Жанр: Научная фантастика
Парадокс каина
...- В чем заключались кардинальные идеи доктора Улама?
Старина Джи Энгус задумался.
- Прежде всего, доктор Улам считал, и, боюсь, не без оснований, что нынешний человек
разумный является весьма жалким существом. Жалким, разумеется, по сравнению с тем, каким
он мог быть в идеале. Во-вторых, доктор Улам считал, опять же не без оснований, что
нынешний человек разумный как бы слишком отяжелен дурной наследственностью. В
некотором смысле мы с вами все еще динозавры, Джейк. Наконец, нынешний человек
разумный, по представлениям доктора Улама, является жертвой некоего эмоционального
анахронизма. Чем хуже люди разумные живут, тем они почему-то добрее друг к другу, чем
лучше люди разумные живут, тем они почему-то все более и более жестоки.
- Он видел выход из этого тупика?
- Не дай вам бог воспользоваться выходами, которые указывал доктор Улам! -
возмутился старина Джи Энгус. - И потом, кто вам сказал, что это тупик? Просто следует
создать оптимальные условия для развития. Сломать человека нетрудно, гораздо сложней его
восстановить. А мы ведь только этим и занимаемся - ломаем и восстанавливаем. У нас нет ни
времени, ни средств на созидание. Надеюсь, вы понимаете, что я сейчас не просто о
самовоспроизведении?.
- Но доктор Улам...
- Что доктор Улам? - неожиданно резко оборвал журналиста старина Джи Энгус. -
Доктор Улам исчез. То, что он находится сейчас в Сауми, всего лишь предположение. Если
честно, Джейк, я приветствую его исчезновение. Доктор Улам был слишком бесцеремонен в
выборе объектов для удовлетворения собственного неумеренного любопытства. Он вполне
сознательно закрывал глаза на божественное в человеке, Джейк, он видел в нем только зверя.
Отсюда безнравственность его жестоких опытов. Я рад, Джейк, что след доктора Улама
затерялся где-то в тропической Азии. Хочу верить, что Сауми это не та страна, в которой куется
будущая человеческая история. Сауми - это, скорее, что-то из прошлого. Это что-то, наверное,
вроде Шумера или Урарту, обитатели которых почему-то еще не вымерли.
Колон рассмеялся:
- Вы позволите мне использовать это сравнение?
- С удовольствием. Только не пишите ничего о докторе Уламе. Его нет. Давайте считать,
что его действительно нет.
3
Другой.
Другой человек.
Почему нет?
Подобные темы трогают самых равнодушных.
Старина Джи Энгус подчеркивал, что доктор Улам Мыслил только глобальными
категориями.
Это похоже на правду, а он, Колон, еще добавит масла в огонь. История жестока, но ее
уроки ничему не учат, они быстро забываются. Никогда не лишне напомнить об ордах Аттилы
или о холокосте. Никогда не лишне напомнить о том, что каждый человек, неважно, родился он
в Сауми или в США, в России или в Японии, имеет право на свободу и безопасность.
Кай добр?
Кай чист?
Кай в высшей степени человечен?
Не все ли равно, если всем остальным грозит уничтожение? Не все ли равно, если всем
остальным обитателям земного шара честность Кая, его чистота и человечность ничего не
несут, кроме... смерти?
Ему, Колону, нечего беспокоиться. Он получил в жизни свою долю хорошего и плохого.
Если Кай действительно проблема, то он - проблема будущего, он проблема наших потомков.
Десять, сто или тысяча лет... Не имеет значения... Сто или тысяча..... Он, Колон, столько не
протянет. Может быть, внуки... Что ж, за эти сто или тысячу лет внуки и правнуки что-нибудь
придумают...
Колон чувствовал странное напряжение.
Он хотел увидеть Кая.
Он хотел увидеть, какого Кай роста, как он держится, какой у него нос? Совсем
немаловажно, подумал он, увидеть глаза Кая Улама. Иногда, взглянув в глаза, сразу
определяешь глубину человека.
Откуда это странное напряжение?
Полутьма...
Масляные светильники...
Темные ширмы, за которыми угадываются тени солдат...
Урарту или Шумер, обитатели которых еще почему-то не вымерли...
Он осторожно перевел взгляд на Садала.
Человек-дерево.
Что ж, значит, на свете есть и такие. На фоне такой развалины, как Садал, Кай Улам,
человек ДРУ' гой, конечно, будет смотреться эффектнее.
Генерал Тханг...
Доктор Улам...
Тё...
Колон увидел Кая.
Он увидел Кая и ужаснулся. О чем он, Колон, думает? Какое значение могут иметь его
мысли, если рядом Кай?
Он увидел Кая и ужаснулся. Как он, Колон, мог прожить столько лет, не думая о Кае, не
вымаливая у небес встречи с Каем? Если ему, Колону, когда-нибудь сильно везло, так это
случилось только сейчас и именно сейчас - он видел Кая!
Человек-дерево Садал сделал осторожный шаг в сторону.
Его рука пряталась в кармане истасканной джинсовой куртки.
Джинсовая куртка... Признак хито...
Впрочем, какое это имеет значение, если рядом Кай?..
Теперь Колон знал: всю жизнь он хотел одного, всю жизнь он искал только одного -
увидеть Кая, услышать его дыхание, услышать его голос, увидеть его походку, улыбку на узких
губах, его глаза, в которых ощущалась не просто глубина, а чудовищная, завораживающая
глубина.
Он не понимал, что с ним происходит. Он чувствовал одно: Кай здесь, он с Каем.
И когда впереди, в полумраке, в бледной перетасовке теней, отбрасываемых светом
масляных светильников, ударил выстрел, Колон бросился вперед. Черные солдаты, вынырнув
из-за ширм, повисли на нем, как муравьи. Колон молча отбрасывал их, он рвался вперед, к Каю,
он стряхивал с себя черные мундиры, пока кто-то из солдат расчетливо, как на тренировке, не
ударил его прикладом прямо в лицо.
Июль 1979 года.
Стенограмма пресс-конференции.
Сауми. Биологический центр.
Ю.СЕМЕНОВ. Цан Упам, знает ли Кай, человек другой, что между ним и нами есть
разница?
Доктор УЛАМ. Кай знает о разнице между собой и нами. Он знает о том, что эта
разница весьма значительна. Он знает о том, что эта разница даже значительнее, чем,
скажем, между человеком разумным и неандертальцем. Но к нам, к нашим предшественникам,
Кай относится хорошо. Он относится к нам гораздо лучше, чем первые американцы
относились к аборигенам, а орды монголов к европейцам, которых они видели в первый раз.
Девиз Кая - любовь. Его требование - справедливость. Кай знает, его любят все. Он несет в
мир любовь и справедливость.
Д.КОЛОН. Цан Улам, а вас не смущает то, что Иисус был распят как раз теми, кому он
нес любовь и справедливость?
Доктор УЛАМ. Иисус был вооружен верой, Кай вооружен точным знанием. Еще Кай
вооружен пониманием и терпимостью. В отличие от нас, он чист, он не агрессивен. Он знает,
что на сегодня единственная по-настоящему разумная единица Вселенной - это он сам. Кай
любит, Кай терпеливо ждет.
Д.КОЛОН. Ждет? Чего?
Доктор УЛАМ. Нашего ухода.
Д. КОЛОН (раздраженно). Цан Улам, вы действительно убеждены в том, что наш уход,
то есть уход всего человечества, предрешен?
Доктор УЛАМ. Доктор Сайх учит; дерево рождается, дерево растет, дерево умирает.
Доктор Сайх учит: человек рождается, человек живет, человек умирает. Доктор Сайх учит:
человек разумный сеет зерна Нового пути, человек другой будет снимать злаки. Кай - другой.
Его путь - это путь другого.
Д.КОЛОН. Но как может Кай смотреть с равнодушием на уход сразу всего
человечества? Кем бы Кай ни являлся, начало Каю дали все-таки мы.
Доктор УЛАМ. Девиз Кая - любовь. Его требование - справедливость. О каком
равнодушии может идти речь, если Кай всегда готов помочь каждому конкретному человеку?
Д.КОЛОН. Как это понимать?
Доктор УЛАМ: Наш уход предрешен. Он предрешен появлением человека другого. Кай
сочувствует нам, но он знает, его ждет совсем другой мир. Он знает, нам в гром мире нет
места. Долг Кая, его обязанность - заселить другой мир другими. Сочувствуя нам, Кай
помогает каждому, кто смотрит на него. Он выслушает исповедь, он примет признание, он
наделит терпением. Вряд ли кто-то из нас окажется более терпеливым, увидев, как над
нашими городами встают зарева пожаров...
Д.КОЛОН ...как это происходит сейчас в Сауми.
Доктор УЛАМ ...как это происходит сейчас на доброй половине земного шара. Доктор
Сайх учит: хито - враги. Доктор Сайх учит: хито - извечные враги. Доктор Сайх учит:
хито предали революцию, хито следует наказать. Доктор Сайх учит: хито предали другого,
хито следует уничтожить.
Д.КОЛОН. Цан У лам, но потом... через десять, через сто, через тысячу лет... после
того, как единственным хозяином нашей планеты станет человек другой... что потом?
Доктор УЛАМ. Доктор Сайх учит: правильный путь - это Новый путь. Доктор Сайх
учит: Новый путь - это путь к свету. Доктор Сайх учит: к победе приводит только
правильный путь. Я не могу сказать точно, что находится там, в конце правильного пути, я
только предчувствую... я могу только прозревать...
Д.КОЛОН (нетерпеливо). Так поделитесь с нами вашим прозрением!
Доктор УЛАМ (после длительного молчания). Я чувствую... Где-то там... Я не могу
утверждать, я могу ошибаться... Но там... Наверное, там покой...
Садал: ЧЕЛОВЕК-ДЕРЕВО
Он остановился рядом с ширмой и осторожно погладил вялой рукой ее блеклую
лакированную поверхность. Ширма на ощупь оказалась прохладной, это сразу напомнило
Садалу о ветхих полуразрушенных беседках, обрастающих мхами в глухой глубине бывшего
королевского сада. И о вечере, о темном долгом вечере, когда наконец он снова сможет
услышать Голос,
Мысли Садала путались. Как всегда, он не мог собрать их воедино. Он стоял, едва касаясь
вялой рукой прохладной лакированной ширмы, и не замечал черных солдат, прячущихся в
полуметре от него.
Кто он для них?
Призрак.
Тень тени.
Вещь Тавеля.
Всего лишь вещь.
Самая последняя вещь из того уже ушедшего, уже убитого мира. Как вещь Тавеля, Садал
мог делать все, что ему хотелось. Он мог, например, подобрать с земли заплесневевшую книгу
и листать ее у костра армейского патруля. В него никто не мог выстрелить, его не могли
отогнать от костра. Солдаты знали: Садал-призрак, он тень тени, он вещь Тавеля, труп облака
Не имеет значения.
Единственное, чего Садалу хотелось всегда, это быть человеком-деревом.
Иногда, после полудня, в самый томительный час, когда ненадолго от зноя стихал даже
тоскливый южный ветер, Садал вспоминал...
Но именно после полудня...
Именно ненадолго...
Узкая, черная, сырая дорога, истоптанная, истерзанная десятками тысяч босых ног...
Окрики черных солдат, молчаливая колонна полуголых людей, послушно повторяющая все
повороты дороги... Обочины, заваленные мертвыми телами, сладкий запах тления,
стервятники, разучившиеся бояться людей... И безостановочное шлепанье десятков тысяч
босых ног - чудовищное, никогда не смолкающее шлепанье...
Где это было?
С кем?
Доктор Сайх учит: счастье в единении.
Доктор Сайх учит: мера дорог - мера сущего.
Доктор Сайх учит: счастливы те, кто выбрал Новый путь.
Ему было все равно.
Он, Садал, всегда хотел быть деревом.
Будь на то его воля, умей он так сделать, он давно бы покинул мертвые лабиринты
Хиттона.
Доктор Сайх учит: свободен только свободный. Доктор Сайх учит: свободен лишь тот, кто
отринул власть вешей. Бее сущее рождается свободным, оно рождается голым и слабым, оно не
владеет автомобилями, книгами и домами, оно теряет свободу в момент обретения своей
первой вещи, неважно, ружье это или распашонка. Обремененное неволей вещей, оно начинает
страдать и медленно мучительно умирает, опять наконец обретая потерянную свободу.
Вода, земля, воздух - вот все, что необходимо человеку.
Он, Садал, знал на Большой реке песчаную отмель. Эта отмель лежит с подветренной
стороны горы Змей, ее окружают тихие тростники, от которых даже в самый безветренный день
по поверхности воды бежит легкая рябь. Наверное, к тростникам подходят рыбы и молча
трогают их носами. Там, на отмели, нет ничего чужого, там только пески, тростники и тишь.
Там только пески, вода и воздух. Там нет гнили, плесени, там в тишине порхают бабочки самых
невероятных форм и расцветок. Там, на широкой отмели, на низких песках цвета разваренного
белого риса, он, Садал, человек-дерево, стоял бы, раздвигая земные пласты мощными корявыми
корнями, там он гнал бы по капиллярам сладкие земные соки - в молчании, над белыми
песками, над сладкой путаницей голубых водорослей, над медленным течением Большой реки.
Я огромен.
Я даю огромную тень.
Моя крона стоит над миром, как облако.
Приди, Кай. Отдохни в тени моей кроны.
Доктор Сайх учит: толпа бессмысленна. Доктор Сайх Учит: никакая толпа не может
обойтись без поводыря, без кормчего. Доктор Сайх учит: Новый путь определяется кормчим.
Главное, обрести покой. В конце Нового пути каждого ждет покой. Суета везде неуместна.
Зачем суетливо искать то, чего вообще нельзя найти? Зачем бояться вечности, если все равно
даже в конце Нового пути покой? Вполне достаточно стоять над мед. ленным течением,
негромко шуметь кроной и видеть свое огромное отражение в медлительных зеркалах Большой
реки.
В бывшем королевском саду, в глубине одичавшего сада, во тьме, содрогающейся от рева
цикад, неподалеку от пустой бамбуковой клетки, так и не узнавшей сирен, Садал попадал в
сизые кусты шуфы. Колючки, острые и кривые, рвали одежду, царапали кожу, - Садал не
замечал боли. Не имеет значения. С медлительным упорством он преодолевал ядовитые завалы
взорванных бетонных руин, находил проходы между противотанковыми ежами, затянутыми
железной колючкой и колючей проволокой, пока наконец не добирался до большой
вышибленной взрывом двери.
Садал не боялся тьмы.
Садал радовался плотным объятиям тьмы.
Ведь не будь этой тьмы, он, Садал, мог в любой момент столкнуться на подходе к
бывшему королевскому саду с назойливым комиссаром Донгом из королевской полиции, или с
разносчиком фруктов по имени Тхо, работавшим в лавочке напротив оживленных торговых
рядов "Хай Хау", или с улыбчивой и развязной танцовщицей Ру, часто выступавшей в
ресторанах Верхнего квартала. Не будь этой тьмы, его, Садала, могли в любой момент
окликнуть с балконов многочисленные соседи по дому, его мог завлечь в "Звездный блеск"
неутомимый на приключения майор королевских стрелков Тхай. Пробираясь по мертвым
улочкам пустого, как кладбище, города, Садал все время чувствовал на себе миллионы
знакомых взглядов, его окликали комиссар Донг и танцовщица Ру, его пытался остановить
неутомимый на приключения майор королевских стрелков Тхай. Но Садал старался никого не
слышать, он старался никому не отвечать. Он знал, что если он кому-то ответит, то все
пропадет - и пустой город, и запах дыма и гари, и глухие закоулки бывшего королевского
сада. Пропадут даже черные солдаты. А этого нельзя допустить. Ведь тогда он, Садал, не
услышит Голос.
Он не знал, почему это так, он не знал, как, собственно, связаны Голос и мертвый город и
связаны ли они, но ему так казалось.
Садал жадно хотел, чтобы Хиттон всегда оставался мертвым и пустым, чтобы никто
никогда не появлялся на мертвых пустых улицах Хиттона - ни комиссар, ни танцовщица, ни
разносчик фруктов, ни майор королевских стрелков. Ведь если город будет мертв и пуст, ему,
Садалу, никто никогда не будет мешать слушать Голос!
Кай!
Садал радовался тьме, битому стеклу, острым колючкам, испуганному шипению змей,
чудовищному, громоподобно, реву цикад. Задыхаясь, он полз в кромешной вонючей тьме,
попадал пальцами в какую-то мерзкую слизь, царапал руки и плечи, терялся в спертых затхлых
пространствах, пока наконец не чувствовал перед собой невидимый проем вырванной взрывом
двери, пока наконец не находил на ощупь телефонную трубку, нелепо висящую на невидимой в
темноте стене.
Провод был короткий. Почти всегда Садал говорил сильно согнувшись. Скоро начинала
ныть спина, но Садал не замечал боли.
Не имеет значения.
Садал привык к боли, она казалась ему такой же естественной, как выжженные коробки
домов, как ржавая колючка на улице, как чудовищный громоподобный рев цикад, как, наконец,
этот телефон, почему-то уцелевший в мертвом аду Хиттона. Его не разбили прикладом, его не
расстреляли из автомата, его не раздавило пластами падающей сверху штукатурки, его
почему-то не отключили от единственной еще действующей в Сауми телефонной линии
военная Ставка - Биологический центр.
В ночи, в одиночестве, раздавленный громоподобным ревом цикад, прижавшись спиной к
влажной каменной стене, Садал терпеливо вспоминал ускользающие из сознания чрезвычайно
важные, чрезвычайно нужные ему слова.
Узкая, черная, сырая дорога, истоптанная, истерзанная десятками тысяч босых ног...
Окрики черных солдат, молчаливая колонна полуголых людей, послушно повторяющая все
повороты дороги... Обочины, заваленные мертвыми телами, сладкий запах тления...
Безостановочное страшное шлепанье десятков тысяч босых ног... Чудовищное, никогда не
смолкающее шлепанье...
Было ли все это на самом деле?
Видел ли он, Садал, это?
Тихие тростники, от которых даже в самый безветренный день по поверхности воды
бежит легкая рябь... Пески, отмели, медленное течение... Нежные бабочки самых невероятных
форм и расцветок... И гигантское дерево, вознесшееся над низкими песками цвета
разваренного белого риса...
Будет ли все это на самом деле?
Увидит ли он, Садал, это?
Кай.
Главное, расти, никого не задевая. Главное, давать обширную и густую тень. Доктор Сайх
учит: счастье в единении. Доктор Сайх учит: единение - это Новый путь. Садал хотел стоять
над невероятными глубинами Нового пути, над глубинами Большой реки и медленно
отражаться в ее медлительных заводях.
Идущий по берегу будет издалека видеть крону.
Все предсказано.
Все предопределено.
Старинные книги, когда-то хранившиеся в монастырях, правы: мир рухнул. Ядовитые
змеи и желтые пауки заняли людские жилища. Все тропинки затянуты хищными лианами и
орхидеями. Неизвестные чудища загадочно и страшно шуршат на темных чердаках и в сырых
подвалах.
В сумеречном сознании Садала все мешалось.
Бесконечная сырая дорога, истоптанная десятками тысяч босых ног... Бесконечная
человеческая колонна, повторяющая все повороты дороги... Трупы на обочинах...
Бесконечные, черные, распухшие на солнце трупы...
Умирающий в Кае - вечен.
Садал не помнил того часа, когда он впервые поделил весь мир на Кая и на всех
остальных.
Просто мир однажды сломался.
По улицам Хиттона поползли броневики, изрыгая дым и рев, понесло смрадом и гарью,
испуганно закричали люди, в подъездах затрещали автоматные очереди, а черные солдаты,
затопив все проходы, истошными воплями начали сгонять жильцов в толпы.
Садал радовался: хито выселяют из города.
Доктор Сайх учит: хито - это враги. Доктор Сайх учит: хито - это извечные враги.
Доктор Сайх учит: хито предали революцию, хито следует наказать. Хито предали другого,
хито следует уничтожить.
А однажды смолкли и крики, и выстрелы.
А однажды на Хиттон опустилась мертвая тишина, пустые улицы начали зарастать
сорняками.
Доктор Сайх учит: великому покою предшествуют великие потрясения. Доктор Сайх
учит: чем глубже потрясение, тем глубже покой.
Пусть Хиттон навсегда останется мертвым!
Пусть Хиттон навсегда остается бесплодным, воды его пусты, а небо лишено птиц!
Пусть погаснет последний фонарь, пусть Хиттон не пахнет дымом!
Тогда человек-дерево будет стоять над отмелью Большой реки. Гигантская тень упадет на
белые, как разваренный рис, берега. В тени гигантской прохладной тени ты отдохнешь, Кай.
Он давно перестал различать видения и явь. Он давно не искал разницы между видениями
и явью. Ночные звонки? Телефонная трубка, сохранившаяся в бывшем королевском саду?
Пустой мертвый Хиттон? Миллионы голосов, окликающие его с пустых балконов?..
Тавель и Садал брели по мостовой, изрытой воронками, они поднимались по бесконечным
выщербленным лестницам, спускались в темные винные подвалы, где в зловещей тьме
копошились клубки крыс.
Тавель шумно дышал.
Слушая его шумное дыхание, Садал вдруг забывал, что он человек-дерево. Он вдруг
видел Хиттон - город крыс. Черные солдаты армейских патрулей, увидев темные, бредущие
по мостовой силуэты, бесшумно ныряли в кусты, терпеливо выжидая, когда Тавель Улам и его
вещь - человек-дерево Садал - пройдут мимо. Солдаты ждали терпеливо, хотя видели, что их
котелки, подвешенные над костром, выкипают, плюются крутой белой водой.
Садал знал: черные солдаты всегда рядом, он знал, что они терпеливо ждут, когда они с
Тавелем пройдут мимо. Вот тогда черным солдатам можно будет вернуться к костру, не забыв
предупредить соседние посты о возможном появлении Тавеля Улама, - ведь их главным делом
было уберечь Тавеля от случайных хито, иногда проникающих в город.
Время текло как всегда. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего дня, как
ничем не отличается от вчерашнего сегодняшний рев цикад. Время медленно утекало
неизвестно куда. И прячась в кустах, оберегаясь от сизых колючек шуфы, черные солдаты с
тоской вглядывались в огонь очередной лавки, запаленной Тавелем.
Пусть жжет.
Этот город всегда был гробницей.
Пусть Тавель Улам уничтожает гробницу, распугивая случайных хито. Доктор Сайх учит:
хито - враги. Доктор Сайх учит: хито - извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали
революцию, хито следует наказать. Хито предали другого, хито следует уничтожить. Доктор
Сайх учит: неволя человека начинается с обретения первой вещи. Но Тавель Улам никогда
ничего не приобретал, он занимался только уничтожением.
Мерзкая жидкость обожгла горло Садала.
Пошатываясь, сплевывая тягучую слюну, он медленно брел вслед за Тавелем.
Труп облака.
Утро только угадывалось, но серая ящерица тау, укус которой смертелен, уже сидела на
капоте подорванного грузовика и широко раздувала желтое горло.
По изрытой воронками мостовой, приминая босыми ногами колючую жесткую траву,
низко опустив голову, навстречу Тавелю и Садалу брел хито - невероятно тощий старик в
мятой грязной рубашке, в таких же неимоверно мятых грязных штанах, человек, все еще,
наверное, вырывающийся из неволи вещей и не умеющий это сделать, - один из тех немногих,
кто, проникая в город, месяцами прятался в темных подвалах и чердаках, пытаясь понять, что
же произошло с миром?
В левой руке старик держал узелок с котелком и кружкой, правой волок за собой тележку
на велосипедных колесах.
Старик устал и обезумел от голода и одиночества.
Он не понимал, что случилось с громадным городом, куда подевались его жители, почему
отовсюду несет тлением, а улицы забиты искалеченными вещами? С того дня, когда
ворвавшиеся в квартиру черные солдаты убили его сына и беременную невестку, а остальных
куда-то увели, старик, наверное, прятался в самых грязных, в самых малодоступных местах и
вот теперь, не выдержав голода и одиночества, вернулся в город.
Старик шел по знакомой улице, но не узнавал улиц^
Кровля банка "Дау и Дау" провалилась вовнутрь черные дыры окон щерились пыльными
обломками стекол. На большой пластмассовой кукле, покрытой желтоватой плесенью, сидела
крыса. Она равнодушно проводила старика маленькими остекленевшими от лени глазками. В
каждую щель, в каждое окно первых двух этажей, в каждый подъезд каждого дома неумолимо
свирепо, глухо лезли лианы и вьющиеся растения. Из разбитых витрин магазинов на мостовую
серыми грудами вываливалось какое-то тряпье. Подъезды, кюветы, воронки, сама мостовая
были забиты невероятным количеством уничтоженных вещей. Раздавленные тюбики
иностранной косметики, битые антикварные вазы, обломки граммофонных пластинок, ржавый
слесарный инструмент, продранные резиновые шланги - великое, необозримое множество
изуродованных вещей.
И все было смято, раздавлено, прострелено пулями и исколото штыками.
Разбухшие книги, раскатанные штуки тканей, магнитофонные ленты, грязная одежда -
все было смято, всклублено, вдавлено в грязь, будто неведомое чудовище, вырвавшись из
джунглей, в слепой ярости прошлось по Хиттону, дыша на город огнем, гарью, гнилой
страстью уничтожения.
Мягкая мебель, вспоротая, выпотрошенная штыками, разбитые прикладами книжные
шкафы, холодильники с вырванными агрегатами, сожженные легковые автомобили - все было
заляпано птичьим пометом и пятнами серой плесени. Но страшнее всего показались старику
груды женской и детской обуви, нагроможденные у каждого подъезда, там, где черные солдаты
группировали хито для отправки в спецпоселения.
Старик ничего не понимал.
Он впервые выбрался из своего зловонного убежища. Возможно, он прятался в нем пять
месяцев, возможно, пять лет. Он не помнил.
Появление Тавеля и Садала повергло старика в смятение. Они не походили на черных
солдат, убивших его сына и беременную невестку. Садал и Тавель были в сандалиях, на плечах
Садала неопрятно висела затасканная джинсовая куртка, Тавель был обнажен по пояс.
Преодолев смятение, старик мелкими нерешительными шажками, бормоча про себя
что-то испуганное, старческое, побрел им навстречу, таща за собой тележку на велосипедных
колесах.
Тончайший утренний туман стлался над мостовой.
Его широкие призрачные линзы слегка колебались, вдруг необыкновенно увеличивая
каждую трещину в асфальте, каждую травинку.
Старик по щиколотку брел в плоском тумане, во много раз увеличивающем его ужас. Он
тупо косился на ржавые остовы выброшенных в окна газовых печей, на разбитые
радиоприемники и кухонные комбайны, на развал детских игрушек, обгрызенных крысами, на
горы битой посуды. Старика пугала улица, забитая мертвыми вещами. Размахивая тощим
узелком, старик мелкими шажками торопился навстречу Тавелю и Садалу, не понимая, что
именно этот узелок в его руке и тележка на велосипедных колесах превращают его из просто
сумасшедшего старика в хито.
Хито - враг.
Хито - извечный враг.
Хито предали революцию, хито следует уничтожить.
Тавель пожалел старика.
Он подпустил его совсем близко и только потом трижды разрядил в старика тяжелый
люгер.
Доктор Сайх учит: хито - враги. Доктор Сайх учит: хито извечные - враги. Доктор Сайх
учит: хито предали революцию, хито следует наказать. Доктор Сайх учит: хито предали
другого, хито следует уничтожить.
Садал радовался: старик убит.
Садал радовался: Хиттон снова пуст.
Садал радовался: настанет час, когда в Хиттоне не останется никого, даже Тавеля Улама.
Тогда он, Садал, сможет раскинуть свою гигантскую кр
...Закладка в соц.сетях
