть, никто ему не позволит... Плотная плазменная струя обожгла камень под днищем катера и, отразившись, хлестнула его вдогонку. Он взмыл в небо, сворачивая к цели. До нее было 10 километров, но цель стала уже другой. Все было так, как рассказывал Штуб. Они быстро приближались к бледному огню в небе, горевшему мерцающим мертвым светом, а он на глазах деформировался. Терял сферическую форму, удлинялся, на какое-то мгновение стал похожим на дирижабль, но продолжал расти, превращаясь в толстую длинную колбасу. Она светилась тем же мерцающим светом, удлинялась и извивалась - Гудков это видел. Она была бесплотной - он это чувствовал. Она была живой - он это знал. Она играла: причудливо изгибалась и при этом пульсировала. Ее свечение разгоралось, тускнело и опять разгоралось. Сквозь нее просвечивали звезды. Она укорачивалась и удлинялась - иногда вдруг становилась короче на сотню метров, и тут же вновь возвращалась в прежние габариты. И все время то уменьшалась, то увеличивалась в диаметре - словно кольцевые волны мертвого света бежали по ее цилиндрической поверхности. А внутри, как спинная струна, извивалась длинная непрозрачная сердцевина. Она действительно напоминала колоссальную медицинскую пиявку или дождевого червя-выползка. - Так будет долго, - шепнула девушка. - Но не надо стрелять, спугнете... Подчиняясь команде Гудкова, катер затормозил неподалеку от одного из концов играющего чудовища. Казалось, оно заметило катер - изогнулось дугой, сложившись почти пополам, и на мгновение замерло, как бы прицеливаясь. И Гудкову вдруг показалось, что кто-то огромный и бестелесный загнивает прямо в него, читает его мысли. В том числе ту, еще не оформившуюся, которую диктовали пальцы, нащупавшие клавиши управления ближним огнем... По бесплотному телу монстра прошла судорожная волна мертвого света. В нескольких местах оно начало быстро сужаться, и мигом позже распалось на десяток отдельных бледных огней, таких же светящихся сфер, как та, которая появилась первой. В следующее мгновение трехсотметровая вереница двинулась прочь, стремительно набирая скорость. Послушный руке Гудкова, катер пошел вдогонку. Спина ощутила кресло - перегрузка полторы единицы. Катер, набрав уже нормальную скорость, сел на хвост уходящей веренице бледных огней. Но она перемещалась не так, как метеориты или искусственные космические объекты. Бледные огни стояли на месте, покачиваясь из стороны в сторону, будто связанные невидимым тросом, а вдоль вереницы, от головы к хвосту, бежали незримые волны. Передние шары росли, задние уменьшались. Шла как бы перекачка пульсирующею сияния от задних огней к передним, а потом, в какой-то неуловимый миг, последний шар исчезал, в голове колеблющейся колонны появлялась новая сфера, и тут же цикл повторялся. За счет этот весь их строй стремительно перемещался, хотя в каждый момент времени все сферы стояли на месте, лишь покачивались из стороны в сторону. Казалось, бледные сферические огни один за другим мгновенно переносятся из хвоста колонны в ее голову... - Не надо стрелять, - тихо повторила Наташа. Астероид остался далеко за кормой. Насколько далеко, трудно было сказать, но это неважно. Никуда не денется эта планетка. Приборы найдут дорогу назад... Время от времени Гудков чувствовал, как кто-то в него заглядывает. Смотрит в нет откуда-то извне и все видит - все, что в нем происходит. Все его мысли и чувства. И так же смотрит в нее, в Наташу. А мысли были такие. То, что он видит - лишь часть какого-то целого, которое он не в силах охватить своим убогим трехмерным зрением. Часть чего-то неизмеримого. Звезды плясали в экранах. Ускорения наваливались поочередно с разных сторон. Катер шел сзади и немного сбоку, исправно держа стометровую дистанцию. А вереница бледных огней извивалась в видеолокаторах, бессильная уйти дальше. И вдруг пляска звезд в экранах прекратилась. Шары остановились без видимого усилия, весь их ряд сразу. Двигатели притихли, тут же включились на торможение, но катер по инерции проскочил вперед на несколько километров. Гудков просто не успел среагировать на остановку бледных огней. И тут же оказалось, что возращаться не надо. Огни возобновили гонку, но теперь катер Гудкова ее возглавлял. Из преследователя он превратился в преследуемого, но это длилось недолго. - Оно уходит, - сказала Наташа. Гудков глядел на видеолокаторы. Все, что происходило, фиксировалось на магнитную пленку, но сейчас он видел это своими глазами. Хвостовые сферы исчезали, одна за другой. Но новые не появлялись в голове колеблющейся колонны. Спустя секунду вереница огней стала вдвое короче. - Оно уходит, - повторила девушка. Гудков отрицательно мотнул головой. Нет, все было сложнее. Половина огней исчезла, но с остальными ничего уже не происходило. Они, сблизившись до прежней дистанции, продолжали невероятную гонку. И опять он испытал томительное и дразнящее чувство, будто кто-то неведомый заглядывает в него и видит его целиком, все его глубины души, все явное и все потаенное... Кабину пронзило вспышкой мертвого света. Раздался сухой хлопок. Девушка вскрикнула. Между ней и боковой стенкой появился небольшой, с кулак, светящийся предмет. Точно такая сфера, как тогда, в космосе. Но теперь она возникла внутри кабины. Бессильные приблизиться, светящиеся шары пошли на такое, чтобы поближе познакомиться с катером. Гудков уже не смотрел наружу. Он впервые видел шаровую молнию так близко. Да, она отвечала всем описаниям шаровых молний. Светящаяся сфера - в космосе с расстояния сотен метров они казались бледными - здесь была ослепительной. Она, как живая, пульсировала и раздувалась. Она и была живой - Гудков знал это. Она дернулась к приборам, прокатилась над пультом, задержалась у клавиатуры управления торпедными аппаратами. Она была уже с полметра в диаметре. От пульта она резко повернула к Гудкову. Он сидел как парализованный. Она парила в метре от его лица, будто разглядывала. Время, казалось, стояло. Сквозь нее просвечивали зеленые огоньки на табло и экраны видеолокаторов. Патом она вдруг отпрыгнула на метр, и чувство, что кто-то заглядывает в душу, стало острее и мучительнее, стало непереносимым. И тут она направилась ко второму креслу, к креслу стрелка. Направилась по дуге, отклонившись к стене кабины. Чувство, что внутрь устремлен парализующий взгляд анаконды, исчезло. Пронзительно вскрикнула Наташа. Гудков не понял, откуда в его руке появился газовый пистолет. Струя плазмы прошла точно по центру шара, сквозь светящуюся прозрачную оболочку и темную сердцевину, и ударила в стену кабины, не причинив сфере видимого вреда. Но та тут же сжалась рывком вдвое. Продолжала съеживаться, уменьшаться... Превратилась в шарик размером с кулак и исчезла с сухим хлопком. В воздухе кабины пахло чем-то дразнящим и необычным. На видеоэкранах одна за другой исчезали бледные сферы, но Гудков уже не смотрел на них. Отстегнувшись, он склонился над девушкой. Ее лицо было бледным, безжизненным. Она была в глубоком обмороке. Было непонятно, дышит она или нет. Скафандр на ней был тесный, в обтяжку. Он сдавливал ей грудь, не давая дышать. Гудков потянул молнию на ее скафандре. Они были одни в бесконечном космосе. Вереница бледных огней исчезла, а планетка, с которой стартовал катер, затерялась где-то в ночи. Гудков осторожно потрепал девушку по щеке. Ее глаза открылись - большие, синие, как полузабытое небо Земли - и в них уже не было и следа того ужаса, который заставил ее потерять сознание. Она приподнялась в кресле в полумраке кабины, посмотрела вперед. Из курсового иллюминатора светили яркие звезды.

7

- Современной науке по плечу любые загадки, - произнес Пинчук. Как и вчера, они все четверо сидели за столом в гостиной "Астрокупола", на прежних местах. Как и вчера, перед ними стояли бутылочки с кофе, центр стола украшало блюдо с арбузообразным томатом, как и вчера, напротив Гудкова сидела Наташа Штуб. Она улыбалась и что-то напевала. Штуб-старший сосредоточенно и мрачно молчал. Но ситуация, разумеется, изменилась коренным образом. И даже Пинчук уже не разыгрывал из себя детектива, хотя и не перестал важничать. - Любые загадки, - повторил Пинчук. - Жаль, конечно, что находятся люди, - он выразительно посмотрел на Гудкова, - которым ничего не стоит, руководствуясь лишь спортивным азартом и собственным нездоровым любопытством, сорвать тщательно запланированный эксперимент. Но ничего, подождем еще четыре дня. Только на этот раз кое-кого неплохо бы запрятать в изолятор. Подождем, пока явление повторится. Да, это, в частности, изменилось тоже: вчера Гудков сидел как бы в тени, сегодня он был в центре внимания. Никто уже не смотрел на него как на извозчика. - Во-первых, я не уверен, что оно повторится, - сказал Гудков. - Во-вторых... - Погодите, - сказал психолог. - Что значит "не повторится"? Вы полагаете, что явление, регулярно происходившее на протяжении целого месяца, теперь вдруг ни с того ни с сего прекратится? В силу каких же, позвольте полюбопытствовать, причин? Уж не из-за вашего ли рокового вмешательства? - Зачем вы так, Николай Владимирович? - сказала Наташа. Штуб метнул в нее мрачный взгляд, но она продолжала: - Почему вы на него нападаете? Ведь Саша старался для всех. И сделал все как надо. У него же на катере приборы гораздо лучше... - Лучше, чем в прекрасно оборудованном астрономическом отсеке большой астероидной станции? - громогласно усомнился Пинчук. - На каком-то микроскопическом суденышке?.. А вы, голубчик, сами-то как считаете? - Что тут считать, - пожал плечами Гудков. - Конвойный катер - это специализированная машина для обнаружения, перехвата и уничтожения малых небесных тел, угрожающих межпланетным караванам малой тяги... Которые курсируют от Земли до Юпитера и обратно, - не смог удержаться он. - Естественно, каждый такой катер оснащен самыми новейшими приборами наблюдения и регистрации. Оснащен вполне хорошо. - Лучше, чем обсерватория? - произнес психолог. - Стандартная обсерватория? Разумеется, лучше. И лучше, чем самая лучшая. Ведь это боевое судно, от нет зависят жизни людей. - И вы полагаете, голубчик, что вам удалось получить какую-нибудь принципиально новую информацию о наблюдавшемся нами феномене? - Конечно, - сказал Гудков. Он сделал непроницаемое лицо. - Только давайте с вами договоримся. Я с удовольствием вам помогу, но не надо меня ловить. Мы с вами договорились? Пинчук не нашел, что ответить. Наташа радостно улыбнулась. В глазах Штуба, как и вчера, появились и тут же пропали веселые искорки. Гудков достал из кармана кассету. - Вот результаты моего легкомысленного поступка, - сказал он. - Здесь записаны данные о размерах, абсолютных и относительных перемещениях, скоростях и оптических характеристиках множественного светящегося объекта, наблюдавшегося сегодня утром в районе астероида Цирцея. Здесь с привязкой ко времени зарегистрированы мельчайшие подробности его пространственных эволюций, пульсаций, цветовых оттенков и радиоотражающей способности. Все это есть здесь. И здесь есть все относительно шара, появившегося в кабине катера. Пинчук недоверчиво смотрел на плоскую металлическую кассету. - Значит, вы считаете, абсолютно все? Гудков посмотрел через стол на Наташу. Девушка опять улыбнулась, но ее лицо тут же стало серьезным. - Нет, - твердо сказал он. - Здесь есть все, кроме самого главного. Здесь отсутствуют наши субъективные ощущения. Отсутствует психологическая среда субъекта, по современной терминологии, - не смог удержаться он. - Здесь нет нашей стопроцентной уверенности в том, что это было живое существо, причем все время одно и то же. И здесь нет того леденящего чувства, когда кажется, будто оно заглядывает вам в душу. - Да, - неожиданно сказал Штуб. - Если говорить откровенно... Впрочем, вы уже понимаете. - Так, - произнес психолог. - Но что они дают, все эти субъективные ощущения? Их ведь, как говорится, к делу не подошьешь. Что прикажете с ними делать? - Вы профессионал, вам виднее, - сказал Гудков. - От себя могу добавить одно. Вы видели когда-нибудь озеро в безветренную погоду? - Разумеется, - недоуменно проговорил Пинчук. - Но... - А рыбу, резвящуюся на его зеркальной поверхности? А лучше - змею, плывущую рядом с берегом? - Да... То есть нет, - совсем растерялся психолог. - То есть, разумеется, да. Рыбы видел сколько угодно. А вот змей, по-моему, как-то не довелось. Но зачем... - А еще лучше - картинку с изображением Великого морского змея? - Конечно, видел, - оживился Пинчук. - Знаете, сейчас общепризнано, что Великий морской змей суть такой же объективно-субъективный феномен, как и шаровая молния. В обоих случаях для успешного наблюдения необходимо присутствие воспринимающего субъекта. Так и в квантовой механике, творят, прибор иногда влияет на результат измерения... Вы, наверное, знакомы и с квантовой механикой? - Изучал, - кивнул Гудков. - Так вот, морской змей, как и многие водные животные, имеет, грубо говоря, форму тела вращения. В первом приближении, форму трехмерного цилиндра. Но вы помните, как обычно рисуют плывущего морского змея? - Да, конечно, - заторопился психолог. - Обычно рисуют так, - он показал рукой. - В виде этакой извилистой линии... - Правильно, - сказал Гудков. - Плывущий морской змей имеет форму вертикальной синусоиды. Над водой при этом выступает несколько горбов, остающихся неподвижными относительно друг друга. На деле змей очень быстро извивается, и поэтому быстро плывет, а его тело пересекает поверхность воды в нескольких местах. Какую форму, по-вашему, имеют эти пересечения? - Пересечения тела змея с поверхностью? - переспросил психолог. - Ну, они... По-моему, они круглые. - Правильно. В первом приближении это окружности или эллипсы, поскольку, как мы уже знаем, тело змея в первом приближении - цилиндр. Но поскольку это цилиндр неправильный, постепенно сужающийся, то и радиусы этих окружностей неодинаковы... - Понятно, - отозвался психолог. - Вы объясняете очень доходчиво. Никогда в жизни бы не поверил, что смогу разобраться в такой казуистике! Но зачем вы, голубчик, так подробно нам об этом рассказываете? - Этот простой пример позволит нам с ходу решить проблему, над которой вы и ваши коллеги ломали голову не один десяток лет, - твердо сказал Гудков. Он посмотрел на Наташу. Она слушала очень внимательно, было видно, что она все понимает, и это означало - он выбрал правильный путь изложения своих мыслей. - При чем здесь мои коллеги? Никто из них, по-моему, даже не слыхал о Цирцее. - Я имею в виду проблему НЛО, - объяснил Гудков. - Представьте себе, что в плоскости, которой является поверхность воды, живут двухмерные существа. - Двухмерные? - переспросил Пинчук. - Какие такие двухмерные? Что вы хотите этим сказать? - Двухмерные - значит, плоские. Плоские, как бесконечно тонкий лист папиросной бумаги. Существа, живущие только в двух измерениях. У них двухмерные тела, и органы чувств тоже двухмерные. Они не воспринимают ничего, находящегося за пределами плоскости, в которой живут. Ничего вне пределов бесконечно тонкой пленки воды. Как они воспримут Великого морского змея? - Ну, не знаю, - признался Пинчук. - Мне, право, трудно сообразить. А вы, голубчик, сами-то как считаете? - Я? - сказал Гудков. Он говорил все более убежденно, потому что мысль, которая возникла у него во время погони за вереницей бледных огней, до сих пор была всего-навсего мыслью. Теперь она осуществлялась, превращалась в высказанные слова. - Естественно, они воспримут его только как эти окружности, как вереницу окружностей, которые получаются в местах пересечения тела нашего змея с их плоским двухмерным миром. Он снова посмотрел на Наташу. И опять взгляд ее внимательных синих глаз придал ему вдохновения. - Ну, допустим, что так, - согласился Пинчук. - Только зачем вы все-таки это рассказываете? Ведь ваши слова не имеют отношения не только к теме нашего разговора, но и вообще к миру, в котором мы с вами живем. Это просто игра ума, фантазия, но не более. Какие-то двухмерные вещества, то есть существа... - Вы так думаете? - спросил Гудков. - А теперь представьте себе, что наш мир является частью более сложного, четырехмерного мира, точно так же, как произвольная плоскость - это лишь ничтожная часть нашего трехмерного пространства. Представьте себе, что в этом высшем четырехмерном мире наша вселенная суть то же самое, чем представляется нам плоская поверхность озера или моря. Представьте себе, что этот мир, невидимый и неосязаемый нашими органами чувств, населяют существа, тоже лежащие в другом измерении, четырехмерные. Они - если это аналоги наших птиц - носятся где-то над нашим миром, любуются своими отражениями в нем, но остаются для нас непознаваемыми. А аналоги наших рыб плавают под нашим пространством и дышат своими четырехмерными жабрами, не подозревая о нашем существовании. Но есть и другие. Они, как Великий морской змей, живут где-то в пучине, в бездне глубоко под нашим миром, но иногда всплывают к нему - к поверхности своего моря - подышать, глотнуть свежего воздуха... - Четырехмерного воздуха? - язвительно поинтересовался психолог. - Конечно, - кивнул Гудков. - И еще представьте себе, что они, как и наши змеи, тоже имеют форму тела вращения - только четырехмерного. Например, форму четырехмерного цилиндра. И когда такое существо, всплывая, пересекает наше пространство, его сечение нашим пространством дает сферу. А если такое существо пересекается с нашим миром несколько раз - например, когда изгибается, чтобы быстро плыть, - то цепочку сфер. Это совершенно аналогично веренице окружностей, которой является в плоскости воды тело Великого морского змея... - Так, - сказал Пинчук. - И значит, вы полагаете... - Да, - продолжал Гудков. - Представьте себе, что одно из таких существ наделено любопытством. Ему, этому существу, интересно. Трехмерные предметы - такие, как наш астероид - для него то же, что для нас радужные пятна нефти на поверхности воды. И вот однажды оно случайно всплывает подышать рядом с таким пятном. Ему любопытно, что это за пятно. Наш космос для него - поверхность необъятного океана, граница раздела двух сред. Одной, в которой оно плавает, другой - в которой дышит. И оно всплывает каждые сто часов - именно настолько хватает ему его четырехмерного воздуха - и плещется на поверхности своего океана, и разглядывает всякие разноцветные пятна - нам кажется, что оно заглядывает к нам внутрь, ибо мы так же раскрыты ему, как полностью видны нам плоские пятна нефти... А нам это существо представляется то шаром, то вытянутым извивающимся эллипсоидом вращения, то колеблющейся вереницей разнокалиберных сфер. Гудков умолк. Несколько секунд за столом царило молчание. - Я, конечно, не могу дать исчерпывающей оценки вашей гипотезе, - произнес наконец психолог. - Однако фантазия у вас, надо признать, поставлена хорошо. Поверьте слову профессионала. Рассуждаете вы вполне убедительно. Только, по-моему, слишком большое место занимают в вашем воображении всякие эллипсоиды вращения, четырехмерные цилиндры, пространственные сечения и прочая казуистика. Вот когда вы, с вашими способностями, научитесь строить свои фантазии на основе вещей попроще, тогда мне придется с вами согласиться. И если бы вы придумали что-нибудь в этом роде... - С удовольствием, - сказал Гудков. - Как вам нравится такая гипотеза, действительно попроще. Вообще все астероиды - всего-навсего разные сечения одною и того же четырехмерного объекта, какой-нибудь четырехмерной водоросли. И, например, все планеты. И все звезды, само собой. И, естественно, все животные. - А люди? - тихо спросила Наташа. - И люди тоже. А что, отличная мысль. Все мы - просто трехмерные сечения одною и тот же четырехмерного человека, какой смысл нам спорить и ссориться? Но можно и подругу. Скажем, не все, но какой-то мужчина и какая-то женщина - это два сечения одной четырехмерной личности. И когда такой мужчина встречается с такой женщиной... Гудков замолчал. Наташа покраснела. Пинчук размышлял, какую профессиональную оценку дать последней гипотезе. - Ну ты и змей, если говорить откровенно, - вдруг нарушил молчание Штуб, пристально и мрачно посмотрев на Гудкова.

МИХАИЛ ПУХОВ ТЕРМИНАТОР

1

Кто будет его компаньоном в космосе, по дороге к Европе, Двинский узнал за три дня до вылета, когда начальник сказал: - Скучно тебе не будет. Полетишь с компьютером. - С кем? - удивился Двинский. - С компьютером. На Европе нужны не только специалисты. Компьютер, с которым ты полетишь, необычный. Самая последняя модель. Заодно его собираются лишний раз испытать. Да сам увидишь. - Он явно не договаривал. Но оставшиеся три дня Двинский почти не вспоминал об этом разговоре. Он прощался с Настей. Вечером накануне вылета сказал ей: - Теперь две недели я буду думать о тебе, и никто мне не помешает. - Разве ты летишь один? - Не считая компьютера. - Бедный. Роботы добрые, но бесчувственные. Тебе будет тоскливо. Ведь правда? - Нет, - не согласился Двинский, - со мной будешь ты. Наутро он был на космодроме. Европа - не только часть света. Еще это спутник Юпитера: там филиал института. Рейсовый караван малой тяги ходит к Юпитеру раз в год - полгода туда, полгода обратно. В другое время пользуются экспрессами - сжатый объем, никакого комфорта и грандиозные энергетические затраты. Но ожидание дороже. Астровокзал. Граница Земли и неба Две группы - улетающие и провожающие. Насти не было, так договорились. Грустно, когда провожают. Еще грустнее провожать... даже если на год. На орбите Двинского ждали. Не каждый день кто-то стартует к Юпитеру, тем более на экспрессе. Проводили в ангар. Экспресс без разгонного блока был мал, вроде бескрылого истребителя. У открытого люка Двинский попрощался с провожатыми. В который раз выслушал последние инструкции- как вести себя при взлете и особенно при посадке. Потом поднялся по лесенке в кабину и опустился в кресло перед пультом управления. Створки сошлись, отгородив Двинского от людей.

2

- Здравствуйте, - произнес голос. - Двинский Владимир Сергеевич, ведь правда? Голос звучал ровно, бесцветно, как у обычного автомата. Но слова были другие. "Ведь правда?" - Настя тоже всегда так говорит. Удивительно: ты прощаешься с женщиной и приходишь к машине, и слова, сказанные машиной, те же, что произнесла женщина при прощании. Философский смысл: прощание с человеком - аналог встречи с машиной. И поэтому одинаковые слова? Чушь какая-то! - Здравствуйте, - ответил Двинский. - Теперь приготовьтесь, - сказал тот же голос. - Скоро старт. Вы не боитесь одиночества? - Нет. - Правильно. Есть вещи, которые сначала надо пережить. Но ладно. Две недели я буду для вас всем - и пилотом и собеседником. Еще буду о вас заботиться. Вместо мамы. Или девушки. У вас есть девушка, ведь правда? - Невеста. - Видите, Володя, я умею угадывать Вы разрешите называть вас так? Вам тридцать, я немного старше. Но мы почти ровесники. Как вам нравится предложение? - Нормальное предложение, - сказал Двинский. - А в каком смысле мы ровесники? - Это долгая история, - бесцветно сказал компьютер, - но впереди у нас две недели. Вашей невесты здесь нет, и позаботиться о вас некому. Кроме меня. Поэтому застегните ремни. Мы отлетаем. Можете курить, хотя это запрещено. Мне дым не мешает. Если возникнет пожар, мы с вами его потушим. - Не курю. - Вот и чудесно, - произнес компьютер. - Дым мне не вреден, но он плохо пахнет. И тушить пожары мало приятного. - Действительно, радость небольшая. - Вы умный, Володя. Вы все понимаете. Но ладно. Вы уже пристегнулись? Прекрасно. Сейчас отлетаем.

3

Перегрузки были небольшие и не доставляли ему неудобств. В этом прелесть старта с орбиты. Перегрузки слабые, но длительные. При взлете с Земли - все наоборот. Легкий толчок сообщил, что разгонный блок отделился и, сменив траекторию, идет на приемную базу. - Разгонный отошел. Приготовьтесь к невесомости. - Готов, - сказал Двинский. - Хорошо. Вы как ее переносите? - Неплохо. - Славно, - сказал компьютер. - Я читал, многие боятся. Сам я этих чувств не испытываю. Кстати, как вам нравится выражение "испытатель чувств"? Тот, кто испытывает разные чувства. Точный синоним человека...
Это произошло. Из-под Двинского выдернули кресло. Он падал на пол. Но падение затянулось, и Двинский разумом осознал, что кресло на месте, он все еще к нему привязан. Ничто никуда не падало. Невесомость. - Вероятно, это забавно, - сказал компьютер. - Я читал, что из-под тебя будто выдергивают кресло. Но это быстро кончается, если ты тренирован. Это кончилось. В свое время Двинский тренировался достаточно. Он надавил кнопку на подлокотнике; ремни, скользнув, исчезли. Двинский придерживал кресло, чтобы оно не уплыло. - Никакого комфорта, ведь правда? - сказал компьютер. - Обедать, к сожалению, рано. Что будете пить? Есть чай, кофе, разные соки... - Я бы предпочел кофе, - сказал Двинский. - Правильно. Когда я был человеком, - сказал компьютер, - я тоже предпочитал кофе.

4

Шли вторые сутки полета. Двинский, разговорившийся было с компьютером, теперь избегал бесед. Последняя фраза его обескуражила. "Когда я был человеком". Шутка конструкторов? Нет. Что-то жуткое было в словах компьютера, будто на Двинского повеяло холодом из чужого, скрытого прошлого. "Когда я был человеком"...
Вечером компьютер сказал: - Вы зря стесняетесь. Не думайте, что меня можно обидеть. Не думайте, что я о чем-то жалею. Все считают, что я потерял. Потерял что-то большое, а приобрел немногое. Наоборот. Я почти ничего не потерял, а приобрел очень много. Мозг, очищенный от эмоций, чистое мышление без примеси унижающих человека страстей... Спрашивайте, я отвечу на ваши вопросы. Он умолк. Двинский тоже молчал. Он уже понял, что это не шутка. Его спутник киборг - кибернетический организм, человек, сращенный с машиной. Такие уже сто лет разгуливали по страницам романов. Но что они есть в действительности, Двинский не слышал. - Собственно, я киборг, - продолжал невидимый собеседник. - Знакомое слово? - Да. - Но вы не знали, что оно произносится с ударением на "и". Наверняка ударяли на "борг". - Да, - сказал Двинский. Вот она, человеческая трагедия. Теперь ему важно одно: правильно расставить ударения. Впрочем, зачем трагедия? Если человек на это пошел, то добровольно. Как он сам признает, его положение ему нравится. - С Европы меня высадят на Юпитер, - продолжал невидимый собеседник. - Представляете? Разве это не чудо? Я буду работать там, где побывали только роботы. Под вечно бушующей атмосферой, на дне океана газов. Один во веки веков. Это прекрасно, ведь правда? Двинский молчал. - Для вас, наверное, все равно, что я, что робот, - сказал его собеседник. - Вы в чем-то правы. Все правы. Только не думайте, что я об этом мечтал, что добровольно пошел на это. У нас впереди много времени, и вы все узнаете, если захотите слушать.

5

- Смерть - это одиночество. Вы ни разу не умирали. Никогда не ощущали, как замедляется и останавливается время. Вечность проходит в этом состоянии - больше чем за всю жизнь. Но интересно ли вам это? Или я зря стараюсь? - Наверное, интересно, - помедлив, сказал Двинский. - Ведь этого и вправду почти никто не испытывал. Точнее, некому об этом рассказать. Разговор происходил, естественно, в той же кабине, что накануне, там же, если забыть, что экспресс переместился на миллионы километров. Собственно, Двинский ни о чем не расспрашивал киборга. Как обычно, тот вел разговор сам. - Это коллапс времени, - сказал киборг. - Вы со всем миром оказываетесь в разных временных рядах. В субъективном времени смерти нет, ибо по другую ее сторону нет сознания, там ничто. Мир же проскакивает мимо, для него это смерть. Реальна только чужая смерть, собственной для индивидуума не существует. - Это удобная теория, - сказал Двинский. - Думаю, многие с нею согласятся, если вы это всем расскажете. Приятно чувствовать себя бессмертным, пусть даже в собственном времени. - Ну, бессмертие в застывшем мире не так уж сладостно... Но бояться смерти не стоит. Вселенная останавливается в сознании умирающего точно так же, как для вселенной застывает коллапсирующая звезда. Знай я это в нужный момент, меня бы тут не было. Но я считал, что смерть возможна и для субъекта - а за нею ничто. Правда, мой выбор оказался лучше, чем я полагал. Теперь, как видите, я понял массу вещей. Вы не представляете, насколько это мощный инструмент - мой теперешний мозг. Впрочем, возможности человеческого воображения ограничены. - А ваши? - спросил Двинский. - Я - другое дело. Ведь я смерти не испытывал. Все было спокойнее. Несчастный случай, я без сознания. Потом прямо на столе мне предлагают выбор: или - или. Не смерть мне предлагали, конечно. Но жизнь, которая меня всегда пугала. Тогда я решил, что пусть уж лучше вообще ничего не будет, никакой оболочки. Незадолго до этого я разошелся с женой. Под ее влиянием, наверное, и родилась у меня эта мысль. Ты, говорила она, добрый, но бесчувственный. Как робот. Тебе только компьютером быть.

6

- Жизнь у нас не сложилась, - рассказывал киборг. - Мы были женаты пять лет. Я ее любил, но был слишком ревнив. Это сейчас я понимаю, что слишком. Тогда мне казалось, что это она слишком легкомысленна.
- Казалось? - Да, - сказал киборг. - Она была очень красивая, умница... Ну, а на меня иногда находило. Дикая это штука - ревность. Внутри возникает тревога и пустота, а потом эту пустоту затопляет что-то черное, из глубины. И ты уже совсем другой человек. И ты совершаешь поступки, о которых потом жалеешь. И как жалеешь! Но сам убиваешь все... Даже себя. - Как это? - спросил Двинский. - Я ведь уже разошелся с нею, - ответил, помолчав, киборг. - Она уехала отдыхать. Вдруг вечером включается видеофон. Смотрю - весела, спокойна. Рассказывает, как отдыхает, на кого-то оглядывается. Кончился разговор, а я места себе не нахожу. Чем она довольна, почему весела, с кем была? Жуткие мысли роились в голове, хоть и права на них не имел. Тем достоверней они казались. Выскочил из дому, взял электрокабину, набрал код города, в котором она отдыхала. Сорвал все ограничители и ручку скорости отжал насколько возможно. За городом кабина сорвалась с полотна и врезалась в лес... Ревность - дикая вещь, - продолжал киборг. - Теперь я многое понимаю. Если бы в моей власти было вернуть те времена, все было бы по-другому. Нельзя смотреть на женщину как на собственность. Я сто раз клялся ел, что это не повторится. И себе клялся. И все повторялось. - Вы уверены, что действительно любили? - помолчав, спросил Двинский. - Конечно. Уверен, и она любила. Она ведь такой же человек. Наверное, любила. До сих пор, вероятно, любит. По-своему, конечно. Она об этом почти не говорила, но есть вещи, которые ты знаешь сам. Ведь правда?

- Пожалуй, есть, - согласился Двинский.

7

Со старта прошла неделя. Заполненная разговорами с киборгом, она пролетела незаметно. Экспресс проходил пояс астероидов. Пояс традиционно считался зоной повышенной метеорной опасности. По сравнению с другими районами солнечной системы вероятность столкновения действительно повышается здесь в тысячи раз, но все равно остается ничтожной. - Можно, я сам сварю себе кофе? - спросил Двинский. - Вам не нравится мой метод? - Нравится. Но я никогда не варил кофе в невесомости. Сейчас мне кажется, что вы варите его почти так, как кое-кто на Земле. Возможно, когда я сам его сварю, ваш мне понравится еще больше. - Тогда действуйте, - сказал киборг. - Правда, это не по правилам. Мы в поясе астероидов, и пассажирам полагается сидеть по местам. Могут быть ускорения, толчки. Экспресс уходит от метеорита, а вы влетаете во что-нибудь головой. Но что нам правила? Не можете же вы сорок часов подряд не вставать с кресла. Двинский возился у кухонного автомата. В принципе экспресс мог нести в себе пять человек. Сейчас четыре кресла были сняты, и места было достаточно. Кухонный автомат размещался позади, справа от кресла Двинского. Рядом с автоматом был иллюминатор. За прозрачным стеклом начиналась пустота, заполненная чернотой неба. Окно в черноту, посыпанную мелкими звездами - как порошок кофе с сахаром перед тем, как его заваривать по-турецки. Как это делается в невесомости? Очень просто, Настенька. Элементарно, любимая. Жидкость слегка намагничивается. Или электризуется. Это раз. Джезва тоже электризуется. Или намагничивается. Это два. Теперь это уже не джезва, а магнитная ловушка. Магнитная чашка. Сейчас мы будем пить кофе по-турецки из магнитных чашек... Джезву вырвало из рук Двинского. Самого его бросило вперед - мимо иллюминатора, головой к пульту, к металлическим углам и напряжению. Но он не ударился о пульт. У самого пульта его подтормозило, остановило, поставило на ноги. Потом его швырнуло в кресло. Потом были перегрузки.

8

Двинский осматривал кабину. Немного кофе, две маленькие чашки. Но кабину испачкало основательно. Теперь он с тряпкой в руках ползал по полу, отмывая кофейные пятна. Киборг ему помогал. - Должны быть две лужи в углу. Правильно. Еще правее. - Точно, - сказал Двинский, снимая пятно тряпкой. - Как вы их находите? Разве у вас есть глаза внутри кабины? - Нет, - сказал киборг. - Они глядят во вселенную. Но у меня есть инерционные датчики. - Вы хотите сказать, что реагируете на смещение центра тяжести? - Естественно. - На смещение из-за пролитого кофе? - Почему нет? - Нужна потрясающая точность. - Что вы знаете о моей точности? - Ничего, - сказал Двинский. Он нашел второе пятно в углу. - Нет, нет, нет. Я ничего не знаю. Но каждый сравнивает с собой. И еще - как вам удалось сманеврировать так, что я очутился в кресле? По-моему, вы спасли мне жизнь. - Не стоит благодарности. Нам угрожал метеорит. Есть множество траекторий, уводящих от опасности. Бесконечное множество. Оно содержит бесконечное подмножество траекторий, на которых инерционные силы бросают вас в кресло. Что остается? Выбрать путь, оптимальный по какому-либо параметру. Например, по величине ускорений. - Но ведь это очень сложная вариационная задача! - воскликнул Двинский. - Ее нужно решить, и практически мгновенно! Разве это возможно? - Почему нет? - сказал киборг. - Если решение однозначно, процесс его нахождения сводится к переводу. Это чистая лингвистика. Вы переводите задачу с языка начальных условий на язык решений. Естественно, все переводят с разной скоростью. - И вы быстрее всех? - Нет, - сказал киборг. - Как пишут в анкетах, я владею обоими языками в совершенстве. Мне не нужно переводить. Если задача поставлена, я сразу знаю решение. - Слова я слышу, - сказал Двинский. - Впрочем, если вы делаете такие вещи инстинктивно, как я перехожу улицу, мне очевидна и суть. Только почему я не оказался в кресле вверх ногами? Впрочем, для вас это тоже просто. - Естественно, - сказал киборг. - Я могу придать вам любое положение относительно кабины. Могу усадить в кресло, прижать лицом к иллюминатору, положить вашу руку на пульт, заставить нажать какуюнибудь кнопку. Наш ручной пульт - фикция. Когда кораблем управляет робот, пилот всегда может перехватить управление. У нас такое возможно лишь в принципе. Сигнал с пульта перебивает мои команды, но от меня зависит, чтобы пульт молчал. - Почему так сделано? - спросил Двинский. Вновь на секунду он ощутил знакомое чувство, удто на него повеяло холодом. - Зачем? - Никто этого не предвидел, - сказал киборг. - Все думали, что у пилота есть возможность взять управление на себя. На деле получилось не так. И правильно. Человек всегда во власти эмоций. У него могут возникнуть галлюцинации, он может сойти с ума, его может затопить черная волна из глубин психики. Я знаю это на опыте. Мало ли что может случиться с человеком!.. - А с вами? - К моему глубокому сожалению, - монотонно произнес киборг, - ничего.

9

Двинский любовался Юпитером. Более величественного зрелища он не видел. Земля тоже впечатляет, но мы привыкли к Земле. Юпитер - другое дело. Никакая кинохроника не в силах передать вид на Юпитер с расстояния в миллион километров. Бездонные глубины атмосферы, выпуклости тайфунов, полосы облаков, круглые тени спутников. И то, для чего в языке еще нет подходящих слов. Экспресс догонял Европу. Торможение началось вскоре после выхода из пояса астероидов. Основная скорость была сброшена. Даже наиболее сложный маневр - гравитационное торможение при пролете Каллисто и Ганимеда - был завершен. Сейчас экспресс, почти погасив скорость, приближался к Европе. Ее пятнистый диск висел впереди, превышая Землю, наблюдаемую со стационарной орбиты. И увеличивался на глазах. - Вы не забыли, как вести себя при посадке? - спросил киборг. - Через несколько минут мы войдем в атмосферу. Когда скорость упадет до тысячи километров в час, я выпущу крылья. Верней, сначала тормозные парашюты. Ленточный, потом обыкновенные. Их четыре. Они очень красиво смотрятся на фоне неба - как букет из четырех цветов. Хотя я бы предпочел, чтобы их было три. - Почему? - Ну, четные букеты кладут на могилы, - сказал киборг. - Парашюты напоминают мне, что я... не совсем жив. Некоторое время они молчали. Европа стала больше Юпитера. Ее вогнутая чаша занимала полнеба. Она уже не увеличивалась в размерах, но рисунок пятен укрупнялся. - Пора прощаться, - сказал киборг. - Надеюсь, наши беседы не пропадут впустую. Вы нравитесь мне, Володя. Главное, берегите свою невесту. Не поддавайтесь ревности. Мужчина должен уметь прощать. Сейчас я никогда бы не поступил так, как раньше. Мне бы хотелось, чтобы вы всегда ее любили. Пусть моя печальная история не повторится. - Ваша жена тоже была неправа, - сказал Двинский. - По-моему, ей нравилось вас мучить. Женщина должна быть другой Если любит, конечно. - Она меня любила, - сказал киборг. - Есть вещи, которые ты знаешь. Кстати, обратите внимание на пейзаж: скалы Европы - это вам не какие-нибудь Альпы! А какой, по-вашему, должна быть женщина? Небо в иллюминаторах окрасилось алым: экспресс накалял воздух. Скалы были далеко внизу, дикие, нетронутые цивилизацией. От них тянулись длинные тени. Экспресс приближался к линии терминатора - внизу была вечерняя заря, там заходило Солнце, хотя на ста километрах оно стояло еще высоко. Еще немного - и будет видна темная сторона спутника. Там обитаемый центр, и ночь, и люди уже засыпают. - Женщина должна быть доброй, - сказал Двинский. - Как моя Настя. - Ее зовут Настя? - Да. А почему вы спросили? - Так, - монотонно произнес киборг. - Действительно глупо. Она у вас, наверное, красивая. - Очень, - сказал Двинский. - Хотя почему-то ее лицо ускользает, я не могу удержать его перед собой. Отчетливо помню лишь родинку на щеке. - Родинку на щеке? - Да. У нее небольшая родинка возле левого глаза. Но она ей идет. Только ее фамилия мне не нравится. Но это дело поправимое. Ведь правда? - А как ее фамилия? - помедлив, спросил киборг. - Фамилия? - Двинский назвал фамилию. - Зачем она вам? Киборг не ответил. Несколько мгновений висела тишина. И внезапно оборвалась - в репродукторах замяукало и засвистело. Это Двинский уже слышал - радиоголос Юпитера, превращенный в звук. Но почему киборг включил приемник, не ответив на заданный вопрос? Экспресс во что-то уперся - это пошли за борт парашюты, гася оставшуюся скорость. Опять невесомость. Без предупреждения, без приглашения затянуть ремни. Поверхность спутника метнулась вверх, запрокинулась, перевернулась. Экспресс падал. Мелькнуло небо - пустота, заполненная черным. В отдалении возник причудливый разноцветный букет. Четыре небесных цветка, отделенные парашюты. - Почему вы не выпускаете крылья?.. Киборг молчал. Или ответ потонул в грохоте радио. - В чем дело? - закричал Двинский. Спутник медленно поворачивался в иллюминаторах. Снизу. Слева. Справа. Сверху. Опять снизу. Экспресс вращало. - Что случилось? Никакого ответа. Что могло случиться? "К сожалению, ничего". За иллюминаторами - лишь небо и скалы. Скалы все ближе, и небо все ближе. И жуткий хохот радио. Двинский дернулся к пульту. Еще не поздно. Включить двигатель и выпустить крылья. С киборгом чтото произошло. Там разберемся. Двигатель ожил сам. Корабль вздыбился. Двинского вырвало из кресла и швырнуло вперед - на острые углы и напряжение. Это уже когда-то происходило. Он не ударился головой о пульт. Его подтормозило в воздухе. Нет - он висел неподвижно, а кто-то уводил от него пульт, медленно поворачивал вокруг него кабину и приближал к его глазам иллюминатор. И давил, давил, давил иллюминатором на лицо. Перегрузка была оглушительной. Двинский не мог шевельнуться, но мысль работала. Были фразы, которые все объясняли: "Роботы добрые, но бесчувственные", "Я сто раз клялся, что это не повторится", "Что-то на меня находило", "Я готов был убить каждого", "Теперь я бы так не поступил", "Со мной ничего не случится", "Ее зовут Настя?", "А как ее фамилия?", "И у нее родинка на щеке? Ведь правда?.." Совпадение? Нелепое совпадение? Нет. Нет. Нет! Когда он уже видел место, в которое врежется экспресс, неведомая сила оторвала его от иллюминатора и швырнула в кресло.

10

Очнулся Двинский на Европе, в больнице. Рядом стояли врач и руководитель станции. - Ну, молодец, - сказал руководитель. - Экспресс ты посадил просто чудом. Что у тебя произошло? Двинский молчал. - Мы уже давно следили за тобой. Все шло по программе, и вдруг машина словно взбесилась. Ты вырвал ее у самой поверхности. Что же все-таки произошло? - Экспресс посадил киборг, - сказал Двинский. - Нет. Он-то и вышел из строя первым. Это мы знаем, но непонятны причины. Какой был компьютер! Почти человек. А сейчас... Руководитель станции невесело усмехнулся. - То есть внешне все цело, но теперь это просто шкаф с микросхемами Ассоциативные связи разрушены, ограничители уничтожены, память стерта. Кибернетики говорят, это невозможно. Неужели ты ничего не заметил? Двинский молчал. Руководитель станции повторил с сожалением: - Какой был компьютер! Мечта!..
Михаил ПУХОВ Цейтнот
Мы познакомились в порту. Рейс задерживался, детектив я забыл дома и скучал. Публика была обычная - человек двадцать туристов, их сопровождающий и толпа командированных вроде меня. Поговорить не с кем, послушать некого. И вдруг в зале появился совсем другой человек.
Опытный взгляд различает таких сразу. Он был разведчик дальнего космоса или что нибудь в этом роде.
Его пояс оттягивала огромная желтая кобура. На лице, покрытом неровным космическим загаром, красовался большой белый шрам в виде ущербной луны. При ходьбе владелец шрама прихрамывал на левую ногу. Словом истинный ас, битком набитый разными байками и нуждающийся во внимательном слушателе.
Он взял в автомате кофе и сел за мой столик. В разговоре важен дебют. Правильным первым вопросом вы разрешаете собеседнику выкладывать любые небылицы о его похождениях. Все зависит от вас.
Я спросил:
- Откуда у вас такой замечательный шрам?
- Хоккей, - объяснил он. По его галактическому загару стекали узкие струйки пота - В юности я увлекался хоккеем.
- Стояли в воротах?
-Сидел на трибуне - Он тронул белый шрам пальцем - Ничто его не берет. Хоть гримом замазывай. Сорок дней загорал на море - все без толку.
Оставалось ждать, что он еще скажет.
- На море мне не понравилось, - сообщил он. - Камни острые, скользкие. Вчера полез купаться, упал, ушиб ногу. Он осторожно пощупал левое колено.
- До сих пор болит. И жара там, на море. Почти как здесь.
Он расстегнул свою огромную кобуру. Порывшись в ней, извлек мятый платок и вытер лицо. Многих на моем месте это смутило бы окончательно. Но я не из тех, кто отступает.
- Вы разведчик дальнего космоса? - спросил я.
- Да.
- А где вы потеряли пистолет?
- О, это длинная история. Вы видели когда-нибудь разведочный звездолет?
- Много раз, по телевизору. Это здоровенный корабль, больше любого другого. Но я никогда не видел, как он садится на космодром вроде этого.
Прикинуться простаком выгоднее - рассказчики любят простаков.
- Наши звездолеты перемещаются только в гиперпространстве, - объяснил он. - Для контакта с космическими объектами корабль оснащен небольшими ракетами - десантными зондами. Я пилот такого зонда.

- Вероятно, вы-то и делаете все дело?
- Очень редко, - усмехнулся он. - Обычная работа - осмотр планет. Десантники при этом отдыхают. Съемка занимает часа полтора, потом мы летим дальше. Задержки бывают редко. В сезоне, о котором я хочу рассказать, их не было вообще. Мы работали в одном шаровом скоплении. Самая плохая работа. Звезды похожи, да и планеты. Жизнь не встречалась нигде.
- Почему?
Он усмехнулся.
- Спросите биологов. В звездных скоплениях слишком светлые ночи, суточные ритмы ослаблены. А жизнь основана на контрастах. Так говорят. Да. Ну, а потом мы наткнулись на звездолет Пятой культуры.
- Сразу пятой? - спросил я.
Он кивнул, не заметив иронии.
- Сначала мы решили, что это астероид. Больно уж он был велик - шар диаметром километров десять. Но шар. Это был корабль одной из исчезнувших цивилизаций - Пятой галактической культуры, брошенный экипажем миллионы лет назад. Собственно, мы в него чуть не врезались.
Он замолчал, и я спросил:
- А почему команда ушла с корабля?
- Не знаю. Возможно, она никуда и не уходила. Через миллионы лет строить догадки глупо. Мы начали готовиться к высадке. Никто нас не заставлял. Мы разведчики. Мы нашли корабль. Остальное не наше дело. Но смешно, если бы мы сразу ушли. Продолжать съемку планет? Дико было бы.
Вскоре мы, десантники, уже шагали к своим суденышкам. Настроение приподнятое, как на Олимпиаде. Это своего рода спорт - кто первым проникнет в Корабль. В звездолетах Пятой культуры несколько входных тамбуров, но корабль велик. Многие тысячи гектаров полированного металла, и где-то затерян вход. Ориентиров нет. На каждого из нас приходилась площадь побольше этого космодрома. Вот и ищи. Мы разошлись по ангарам и стартовали.
Я остался один на один с космосом. Силуэт нашего звездолета сжимался за кормой зонда, открывая звезды. Незабываемое небо той галактики.
- Это естественно, - вставил я.
- Почему?
- Будь оно другим, вы бы о нем не помнили.
- Вы правы, - сказал он невозмутимо. - Оно именно такое. Даже не скажешь, что оно черное, так много звезд. Кругом звезды. И все крупные, яркие. Не небо - застывший фейерверк. И только тень нашего корабля сжимается за кормой, да впереди вспухает пятно. Черное, круглое. Это я приближаюсь к чужому. Моих товарищей, конечно, не видно. Нет их. Полное одиночество.
А пятно надвигается. Медленно, конечно. Скорость небольшая, самолетная. Ощущение, будто все застыло, да и время почти стоит.
Но потом оно опять появилось. На последних километрах. Чужой корабль закрывает полнеба, зонд тормозит - то ли посадка, то ли швартовка. И все.
И я уже стою рядом с зондом в центре плоской равнины. Корабль-то круглый, но большой. Такой, что выпуклость не ощущается. Стоишь на плоской равнине, до горизонта метров сто или двести. И над головой звезды. Под ногами тоже звезды, только размытые. В обшивке отражаются, а она матовая, металл немного изъеден.
Когда видишь это, понимаешь, что время состоит из событий. Каждое пятнышко на обшивке - это след столкновения с пылинкой. Происходят такие встречи, скажем, раз в минуту. А сколько минут в миллионе лет? Столько, что обшивка сплошь матовой стала. Я стою, размышляю об этом, и нужно куда-то идти. И немного жутко. Старый звездолет похож на замок с призраками. Страшные истории рассказывают об этих кораблях.

- Что вы имеете в виду? - прервал я его. - Звездолет был мертв, вы сами об этом сказали.
Он тронул пальцем шрам на лице.
- Нет. Жизнь всегда остается. Такой звездолет - это целая искусственная планета. Своя атмосфера, своя флора, своя фауна. Там живут не только микробы. Центр корабля занят оранжереями. Но это не заповедник прошлого. Жизнь на покинутых кораблях миллионы лет развивается без помех. Эволюция идет зигзагами, плодит чудовищ. Так говорят. Кстати, не будь этого, наша находка не представляла бы интереса.
- Почему?
- Кораблей Пятой культуры найдено много. Они почти одинаковы. Но эволюция на каждом из них шла по-своему - клад для биологов! Я стоял на поверхности корабля и не мог сообразить, где искать вход. И пошел наугад, и мне повезло.
- На вас напали чудовища?
- Нет. Просто я посадил зонд в нужное место. Я сделал всего несколько шагов, и металл подо мною задрожал. Ускорения не ощущалось, но звезды исчезли, стало темно и огни зонда тоже скрылись из виду.
Потом вспыхнул свет. С трех сторон меня окружали слепые стены. Четвертая стена была прозрачной.
Собственно, дальше я мог не идти. Нашу маленькую Олимпиаду я и так выиграл. Чтобы вернуться, достаточно было остаться в подъемнике, и он вынес бы меня наверх. Но ждать я не стал. Торопясь, чтобы лифт не ушел, я шагнул внутрь корабля сквозь прозрачную стену.
- И на вас напали чудовища?
Он поморщился.
- Я вынул из кобуры пистолет и шагнул внутрь. План звездолета я знал. Все входы соединены тоннелями с рубкой управления. Раньше я много читал о навигационных приборах Пятой культуры. Да и очевидцы рассказывали. Мне хотелось увидеть это своими глазами. Профессиональное любопытство, если угодно. Главное было никуда не сворачивать. Особенно в переходы, ведущие вглубь, к оранжереям. До рубки было километра полтора. Воздуха в скафандре оставалось на два часа. Стены тоннеля, загибаясь, вели вдаль. Странные стены. Там ветерок дул вдоль тоннеля - слабый такой, почти неощутимый. Вентиляция или просто сквозняк. Но за миллионы лет этот ветерок такое сделал со стенами - никогда не поверил бы, если бы кто рассказал. Он все скруглил, загладил все неровности. Отполировал стены до блеска.
В общем, там было чисто и светло. Я вложил пистолет в кобуру и даже застегнул ее. Возможно, не так уж страшны эти старые звездолеты. Никакого движения не замечалось даже в боковых ответвлениях - дорогах в глубь корабля. Я шел и размышлял о разных вещах. В основном о том, как попроще представить себе миллион лет. Задумавшись, я не заметил, как обстановка в тоннеле изменилась. Стало темнее, от сглаженных выступов потянулись длинные тени. И моя собственная тень извивалась впереди, на магнитном полу и стенах. Я брел неизвестно куда. Справа зияли отверстия боковых ответвлений. Незащищенный, я шагал по открытому месту, а из узкой черноты нор за мною кто-то следил.
Это было как наваждение - от тишины, полумрака, ритма шагов... Я остановился. Но впереди, сливаясь с моей тенью, шевелилось что-то черное, длинное.
Как толстая слепая змея, оно двигалось там, неуклюже тыкаясь в стены. Оно меняло форму у меня на глазах, а потом размеренно закружилось, становясь вывернутым наизнанку смерчем с нацеленной на меня глубокой воронкой. Вращение замедлялось.
Отступать я не привык. Я вновь расстегнул кобуру и приблизился к черной воронке.
Она уже не вращалась. Как чья-то симметричная пасть, она застыла поперек тоннеля, и ее края сливались с его стенами. По внутренней поверхности воронки бежали концентрические волны.

Я стоял перед ней неподвижно.
Черные волны сходились в центре воронки, утихая. Я заметил, что воронка мелеет. Она распрямлялась, становясь гладкой мембраной, отделявшей меня от цели.
Я торопился, но время и кислород у меня еще были. Я стоял неподвижно. Мембрана была живой и упругой. Время от времени она вздрагивала, словно чего-то ждала.
Я положил руку на пистолет.
Мембрана напряглась, стала заметно тверже.
Я снял руку. Мембрана снова расслабилась, она стояла, боязливо подрагивая, и почему-то напомнила мне собаку. Бездомную собаку, ждущую чтобы с нею заговорили.
Она загораживала мне путь, но я к ней хорошо относился. Время у меня пока было. Я сел перед нею на гладкий пол.
"Я тороплюсь, - сказал я ей. - Мне хочется попасть в рубку, и у меня мало воздуха. Ты меня понимаешь?"
Казалось, она внимательно слушает.
"Пусть это прихоть, - сказал я, - но мне очень хочется там побывать. Пропусти меня, пожалуйста".
Она заколебалась.
"Пожалуйста, пропусти меня в рубку", - еще раз попросил я.
Задрожав, она медленно расступилась. И я пошел дальше.
- А пистолет? - напомнил я, когда он замолчал. - Куда он делся? Вы обещали...
- Да, - сказал он неопределенно. - Потом я оказался в рубке. Я долго пробыл там, разглядывая диковинные приборы, назначение которых знал из книг. Самый любопытным был шар в центре рубки. Специальной тонкой иглой я прокалывал в нем отверстия, и против них на сферических стенах загорались звезды, как изображение в планетарии. Если бы я нарисовал на шаре настоящее звездное небо какого-нибудь района, корабль немедленно перенес бы меня туда. Но вероятность случайного совпадения ничтожна, и я мог забавляться сколько угодно. Вдруг в разгаре своих занятий я обнаружил, что прошло уже больше часа и что нужно срочно возвращаться к зонду, если я не собираюсь остаться здесь навсегда. Я побежал к выходу.
- Понятно. - Разумеется, я был разочарован. - Короче говоря, вы забыли пистолет в рубке.
- К сожалению, нет. В тоннеле я снова наткнулся на мембрану. Она ждала меня, виляя несуществующим хвостом. Мы хорошо относились друг к другу. Казалось, все было как в прошлый раз. Но вы понимаете, что ситуация изменилась.
"Пропусти меня, пожалуйста, - сказал я ей. - Я очень тороплюсь".
Она уловила нетерпение в моем голосе и заколебалась.
"Пожалуйста, пропусти", - еще раз попросил я.
Она напряглась, стала плотнее.
"Пропусти", - повторил я. Спокойно, как мне казалось.
Она сделалась еще тверже. Я ее понимал, но у меня не было времени. Я уже ничего не мог с собой поделать.
"Немедленно пропусти меня! - крикнул я. - Ты меня слышишь?"
Она вздрогнула, подалась назад, уплотнилась, и стала глухой, как стена крепости.

- И вы...
- Да, - сказал он. - Если бы у меня не было пистолета, все было бы по-другому. Я нашел бы нужные слова. Но пистолет был.
Он замолчал, потом сказал:
- С тех пор нигде и никогда у меня не было случая, чтобы оружие было действительно необходимо. Я убежден, что таких ситуаций нет. Вы применяете оружие только потому, что оно висит у вас на поясе.
Потом он сказал:
- А когда его нет, лучше.
Потом он ушел, а через полчаса объявили рейс на Солнечную систему, и я в толпе других двинулся на посадку.
"Химия и жизнь", 1977, ¦ 7.

Закладка в соц.сетях