Жанр: Научная фантастика
Демон Сократа
...а она.
Платье сползло с нее, как змеиная кожа. Она сама оказалась гибкой,
как змея. Мы задыхались, мы забыли обо всем, кроме того, что мучило нас
последние два года, и - грянул звонок. Пронзительный, настойчивый, даже
злобный.
Я не отпустил Ию. Пусть телефон заливается в истерике, сейчас я
дотянусь и ногой сброшу его на пол.
- Не надо... Возьми...
Тяжело дыша, я дотянулся до трубки.
- Хвощинский! Какого черта! До тебя не дозвонишься! - Юренев явно был
не в духе. - Почему фотографии прошли мимо меня?
- Ну, может быть потому, что я не имею к ним никакого отношения...
- К фотографиям? - не поверил Юренев.
- И к службам тоже, - усмехнулся я.
- Ты шутишь!
- Не имею ни малейшего желания. К тому же... Не звони без дела. Я
далеко не всегда снимаю трубку.
- Черта с два! - заорал Юренев. - Будешь снимать, когда надо! А
придурка этого, дружка из редакции, я на уборку картошки отправлю!
Я хмыкнул.
Почему-то мне казалось, что судьба Славки уже состоялась.
Еще раз хмыкнув, я повесил трубку. Я не мог злиться даже на Юренева,
ведь рядом была Ия. Я мог только дивиться неистовству света в окне,
неистовству дерущихся за окном воробьев, и тому, как быстро и незаметно Ия
разобрала постель.
- Рано смеешься, - в синих глазах Ии, как всегда, таилась непонятная
грусть. - Это только начало.
Я не успел спросить - начало чего? Грянул телефон. Сейчас, подумал я,
Юренев узнает все, что я о нем думаю.
Звонил не Юренев.
- Ну ты, кончай! - голос был мерзкий, липкий, с каким-то невообразимо
пошлым присвистом. - Тянешь, ублюдок!
Я ошеломленно повесил трубку.
- Это не все, - печально сказала Ия. - Тебе еще позвонят.
Я обреченно обнял ее.
Телефон мгновенно сбесился.
Звонили из Госстраха: намерен ли я погашать задолженность? Звонили из
автоколонны: наряды подписаны, я могу забирать КАМАЗ. Звонили из детского
клуба "Калейдоскоп": выставка детских рисунков открывается завтра, они
счастливы видеть меня на выставке почетным гостем. Звонила некая девочка,
не столь даже порочная, сколь закомплексованная. Придешь в "Поганку"? -
блудливо и трусливо ворковала она. - Не можешь? Как жалко. Давай, я к тебе
приду.
Я целовал Ию, но телефон взрывался вновь и вновь.
- Позволь, я разобью его?
Ия закрывала еще более потемневшие глаза, медленно поводила головой,
ее волосы разметались по подушке.
- Это не поможет.
И добавляла негромко:
- Нам надо быть сильными.
Не знаю, что она имела в виду.
Я поднимаю трубку.
- Ваш товарищ вчера... - я узнал голос недоброжелательного швейцара.
- Ваш товарищ вчера, известный товарищ, часами в меня бросил... Он, когда
рвался к вам, сильно расстраивался, я не сержусь... - швейцар деликатно и
гнусно покашливал в кулак. - Часы иностранные, с боем, карманные - боевые
часы! Я сейчас вам занесу их.
- Попробуй только, - сказал я негромко.
- Да это ж минуточка, это ж минуточка! Вы и не заметите, как быстро!
Вы меня даже и не заметите. Я - торк в дверь! И тотчас обратно.
- Сволочь, - сказал я негромко.
- Как-с? - не понял швейцар.
- Сволочь, - повторил я.
- Как так? - растерялся швейцар. - Я же отдать должен!
Я бросил трубку.
Ия принужденно рассмеялась.
Мы целовались. Я ее любил. Я хотел ее любить. Она вся была подо мной,
но что-то уже изменилось, что-то уже незаметно наполнило комнату -
тревожное, смутное, действующее на нервы. Как там, на алтайской поляне,
вспомнил я, под траурной лиственницей. Удушье, томление темное, как перед
грозой, даже смех терялся, тонул в этом удушье.
В дверь постучали.
- Ты обещал, - быстро сказала Ия. - Ты обещал не быть грубым.
- Это швейцар?
Она кивнула.
Я встал, подошел к двери и рывком открыл ее.
Боком, как краб, угодливо, но и нагло, не спрашивая разрешения,
швейцар, сопя, полез в номер. То, что я стоял перед ним практически
обнаженный, нисколько его не стесняло. Багровый, со слезящимися
воспаленными глазами, он, как ни странно, до сих пор сохранял следы былой
армейской выправки. Задирал плечо, пытался выкатывать грудь. Наверное,
подполковник в отставке. Это потолок для подобных созданий - подполковник
в отставке. Бывший аккуратист, служака, скучающий штатской жизнью. В
правой руке он держал часы Юренева, а в левой... мою книгу! Мы же
понимаем, гнусно гудел он. Мы следим, мы хорошо следим за отечественной
литературой!
- Знаю, что следите. Знаю, что хорошо, - меня передернуло от
отвращения. - Автограф? Сейчас поставлю.
До него, наконец, что-то дошло. Он вздрогнул, замер, весь сжавшись, и
так же боком, как краб, сопя и потея, отступил в коридор. А я пошел на
него. Я тебя в котельную загоню, ты у меня уголь будешь бросать лопатой!
Он не выдержал, вскрикнул и боком криво побежал мимо дежурной.
Дежурная встала. Ее взгляд отливал холодом.
- Вы что это? Здесь иностранцы!
Я захлопнул дверь.
- Бабилон.
Ия засмеялась, но уже устало. Она не протянула ко мне рук, как еще
пять минут назад. Напротив, она приложила пальцы к распухшим усталым
губам:
- Тс-с-с...
Я и сам уже что-то слышал.
Шорох, шуршание, какие-то голоса.
- Это за стеной?
- Тише... - Ия узкой ладонью зажала мне рот. - Вот теперь... Слышишь?
Я мрачно кивнул.
Далекие заплетающиеся женские голоса... Отзвуки, эхо дальнее... Как в
зале ожидания большого вокзала... Женские, явственные, теперь отлично
слышимые голоса... "Он меня раздевает..." И умоляюще: "Не гаси свет..." И
уступая, уступая: "Как хочешь, милый..." И умирающе: "Еще! Еще! Ну!.."
Голоса сливались и смешивались. Каждый когда-то был мне знаком,
иногда - хорошо знаком. Один голос я слышал когда-то на даче приятеля,
другой звучал в каюте рейсового теплохода. Неважно - где. Главное, все эти
голоса я когда-то слышал, когда-то все они были обращены ко мне. Но то,
что трогало и ввергало в трепет наедине, сейчас, в общей гамме,
производило оглушительное впечатление.
- Это твои бывшие подружки?
Я мрачно кивнул.
Я не знал, что с этим делать.
Голоса звучали везде, доносились до нас отовсюду, и в то же время
непонятно откуда. "Нам надо быть сильными". Как?
- Их много, - усмехнулась Ия.
- Так кажется. Они звучат все разом, поэтому кажется, что их много.
- Может быть... - Ия вновь усмехнулась печально и села на край
кровати, уронив на пол простыню. Она была совершенна. Она даже не
потянулась к простыне, но с отвращением прижала пальцы к вискам.
- Он сильнее.
Я не знал, о ком она. Может быть, о Юреневе. Не знаю. Я испытывал
стыд и горечь. Ничего другого. Стыд и горечь. Вот и все.
- Бабилон.
Смолкли женские голоса, умолк телефон, никто больше не пытался
прорваться в номер. Ия вышла из ванной уже одетая. Помоги застегнуть
молнию. Спасибо. Провожать не надо, успеешь еще, напровожаешься.
Я остался один.
Раздавленный.
9. ЦИТАТА ИЗ ТЬЮРИНГА
Полог палатки опять светился, смутные тени бесконечно бежали по
пологу - как арабская вязь. Их бег сопровождался чудовищной, отливающей
металлом речью. И это лицо... Кто?.. Кто?.. Я умирал... Я знал: не
вспомнить - это смерть...
Из темного ужаса меня вырвал телефонный звонок.
- Ты спишь? - голос Юренева звучал вполне благодушно. Собственно, он
всегда был отходчивым человеком. - Кто к Козмину собирался?
- Я.
- А почему у тебя голос хриплый? Опять пил?
- Ты в гостинице? Ладно, можешь не подниматься, подожди меня внизу...
Я заставил его ждать. Специально. Я не хотел, чтобы он увидел - у
меня трясутся руки. В зеркале отразилось бледное лицо, мешки под глазами.
Как ослепительна Ия, мелькнуло в голове, и как постарел я.
Юренев стоял в холле рядом со швейцаром. На меня швейцар даже не
взглянул.
- В коттедж?
Юренев кивнул. Он выглядел уверенно, как человек принявший некое
решение.
- Что там все-таки случилось с лабораторией? - спросил я на ходу. - Я
ведь ничего не знаю.
- И хорошо. Не надо тебе ничего знать, - Юренев усмехнулся. - Чем
меньше знаешь, тем лучше.
- Не твое правило.
- Но я ведь не о себе говорю, - он опять усмехнулся. - Ты ведь много
читал, Хвощинский, ты должен понимать, что, хотя бы в силу случайности,
люди натыкаются иногда на невозможные вещи.
- Что это за невозможные вещи? - подозрительно спросил я.
Мы шли по яблоневой аллее. С ума сойти, каким ароматом несло на нас.
- Большая часть прочитанных нами книг - пустышки, - Юренев
неодобрительно хмыкнул. - Есть ряд просто ненужных книг, хотя их все равно
читают. Но иногда, Хвощинский, заметь - иногда! - встречаются и полезные
книги. Не очень часто, к тому же они не каждому по зубам, но они есть, они
существуют.
- О чем ты?
- О полезных книгах.
- Что ты имеешь в виду, какие книги?
- Полезные, полезные, Хвощинский! Ахама, хама, хама... Ну, скажем,
книги Тьюринга. Слыхал о таком? Да ладно, ладно, не обижайся... Физик.
Теория возмущений, скалярная мезонная теория и так далее... Вот его,
Хвощинский, я могу цитировать на память, как стихи. Стихи, кстати, вредное
производство. Даже стихи Гоши Поротова. Цитирую, - он ухмыльнулся: - Не
Поротова, а Тьюринга... "Система Вселенной как единое целое такова, что
смещение одного электрона в одну миллиардную долю сантиметра в некоторый
момент времени может явиться причиной того, что через год какой-то человек
будет убит обвалом в горах." Конец цитаты. Усек?
Он остановился и изумленно моргнул.
- Ты, Хвощинский, давно в системе, только не знаешь об этом. "Сам по
себе... Завтра уеду..." - передразнил он мой голос. - Никуда ты не уедешь.
И сюда ты попал не случайно. Нельзя, нельзя смещать электроны!
- Ты о фотографиях? - непонимающе спросил я.
- И о них тоже, хотя для нас это не фотографии. Скажем так, эффекты
второго порядка. Не входи ты в систему, ничего такого с тобой бы не
произошло.
- О какой системе ты говоришь?
- Не торопись, - Юренев снова шагал прямо по траве, не разбирая
дороги. - Система у нас одна - НУС.
- Надо же, - протянул я скептически. - А я-то думал, мы в другой
системе живем...
- Не торопись, Хвощинский.
- Ага, - до меня дошло. - Я не один такой. С вами тоже что-то
случилось. Вы, может быть, уже привыкли к таким фотографиям?
- Эти явления, Хвощинский, для себя мы называем "подарками", так оно
яснее. - Юренев изучающее, с каким-то даже невероятным для него
любопытством косился на меня. - Некто Носов, кочегар из котельной нашей
подстанции, трижды за одну неделю находил кошелек, туго набитый долларами.
Заметь, каждый раз на одном и том же месте. Последний раз он отправил
кошелек в милицию почтой, посчитал, что его просто проверяют... А некто
Лисицина, дура-техничка, превратилась в ясновидящую. Отсталая
провинциальная женщина, полуграмотная, считала до тридцати, сейчас к ней
наши математики прислушиваются - когда речь заходит о вероятности того или
иного события... Или вот есть у нас Грибалев - лаборант. Зимой всегда
ходит в валенках. В прошлом году с первыми морозами полез в кладовую, а
валенки его выросли за лето размеров на семь. А? И его, его это валенки,
он их как-то там по-особенному подшивает. Чуть не спился Грибалев...
- Тут запьешь, - хмыкнул я. - Но ведь можно еще и пальцы
обморозить... Летом... И в жаркой баньке...
- Можно! - Юренев вдруг обрадовался. - И это до тебя дошло? Недурно.
И загадочно добавил:
- В системе, в системе ты.
- Но позволь, - возразил я. - Ты хочешь сказать, все тобою
перечисленное как-то связано с экспериментами твоего института?
- У тебя сильная логика.
- Перестань! - я разозлился. - Вы что-то там взрываете, а несчастный
Грибалев запивает, а какой-то еще более несчастный дед теряет пальцы?
- Ну, примерно. Не так уж это для них и плохо. Денег на компенсацию
мы не жалеем.
- А они что же, - удивился я, - молчат?
- А ты думал! - тоже удивился Юренев. - Кто им поверит? Трижды
кошелек с долларами! Валенки за зиму выросли! Пальцы обморозил в баньке!
Тут самое большое трепло заткнется. А если бы и стали болтать, для НУС это
без разницы.
- Для НУС... - протянул я.
Ахама, хама, хама...
- Послушай... А то, что случилось с Андреем Михайловичем, это тоже
что-то вроде "подарка"?
- Не совсем, - Юренев согнал с губ улыбку. - С Андреем Михайловичем
все проще и все сложней. Был взрыв. Действительно был взрыв. Собственно,
даже не взрыв, а некий волновой удар с необычной динамикой. Андрея
Михайловича доставили в клинику без сознания, операция шла под сложным
комбинированным наркозом. Странности позже начались. Повышенная
температура, очень повышенная температура, потом бред, точнее то, что мы
сперва принимали за бред. А хуже всего то, что, придя в сознание, Андрей
Михайлович перестал адекватно воспринимать окружающее. Для тебя это
прозвучит странно, но попытайся понять. Сегодня он ощущает себя вовсе не
математиком. Он даже современником нашим себя не ощущает. Он совсем другой
человек, совсем не тот, каким был до случившегося. Он теперь не
Козмин-Якунин, член-корреспондент Академии наук, он теперь просто
охотник-чукча Йэкунин. Понимаешь? Чукча! Охотник!
Юренев изумленно моргнул.
Мы остановились.
- Это трудно понять, но он действительно другой человек. Он не
говорит по-русски, но бегло объясняется по-чукотски. Его сознание весьма
опростилось: стойбище, олешки, моржи. Он не знает, что такое радиант или
интеграл, зато знает все способы боя моржей.
Юренев медленно приблизил ко мне свое широкое лицо и пристально
глянул в глаза:
- Ты обязан понять: ты появился в Городке не случайно. Ты обязан
помочь нам.
- Я? Помочь?
- Послушай, - терпеливо заговорил Юренев, положив мне на плечо
тяжелую лапищу. - Ты включен в систему НУС. Давно включен. Ты не знал об
этом, тебе не полагалось об этом знать. Но ты в системе, в системе. Само
твое появление в Городке тому подтверждение. Еще более серьезное
подтверждение - "подарки". НУС сразу отметила твое появление. Уверен, даже
твое обращение к историческим темам не случайно, ведь ты дружил с Андреем
Михайловичем...
- Не с чукчей, с математиком, - быстро возразил я.
- Это детали.
- Вот как? А что говорят врачи?
- Врачи... - Юренев нахмурился. - Что врачи? Они мало знают. Еще
меньше они понимают. Ну, хроническое переутомление, сильнейшее нервное
потрясение, опять же влияние комбинированного наркоза... Плевать на
врачей! Какой-то там сбой в мозговом обмене. Какой-то плохо изученный
фермент или белок воздействует на разлаженный механизм генной памяти... -
Юренев досадливо выругался. - Черт! Неувязки есть, неувязки... Скажем,
случись что-либо такое с индусом, он мог бы вспомнить восстание сипаев -
нечто _с_в_о_е_ бы вспомнил. А монгол бы мог припомнить ставку Орды... Это
я все так, к примеру. Но почему, черт побери, Козмин, человек русский,
вспомнил не древлян там, не боярские смуты, не скифов, на худой конец?
Почему он почувствовал себя чукчей?
- Не ори так.
Юренев спохватился:
- Ладно.
И, подумав, сказал веско, даже грубо:
- Займешься Андреем Михайловичем.
- Я не говорю по-чукотски, - напомнил я сухо.
- Ничего, у нас переводчик есть. Возьмешься за Козмина, записывай
каждое его слово. Где-то там должен быть ключ. Я чувствую - должен! Может,
Андрей Михайлович на само твое появление как-то особенно отреагирует... Не
знаю. Ты должен все замечать. Мы обязаны вернуть Козмина из прошлого.
- Почему ты все время говоришь о прошлом?
Юренев возмутился:
- Как почему?
И спохватился:
- Ну да, ты же не знаешь. Козмин теперь - охотник-чукча, но охотник,
скорее всего, из первой половины семнадцатого века.
10. ЧУКЧА ЙЭКУНИН
Мы шли вниз по Золотодолинской и все это время за нами медленно
следовала черная "Волга". Окна ее были зашторены. Я не видел, кто в ней
находится.
- Эта наша НУС, - спросил я все еще сухо. - Что она, собственно,
умеет делать?
Юренев ухмыльнулся.
- Отвечать на вопросы.
- Как?
- Совсем просто. Ты спросил, она ответила. У нее даже голос есть.
Понятно, синтезатор голоса. Главное, верно сформулировать вопрос.
- А если вопрос сформулирован неверно?
- Этого нельзя допускать.
- Но если?..
Юренев неодобрительно фыркнул:
- Любой неверно сформулированный вопрос вызывает то, что мы называем
эффектами второго порядка. Отмороженные в бане пальцы или кошелек с
долларами.
Мы подошли к знакомому мне коттеджу.
Калитка, стриженые лужайки, несколько берез - ничего тут не
изменилось. На невысоком каменном крылечке белели два раскрашенных
гипсовых сфинкса, подаренных Козмину кем-то из местных скульпторов.
Два крепыша в кожаных куртках выглянули из-за деревьев, узнали
Юренева и исчезли. Видно, все тут хорошо контролировалось.
Знакомый просторный холл, знакомая трость под вешалкой. Просторная
гостиная с камином.
Не знаю, что я ожидал увидеть, может, больничную койку, медицинских
сестер, больного неопрятного старика...
Ничего такого тут не было.
Знакомый старинный буфет, привезенный Козминым из Ленинграда, на
стенах знакомые литографии, а еще лиственничная доска под икону:
благообразный лик Андрея Михайловича, шаржированно вписанный в нимб.
В камине потрескивали поленья, припахивало дымком, перед камином
лежала медная кочерга, а на затертой медвежьей шкуре - когда-то она висела
на стене - скрестив ноги, сидел чукча Йэкунин.
Он завтракал.
Это Козмин?
Он.
Конечно, он.
И в то же время...
Болезнь резко обострила выпирающие широкие скулы. Желтый лоб Андрея
Михайловича избороздили многочисленные морщины. В гостиной было душновато,
но старик натянул на себя широкую, сползающую с худых плеч куртку.
Вельветовые широкие брюки на резинке, тапочки...
Чукча Йэкунин завтракал.
Поджав под себя кривые ноги, он неторопливо таскал из чугунной
сковороды куски черного, как уголь, мяса. Наверное, сивучьего. У сивучей
все тело пронизано кровеносными сосудами, кровь спекается... Чукча Йэкунин
таскал мясо из сковороды прямо пальцами. Он не боялся обжечься. Он с
наслаждением облизывал жирные пальцы, потом вытирал их о полу куртки.
Узкие тундряные глаза туманились от удовольствия. Не знаю, заметил ли он
нас?
Заметил.
- Мыэй!
Я вздрогнул.
Голос был не такой, к какому я привык, он как бы сел, охрип,
напитался дымком и жиром, диковатой, прежде не свойственной старику
уверенностью.
Старые чукчи довольны, если молодые едят быстро, почему-то вспомнил
я. Встречал такое в литературе. Чукча Йэкунин сам ел быстро и с аппетитом.
Он шумно жевал, с удовольствием лез пальцами в сковороду.
- Вул! - поднял он голову.
Щурясь мелко и быстро, он вглядывался в меня, потом перевел взгляд на
Юренева. Что-то дрогнуло в его зрачках.
- Мэнгин?
Он спрашивал: кто пришел? Юренев скованно, каким-то деревянным
голосом ответил:
- Ну, я пришел.
Я поразился.
Где самоуверенность Юренева? Где его напор? По-моему, Юренев даже
оглянулся на молоденькую женщину в белом халате, в такой же косынке,
неприметно и уютно устроившуюся за дубовым старинным буфетом. Возможно,
медсестра. Вот взгляд только... Жесткий ясный взгляд. Мнимая медсестра
успокаивающе кивнула Юреневу и быстро, цепко осмотрела меня.
А за спиной Андрея Михайловича, у камина, как бы греясь, сидел на
скамеечке еще один человек. Не человек, человечек - бледный, худенький,
тихий, как мышь. И вельветовый костюмчик на нем был тихого мышиного цвета.
Наверное, переводчик, догадался я. И, подтверждая это, он тут же вступил в
беседу, переводя нам сказанное чукчей Йэкуниным.
Оказывается, чукча Йэкунин в самом деле как-то выделил меня. Это обо
мне он спросил:
- Какой юноша пришел?
И Юренев ответил деревянным голосом:
- Ну, свой юноша.
Чукча Йэкунин насытился.
Он вытер пальцы о полу куртки. Туманные тундряные глаза совсем
замаслились.
- Ну, как тут?
Юренев обратился к переводчику, но ответила медсестра, устроившаяся
за буфетом:
- Чалпанов говорит: чукча Йэкунин сказки рассказывает.
- Сказки?
- Сказки, - кивнул от камина маленький Чалпанов. - С двоюродным
братом по реке Угителек ходили. Кости мамонта собирая, ходили.
- Много нашли? - машинально спросил Юренев.
- Много.
Я ошеломленно молчал.
Андрей Михайлович Козмин-Екунин, член-корреспондент Академии наук
СССР, почетный член Венгерской академии и Национальной инженерной академии
Мексики, почетный доктор Кембриджского университета (Великобритания),
Тулузского университета имени Поля Сабатье, иностранный член Национальной
академии Деи Линчеи, почетный член Эдинбургского королевского общества и
американского Математического общества, почетный доктор натурфилософии
университета имени братьев Гумбольдтов (Берлин) и чего-то там еще, чего я
уже не помнил, человек известный всему цивилизованному миру, сидел на
затертой медвежьей шкуре, подобрав под себя кривые ноги, и с наслаждением
утирал жирные пальцы полами куртки; и это он, член-корреспондент Академии
наук СССР, увидев меня, спросил: какой юноша пришел?
Ну, свой юноша.
Чукча Йэкунин шевельнулся. Взгляд его ожил. Не было, не было в нем
безумия, я это видел.
- Айвегым тивини-гэк...
- О чем он? - насторожился Юренев.
Переводчик Чалпанов монотонно перевел:
- Вчера охотился... На реке Угителек охотился...
Я ошеломленно рассматривал гостиную. Все, как всегда, все, как
раньше. Но охотник Йэкунин! Но чужая гортанная хриплая речь! "В кашне,
ладонью заслонясь, сквозь фортку крикну детворе: какое, милые, у нас
тысячелетье на дворе?.."
Чукча Йэкунин долго, пронзительно смотрел на меня. Потом перевел
взгляд на Юренева и улыбка сползла с его худых скул.
- Рэкыттэ йъонэн йилэййил?
- Что, собака настила суслика? - монотонно перевел Чалпанов.
- Собака? Какая собака? - не понял Юренев.
- Не знаю, - бесстрастно заметил Чалпанов. - Выговор не пойму какой.
Тундровый, оленный он чукча или чукча с побережья? У него выговор
странный. Он фразу не всегда правильно строит.
- А ты строишь правильно?
- Я правильно, - бесстрастно ответил Чалпанов.
Краткая беседа привлекла внимание охотника Йэкунина. Не спуская глаз
с Юренева, он сжал кулаки, резко подался вперед. Глаза его, только что
туманившиеся удовольствием сытости, налились кровью:
- Ыннэ авокотвака! - прохрипел он. - Тралавты ркыплы-гыт!
Чалпанов обеспокоенно перевел:
- Не стой! Уходи! Ударю тебя!.. Это он вам, Юрий Сергеевич.
Поднимитесь наверх.
Такое, похоже, уже случалось.
Кивнув, Юренев мрачно взбежал по деревянной лестнице, ведущей в
кабинет Козмина.
Я спросил:
- Андрей Михайлович, узнаете меня?
Охотник Йэкунин разжал кулаки и враз обессилел. Нижняя губа
бессмысленно отвисла, глаза подернуло пеплом усталости.
- Он никого не узнает, - с прежней бесстрастностью пояснил Чалпанов.
- Он не понимает по-русски. Он живет в другом мире, у него там даже имя
другое.
- Это не сумасшествие?
- Ну нет, - сказал Чалпанов спокойно. - В этом смысле у него все в
порядке. Он просто другой человек. Его мышление вполне адекватно образу
жизни.
- Но как он пришел к такому образу жизни?
- Не знаю, - все так же бесстрастно ответил Чалпанов, но глаза его
обеспокоенно мигнули.
- Пожалуйста, - холодно сказала женщина из-за буфета, - поднимитесь
наверх.
Что-то ей в нашей беседе не понравилось.
- Нинупыныликин...
Не уверен, что это одно слово, но для меня оно прозвучало так -
слитно.
- Поднимитесь, пожалуйста, наверх. Андрей Михайлович неважно себя
чувствует.
- Ракаачек... - услышали мы уже на лестнице.
Чалпанов шепнул:
- Он реагирует на вас, Дмитрий Иванович... А я вас сразу узнал. Вы
хороший роман написали...
И заторопился:
- Чукча Йэкунин, правда, на вас реагирует. Вот сразу спросил: какой
юноша пришел? Обычно он никого не замечает. Он ведь живет в другом
времени, у него заботы другие. Я по его речи сужу. Он келе поминает часто,
духов плохих. Он нашего Юрия Сергеевича за келе держит.
- Не без оснований, - хмыкнул я.
- Не надо так, - укорил меня Чалпанов. - Вы первый, на кого чукча
Йэкунин обратил внимание. Только знаете, он не береговой чукча. И не
чаучу, не оленный. Что-то в нем странное, понять не могу. Вот жалуется:
народ у него заплоховал. Жалуется: ветры сильные, яранги замело, в снегах
свету не видно. А то взволнуется: пора, большой огонь снова зажигать надо!
Так и говорит: снова.
11. НУС
Поднявшись в кабинет, я удивился - в кресле у окна сидела Ия.
Короткая юбка, белая кофточка решительно подчеркивали ее молодость и
загар.
Юренев раздраженно прохаживался по кабинету.
- Торома! - буркнул он, увидев меня. - Теперь понял? А то - уеду!
уеду!
- У меня билет заказан.
- Сдашь. Отменишь заказ.
- Какого черта! - меня злило, что Ия почти никак не отреагировала на
мое появление - ни улыбки, ни взгляда, уставилась в окно, там крепыши в
кожаных куртках прогуливались.
- Ладно, ладно, - Юренев примирительно вздохнул. - Что я - идиот?
Конечно, ты хочешь знать, чем мы тут занимаемся. Это твое право...
Он облизнул пересохшие губы.
- Так вот. Мы проводим серию экспериментов, связанных с поведением
НУС. Какое-то время назад, как ты уже знаешь, у нас случилось
непредвиденное - волновой удар разрушил одну из лабораторий. Одну из
весьма важных лабораторий, - подчеркнул он. - В тот день с НУС работал
Андрей Михайлович. Судя по разрушениям, НУС должна была сойти с ума,
скажем так, отключиться, но этого не произошло.
Юренев изумленно моргнул.
- Этого не произошло. НУС продолжает работу. Мы даже
...Закладка в соц.сетях
