Жанр: Научная фантастика
Парадокс каина
...ону над медленными течениями
Большой реки.
Вслед за Тавелем Садал медленно поднялся по широкой мраморной лестнице, еще
покрытой лохмотьями сгнившего ковра.
Лестница показалась Садалу смутно знакомой.
Впрочем, все в Хиттоне казалось Садалу смутно знакомым.
Квартира, в которую они вошли, после того как Тавель плечом вышиб разбухшую дверь,
тоже показалась Садалу смутно знакомой.
В кухне сохранился холодильник.
Холодильник был изъеден ржавчиной, но он сохранился, он стоял на своем месте,
когда-то его не сбросили с балкона.
Здесь же, у холодильника, валялся скелет собаки.
Тавель засмеялся: эта собака тоже, наверное, хито. Наверное, среди собак тоже есть хито.
Эта собака-хито пряталась в запертой квартире, она не хотела уходить с другими, более
послушными собаками в спецпоселение, чтобы начать новую чистую жизнь в одной из
отдаленных коммун юга.
В левой руке Тавель держал стеклянную флягу.
В Хиттоне много укромных уголков, смеясь, сказал он. Их так много потому, что еще не
все квартиры обысканы черными солдатами. Ему, Тавелю, нравится эта квартира. Они с
Садалом отдохнут в этой квартире.
Следуя за Тавелем, Садал перешагнул валяющийся посреди комнаты белый китель
высшего офицера бывших королевских войск. Китель был запылен и покрыт бурыми пятнами.
Такие же бурые пятна, густо поросшие плесенью, тянулись по коридору к дальней комнате,
дверь которой оказалась крепко запертой изнутри. Возможно, она была подперта тяжелой
мебелью.
Там лежит еще один скелет, засмеялся Тавель. Здесь лежит скелет собаки-хито, а там
лежит скелет человека-хито.
Тавель не стал взламывать дверь.
Скелеты не мешают, засмеялся он и присел на пол рядом с диваном, из дыр в обшивке
которого лезли куски желтого мерзкого пенопласта.
Смеясь, Тавель хлебнул из плоской стеклянной фляги.
Хороший город Хиттон.
В хорошем городе Хиттоне много укромных мест.
Не целясь, Тавель трижды выстрелил из люгера в зеркало. Звонко и весело посыпались
обломки стекла.
Замечательный город Хиттон.
В замечательном городе Хиттоне развлечений хватит на всю жизнь.
Не целясь, Тавель сбил выстрелом бронзовую фигурку Будды, сидевшей в углу комнаты
на особом возвышении. Срикошетив, пуля снесла задвижку шкафа. Странно шурша,
посыпались на пол школьные тетради и фотографии, пожелтевшие от сырости и от времени.
Конура истинного хито.
Тавелю было невыразимо смешно.
Он догадывается, сказал он Садалу, где сейчас находится бывший хозяин этой квартиры.
Его скелет лежит рядом, в запертой комнате. Судя по брошенному на полу кителю, бывший
хозяин этой квартиры был одним из высших офицеров бывших королевских войск. Сейчас его
скелет лежит в запертой комнате. Скелет хито, конечно, там, он никуда не мог деться. Крысы
вряд ли растащили скелет. Зачем им кости, если они съели плоть, когда-то облегавшую эти
кости?
Тавель смеялся.
Крысы!
О, крысы быстро разделываются с хито. Б подвалах крысы загрызают хито до смерти.
Таких высших офицеров, как бывший хозяин этой квартиры, мы не расстреливали, визгливо
смеялся Тавель. Мы просто забивали их мотыгами. У нас было мало патронов. Сейчас патронов
еще меньше. Но если бы ему, Тавелю, вернули его офицерский корпус, он, пользуясь помощью
Кая, в три месяца уничтожил бы всех хито, от северных гор до морских побережий юга.
- Хочешь взглянуть на скелет хито? - спросил Тавель Садала.
Доктор Сайх учит: хито - это враги. В соседней комнате должен лежать скелет хито,
врага. Доктор Сайх учит: хито - это извечные враги. В соседней комнате должен лежать
скелет хито, извечного врага. Этот хито предал революцию, он наказан. Этот хито предал
другого, он уничтожен. Приятно сознавать, что еще от одного хито остался только скелет.
Кай!
- Ты только что убил последнего хито, - равнодушно напомнил Садал. Ему было
трудно подбирать слова, но он подобрал эти несколько слов, потому что еще помнил
старика. - Ты только что застрелил последнего хито на мостовой. Может, это правда
последний хито.
- Их много, - скрипнул Тавель зубами.
В некоторых провинциях хито почему-то становится все больше.
Убьешь одного, на их место встают двое.
Это непонятно.
Они воруют оружие, они отнимают патроны у армейских патрулей. Они осмеливаются
нападать на некоторые спецпоселения. Черных солдат они убивают, но детей уводят с собой.
Почему-то хито никогда не убивают детей. Это странно. Они всегда уводят детей с собой.
Тавелю было невыразимо смешно, он смеялся, всей спиной прижавшись к дивану. Они
уводят детей с собой, хито, вредные элементы. Они не понимают, каких детей они иногда
уводят!
Приступы смеха душили Тавеля.
Генерал Тханг, визгливо смеялся Тавель, не производит впечатления тонкого и умного
человека, но он, Тавель, знает, что генерал Тханг перехитрил хито. Разумеется, это не означает,
что генерал Тханг вообще тоньше и умнее всех. Будь у него, у Тавеля, его офицерский корпус,
он за три дня показал бы, кто в этой стране является человеком поистине тонким и умным.
- А может, есть смысл встретиться с некоторыми хито? - визгливо смеялся Тавель,
расплескивая содержимое плоской фляги. - Может, есть смысл тайно договориться с
некоторыми хито? Говорят, среди них есть настоящие бойцы, на таких бойцов впоследствии
можно было бы опереться. Эти хито мало едят, но у них крепкие умелые руки.
Ему, Тавелю, надоело бродить среди руин Хиттона. Ему, Тавелю, надоели проповеди
доктора Сайха. Доктор Сайх и генерал Тханг отняли у него офицерский корпус.
Скрипя зубами, Тавель расстреливал из люгера пожелтевшие фотографии.
Клочья фотографий взлетали над полом, снова падали вниз.
Один такой обрывок, медленно покружив в воздухе, медленно упал прямо на колени
Садала. Если бы он протянул руку и поднял обрывок, он увидел бы на фотографии элегантного
молодого человека в белом кителе высшего офицера королевский войск. Таких офицеров,
экономя патроны, люди Тавеля забивали мотыгами. Рядом с офицером, доверчиво прижавшись
к нему, смеялись две женщины. Одна пожилая, возможно, мать, другая в самом зените юности,
возможно, жена.
Краем глаза Садал все же увидел обрывок фотографии.
Знакомы ли ему эти лица?
Может быть.
Он не мог вспомнить.
Тавель визгливо смеялся, откинувшись на продранный диван. Хито уводят детей, о
которых ничего не знают! Они сами вырастят детей, которые накажут их за то, что они предали
другого. Доктор Сайх учит: счастье в единении! Может быть, именно он, Тавель, сумеет
когда-нибудь привести народ Сауми к единению. Надо только дождаться того часа, когда дети,
уведенные хито, вредными элементами, подрастут.
Садал равнодушно кивал.
Он смотрел на бурые, покрытые плесенью, пятна, испещрившие пол. Краем глаза он видел
обрывок фотографии, который, упав с его коленей, лежал на пыльном полу. Если бы Садал
всмотрелся пристальнее, в элегантном высшем офицере бывших королевских войск он,
возможно, узнал бы себя. Но он не всматривался. Ему в голову не приходило всматриваться.
Зачем? Ведь все это - из прошлого. Бее это не имеет значения. Все это было когда-то совсем в
другой жизни. Сумеречное сознание Садала уже не связывало времен. Он просто сидел на полу
и слушал, как смеется Тавель.
Будущее, оно для Кая, смеялся Тавель.
Он, Тавель, сделал для Кая больше, чем кто либо другой. Он расчистил Каю страну для
счастливого будущего. Он, Тавель, еще немало сделает для Кая.
Тавель шумно радовался такой возможности.
Доктор Сайх учит: хито - враги. Доктор Сайх учит: хито - извечные враги. Доктор Сайх
учит: хито предали революцию, хито следует наказать. Хито предали другого, хито следует
уничтожить.
Кай.
Пошатываясь, Садал и Тавель спустились по мраморной лестнице.
Легкий туман все еще плавал над мостовой.
Все было как прежде, на мостовой лежал труп старика.
Совсем ничего не изменилось в мире, все оставалось как день назад, как месяц назад, как
год назад, но Садал вдруг с неожиданным отчаянием почувствовал, как сильно, как еще сильнее
ему хочется быть человеком-деревом. Он так этого хотел, что почти чувствовал себя
человеком-деревом. Он почти чувствовал, как по его капиллярам бегут земные соки. Он всем
своим изнемогающим телом ощутил приближение великой тишины, приближение великого
покоя, в которых только и можно мощно произрастать, широко разбросав над миром
гигантскую прохладную тень, под которой так хорошо будет отдыхать Каю.
Они шли по мостовой, распугивая армейские патрули.
Они пересекли границу бывшего королевского сада.
Через руины взорванного зоопарка они проникли на территорию Биологического центра,
где армейские патрули уже не бежали от них, не прятались в кустах, а молча стояли у своих
костров, равнодушно разглядывая Тавеля и Садала. Они знали, что Тавель всегда вооружен, но
на территории Биологического центра никто из них уже не смел убегать с дороги.
Глухая, поросшая сизыми колючками шуфы, аллея вывела Тавеля и Садала к
заброшенной бамбуковой беседке.
Трава внутри беседки была вытоптана, на циновках валялось несколько бутылок -
пустых и полных.
Садал и Тавель не раз бывали в этой беседке, но сейчас Тавель потянулся не к одной из
бутылок, валявшихся на циновках, а к узкой щели между бамбучинами. Не оборачиваясь, он
ухватил Садала за куртку и сильно потянул на себя. Садал невольно упал на колени перед
достаточно широкой щелью.
Мгновенно трезвея, Садал увидел обширный бассейн, обнесенный невысокими
каменными бортиками. Б отличие от Хиттона, за бассейном следили, кусты вокруг бассейна
были аккуратно пострижены, колючки вырублены, хотя уже в десяти шагах от бассейна
начинались настоящие джунгли. Из этих джунглей, через щель в бамбуковой стене Тавель и
Садал рассматривали бассейн.
Кай!
Прильнув к щели, Садал не увидел, а скорее почувствовал, угадал, как дрогнули, как
качнулись рыжие верхушки тростников, почти вплотную подходивших к бассейну со стороны
мрачного бетонного куба Центрального корпуса Биологического центра, как почти незаметно
дрогнули тонкие рыжие верхушки, отмечая этим чуть заметным движением путь
пробирающихся к бассейну людей.
Пискнула, взлетев над тростниками, желтая птица фун, похожая на спелый плод татты.
Или похожая на облачко желтого тумана.
Или похожая на легкий камень, хорошо прокаленный в печи.
Не имеет значения.
Тростник шуршал, как всегда.
Он шуршал так, как всегда шуршит тростник, когда его раздвигают человеческие руки.
Тростник шуршал так, как всегда шуршат тростники в этих местах веками, но Садал,
человек-дерево, сразу услышал, понял, почувствовал, что сейчас здесь, рядом с бассейном,
наполненным чистой свежей проточной водой, этот тростник шумит немного не так. В этом он,
Садал, не мог ошибиться.
Если бы это он, Садал, шел в тростниках, то он старался бы ступать неслышно,
осторожно, так, чтобы тростник ничем не выдавал его присутствия, ведь они родственники -
тростник и он, Садал, человек-дерево.
Если бы сквозь тростник шел Тавель, он, конечно, не озирался бы и не прятался и не
замечал бы разбегающихся волн по поверхности тростников, он бы просто шел, подминая
тростник, топча его сандалиями, с треском и шумом прокладывая себе дорогу.
Но сквозь шуршащий тростник двигался не Садал, сквозь шуршащий тростник шел не
Тавель, и сквозь тростник двигались не черные солдаты генерала Тханга.
Сквозь тростники шел Кай.
Человек другой.
И он, Кай, человек другой, шел так, будто он сам был единственным и настоящим братом
тростника. Он не утверждал себя твердым шагом, он не крался, как вор, поднимаясь на
цыпочки, он не прятался и не хотел никого испугать, даже птицу, похожесть которой на что-то
не имела сейчас никакого значения, он просто шел в тростниках, раздвигая его верхушки, а за
ним так же просто шла Те, легкая, как птица, не думающая, как птица, ведь ей действительно не
надо было думать, куда ступать крошечной ногой, - она шла по следам Кая.
Присев на низкий бортик бассейна, Кай поднял руку.
Он поднял левую руку.
Большой и указательный пальцы Кая торчали вверх, остальные были согнуты.
Знак радости.
Кай хотел обрадовать Тё.
Кай.
Прижавшись лбом к теплому бамбуку, Садал потеснил плечом Тавеля.
Вот Кай.
Голые плечи Кая блестели. Только на лице и под нижними ребрами угадывались бледные
пятна, как от плохого загара, и четко прослеживались длинные играть под левой лопаткой и на
правом бедре.
Не имеет значения.
Но, конечно, такие пятна могли говорить о многом.
Будь такие пятна на ноге Кая - это означало бы, что он, Кай, родился на юге и в
предыдущей своей жизни, несомненно, был путешественником. Будь такие пятна на локте Кая
- это означало бы, что Кай родился в провинции Чжу и в своей предыдущей жизни носил
через плечо расшитую золотом ленту большого военачальника. Располагайся такие пятна чуть
ниже пояса по всем животу - это означало бы, что в своей предыдущей жизни Кай был
грязным убийцем, разбойником и растлителем, но сейчас...
Сейчас это не имело значения.
Кай.
Обливаясь потом, Садал шептал, прижавшись лбом к теплому бамбуку:
- Я здесь. Я рядом.
Садал был счастлив.
Садал чувствовал торжество.
Вечер близок, последний хито на улице убит, плещется вода, вот Кай.
Вечер близок, Хиттон пуст, как всегда, он даже еще более пуст, чем всегда, ведь
последний хито застрелен Тавелем, и, как всегда, пусты руины бывшего королевского сада.
Вечер близок. Вечером он, Садал, вновь, как всегда, пройдет сквозь руины и в полной
тьме нащупает трубку телефона.
И услышит Голос.
Голос Кая будет обращен к нему.
Только к нему!
Он, Садал, уже чувствовал себя деревом.
Он уже укоренился в земные пласты, он уже восходил над Хиттоном, как огромное
кучевое облако. Он уже восходил над Большой рекой, над Сауми, од уже бросал на всю страну
густую прохладную тень. Он уже не понимал, не слышал, не чувствовал, зачем он стоит в
огромном и темном зале, в кругу слабого света, отбрасываемого масляными светильниками. Он
уже не понимал, зачем Тавель подталкивает его в плечо и почему так странно оттягивает полу
куртки тяжелая металлическая игрушка, пахнущая порохом и гарью, которую Тавель сам сунул
ему в карман.
Вот Кай.
Садал радовался.
3
Он случайно коснулся ширмы, и черный солдат, не вставая, снизу ткнул Садала
прикладом.
Правое крыло Биологического центра, освещенное лишь масляными светильниками,
казалось Сада-лу джунглями.
Кай.
Доктор Сайх учит: великому покою предшествуют великие потрясения.
Доктор Сайх учит: чем глубже потрясение, тем глубже покой.
Кай.
Садал боялся оторвать руку от ширмы, у него кружилась голова.
Он видел генерала Тханга, неторопливо вступающего в круг света, отбрасываемого
масляными светильниками.
Он видел доктора Улама, идущего вслед за Тхангом.
Он видел крошечную Тё.
Он торопил, он кричал, он изнывал от бессилия - зачем вы так медлите?
Вот Кай.
Самым краем полуслепого глаза Садал видел чужих журналистов.
Это вызывало в нем ненависть.
Хито - враги.
Хито - извечные враги.
Хито предали революцию, хито следует наказать.
Хито предали другого, хито следует уничтожить.
Вот Кай.
Садал сделал шаг вперед.
Тяжелая металлическая игрушка, пахнущая порохом и гарью, была теперь не в кармане,
она была в его руке. Он вскинул ее заученно и твердо, как это и подобало бывшему высшему
офицеру королевских войск.
Он видел Кая, он слышал его чистый смех, он слышал его звенящий голос. Он впервые
слышал голос Кая не в хрипящей телефонной трубке, а обращенный прямо к нему, к Садалу.
И этот голос сказал:
- Дай его мне.
Ю.Семенов: ПАРАДОКС КАИНА
Крытый армейский грузовик нещадно трясло. Черных солдат бросало на Семенова, он
отталкивал их локтями, жадно прислушивался к реву мотора, к жирному плеску и чавканью
грязи, выдавливаемой из колеи, разбрасываемой колесами грузовика на обочины. Где Колон?
Куда его везут? В какие-нибудь казармы, оборудованные под тюрьму для таких хито, как он? В
военную Ставку Сауми? В одно из самых отдаленных спецпоселений?
Привезли Семенова в аэропорт.
На несколько минут Семенов оказался предоставленным самому себе: черных солдат
выстроили у выхода, вскидывая длинную руку, худощавый майор в черном что-то им
торопливо вдалбливал.
Семенов осмотрелся.
Зал ожидания был огромен.
В свое время аэропорт Хиттона строился из расчета - до десяти миллионов туристов в
год. Он законно считался одним из самых современных и крупных аэропортов Азии.
На всех стойках между разбитыми кассовыми аппаратами пылились бесчисленные
россыпи самых разнообразных бланков и квитанций, как бурая листва, пыльными слоями
лежали бумажные денежные купюры, горы, монбланы, эвересты казенных бумаг, растрепанных
постоянными сквозняками. Официально последний самолет с рабочей хиттонской полосы
поднялся лет семь назад, пестрые ковры в зале ожидания выцвели, кресла обросли цветной
ядовитой плесенью и крошечными прихотливой формы грибами. Только над широким выходом
к терминалу до сих пор, поставленная в узкой высокой нише, молча и бессмысленно
раскланивалась перед пустым залом равнодушная сандаловая танцовщица.
Семенова вывели прямо на взлетное поле.
Кое-где поле было изрыто воронками.
Не имеет значения.
Под зеленой маскировочной сетью, как муравьи, копошились черные солдаты,
угрожающе торчали длинные зеленые стволы зенитных орудий. Рядом с выходом на попе
торчал над землей обугленный остов тяжелого транспортного самолета. Садящееся солнце
скрадывало истинные размеры предметов и построек, все казалось на первый взгляд
приземистым, непомерно скученным, да и скучным, только ревущий на полосе двухмоторный
японский "Лайн" наполнил сердце Семенова надеждой. Это был тот же самолет, который
доставил их в Сауми из Японии.
Теперь он, кажется, улетит.
С невольной жалостью Семенов взглянул на солдат,
они остаются.
Лесенки под самолетом не оказалось. Семенову пришлось подтягиваться на руках, снизу
его подтолкнули прикладами, он больно ударился коленом о металлический выступ.
Не имеет значения.
Он увидел в салоне расслабленно откинувшегося на спинку кресла Джейка Колона.
Рубашка с нелепыми розочками была разорвана на Колоне почти надвое. Клетчатым носовым
платком, похожим на саумские нарукавные повязки, Колон осторожно массировал разбитое,
заплывшее синяком надбровье.
- Гостеприимная страна, - несколько напряженно хмыкнул второй пилот, с
облегчением захлопывая дверь.
- Не вмешивайся, Крэбб, это не твое дело! - по-английски крикнул из открытой кабины
первый пилот. - Какая тебе разница, гостеприимная страна или нет? Какая есть, это не твое
дело.
- Я и не вмешиваюсь. Я просто запираю дверь.
- Вот я и говорю, не вмешивайся, Крэбб. Запирай дверь и ни во что такое не вмешивайся.
Ты ни на минуту не должен забывать о Гарольде.
- Кто этот Гарольд? - спросил Семенов, устраиваясь в кресле рядом с Колоном.
Второй пилот, видимо, швед, несмотря на свое англизированное имя, понимающе кивнул:
- Наш приятель. Был. Когда-то летали в одной связке. Однажды дверь его машины в
воздухе оказалась почему-то незапертой.
- Надеюсь, нам повезет больше.
- Я тоже надеюсь, - второй пилот держался все-таки напряженно. - Если, конечно, нас
не подобьют на взлете.
- Могут подбить? - заинтересовался Колон.
- Говорят, в Сауми такое случалось.
- Но доктор Сайх...
Второй пилот ухмыльнулся:
- В этой стране, как я догадываюсь, на одного Сайха приходится не менее тысячи хито.
Если вы думаете, что с оружием в Сауми совсем плохо, вы ошибаетесь.
И спросил:
- Что вас занесло в эту дыру?
- А вас?
- Мы зарабатываем деньги. Мы летаем туда, куда вообще никто не летает. Куда нам
укажут, туда мы и летим.
- Это похоже на нашу работенку, - усмехнулся Семенов. - Мы тоже летаем туда, куда
не полетит ни один разумный человек. Нам тоже платят за это.
- Видно, есть за что платить, - ухмыльнулся с некоторым облегчением второй пилот,
переводя взгляд на Колона. - Попозже мы вас покормим. Но с выпивкой у нас плохо. С
выпивкой у нас совсем никак. Придется терпеть до джапов.
И неторопливо направился в кабину.
Они взлетели.
Их не вынесло с разбитой полосы.
Их не сбили при взлете.
Зелень.
Одна зелень.
Сауми казалась сверху зеленой. Только иногда мелькали огромные неестественно рыжие
проплешины.
- Заброшенные рисовые поля, - объяснил Колон. - Еще два-три года и они
превратятся в пылевые пустыни.
Семенов рассеянно кивнул.
Он прислушивался к размеренному гулу моторов. Он почему-то помнил о несчастливой
судьбе Гарольда, ведь дверь его самолета в воздухе распахнулась где-то здесь.
Нет, вспомнил он. Не здесь. Чуть далее. Над океаном.
- Чай? Кофе?
Семенов поднял глаза.
Он совсем забыл про стюардессу.
Наверное, японка.
Обаятельное улыбающееся существо в летной зеленой форме.
Стюардесса держала в руках поднос.
- А покрепче? - спросил Колон.
Стюардесса извинилась. С чем-нибудь покрепче придется подождать до посадки.
- Эти чартеры, у них всегда так. Они всегда на чем-нибудь экономят. - Колон
недовольно покрутил го-повой.
- Как, черт возьми, они не сумели проломить мне лоб? - Колон, несомненно, имел в
виду черных солдат. - На вид мелкие, как микробы, но сила у них есть. Если их хорошенько
подкормить, да мясом, а не рисом, они еще наломают дров.
Колон выругался и вдруг вслух сказал то, о чем они одновременно подумали:
- Стоит объявить человека вечным, как в него тут же влепят заряд свинца!
Он закурил.
Похоже, он уже прикидывал в голове сцены будущего репортажа. Дым сигареты стоял
над Колоном широко, как крона зонтичного дерева.
- Никогда не жалел самоубийц, - Колон недовольно повернулся к Семенову. - На мой
взгляд, история с человеком другим оказалась слишком уж динамичной, Но в некотором
смысле Кай Улам действительно принял самое человечное решение. Он никого не убил и он
никому не позволил стать убийцей.
- Он убил себя, - сказал Семенов.
- Бы сожалеете, Джулиан? - удивился Колон.
- А почему нет?
- Вы, кажется, ханжа, дружище, - усмехнулся Колон. - Слушая доктора Улама, вы,
кажется, не высказывали особых сожалений. Кое-что, по-моему, вас просто пугало. Откуда же
теперь ваша жалость?
- Кай мертв, - негромко повторил Семенов.
Колон выругался:
- Только не говорите мне, что вам всерьез жаль Кая Улама, Джулиан. Узнать о смерти
человека другого это все равно, по-моему, что узнать о том, что твоя внезапная болезнь
оказалась вовсе не смертельной. Разве не так? И не смотрите на меня так укоряюще, без
некоторой доли цинизма в нашем деле не обойтись. Гуманизм, согласитесь, слишком часто
пасует перед грубой силой, которой, как правило, всегда наплевать на гуманизм. Может, вы,
Джулиан, ничего плохого не желали Каю Уламу, все равно, прежде всего вы должны были
думать о нас, а не о каком-то человеке другом, выращенном в Сауми. Прежде всего вы должны
были думать о нас - о людях разумных. Обо мне, о себе. О наших близких. О наших друзьях.
У вас ведь есть близкие и друзья, Джулиан, вы, наверное, желаете им добра? Не сетуя и не
жалуясь, Джулиан, мы, люди разумные, миллионы лет выдирались из кошмаров животного
царства, мы устлали свой долгий путь миллионами трупов, мы, наконец, только-только
научились снимать шляпу перед себе подобными и не набрасываться сразу на всех женщин
подряд, и вдруг - другой. Человек другой. Какого черта! Почему мы должны уступать место
другому?
Семенов рассеянно покачал головой:
- Как ни странно, я впрямь сожалею... Я не успел переброситься с Каем Уламом даже
одной фразой, а его уже нет. Почему-то мне кажется, что существование Кая Улама не унижало
нас.
- Правильно! Оно нас убивало.
- Не знаю. Не уверен. Б любом случае, человек другой мертв, человека другого нет с
нами.
- Не морочьте мне голову, дружище! - рассердился Колон, закуривая очередную
сигарету. - Этого замечательного человека другого, существование которого, по вашим
словам, Джулиан, не унижало нас, вырастили генерал Тханг и доктор Улам. Этот
замечательный человек другой жил рядом с Тавелем Уламом и впитывал в себя философию
доктора Сайха. Рано или поздно, Джулиан, вы бы сами начали охоту на человека другого.
Вспомните, доктор Улам сам предрекал самую настоящую войну против человека другого. Так,
наверное, и будет. Не убей Кай Улам себя, его все равно убил бы кто-то другой.
Колон помолчал и вдруг сказал негромко, как бы про себя:
- Впрочем, убит ли он?
- Что вы хотите этим сказать?
- Мы тут бесимся с вами, Джулиан, пытаясь понять, кто кого одурачил в Сауми, а там,
внизу, по дорожкам Биологического центра спокойно разгуливает маленькая Те с ребенком Кая
Улама, человека другого, под сердцем. Разве вы не помните? Доктор Улам сказал: Кай
необыкновенно добр к детям и к женщинам. Попробуйте выявить всех жен и детей Кая Улама,
человека другого. Кто знает, где его дети зачаты, и где они растут, и какими они окажутся через
десять и через двадцать лет? Мы тут с вами оплакиваем человека другого, а его дети растут.
Они ведь тоже другие, Джулиан. Десять, сто или тысяча лет для них ведь тоже не имеют
никакого значения. Как и для доктора Сайха. Собственно говоря, выстрел Кая ничего не
изменил, дружище. Дети Кая растут. Доктор Улам и доктор Сайх спокойны. Они знают: дети
Кая растут. И они растут в Азии, Джулиан, в Азии! Доктор Сайх знал, в какой муравейник
выгоднее всего сунуть палку. Муравьи сейчас сильно засуетились. Черт побери! Я готов
признать, что дети Кая Улама будут столь же чистым, и честными, как он сам, но почему при
этом я должен забыть о своих детях? Они, наверное, не так чисты и не так честны, как дети Кая
Улама, человека другого, но они - мои дети. Почему судьба моих детей должна волновать
меня меньше, чем судьба детей Кая Улама? Подождите, Джулиан, вы еще вспомните эти мои
слова. Как бы через десяток пет нам действительно не пришлось повести настоящий отлов
детей человека другого. Ну, как в Сауми уже несколько сотен лет отлавливают сирен, -
усмехнулся он. - Как бы нас не постиг тот же результат. Если, конечно, к тому времени
вообще все не окажется поздно. Ну? Как вы тогда соотнесете все это с вашей жалостью?
Семенов покачал головой.
- А теперь вспомните, Джу
Закладка в соц.сетях
