Жанр: Научная фантастика
Падает вверх
...о давления на сферическую
часть?
- Да, больше...
- Вот и выходит, что полость внутри не нужна... Вот и выходит, что любое яйцевидное
тело в таком случае должно выбрасываться кверху, этак, Миша, и у кур яички должны летать...
Теперь тебе ясно? Как ни ухитряйся, как ни усложняй форму такого тела, но силы,
действующие на него со всех сторон, всегда будут равны, какой бы формы это тело ни было. Не
только площадь играет роль, Миша, но и положение той площадки, на которую действуют силы
давления. Силы складываются, как стрелки, и углы между ними имеют очень большое
значение, очень большое. Вот ты видел, как рубят дрова? Один топор - широкий у обуха,
"колун" называется, другой - плоский, острый. С одной силой можно ударить по полену и тем
и другим, но один расколет, а другой увязнет. Расколет, конечно, колун. Всегда нужно, Миша,
учитывать и направление сил, а не только их величину...
- Так почему вы сказали "хорошо", "отлично", если все неверно? - расстроенно
спросил я.
- Потому что ты еще молод... Было бы тебе двадцать, тридцать лет - совсем другой
разговор. А для твоего возраста это, - он указал рукой на мой чертеж, - это в самый раз. И
впредь не бойся, когда говорят "это нельзя, невозможно". Покажется тебе, что можно, -
изобретай, думай и, конечно, учись. Вчера нельзя - можно сегодня, нельзя сегодня - будет
возможно завтра, послезавтра, в будущем. А что еще меня обрадовало, так это простота, ты
погляди, Миша, какая простота и какие возможности! Сделал себе такой "объемный овоид",
так техника назвала бы твое металлическое яйцо, и летай себе! Заметь и запомни: новое
обязательно вот также просто, самое главное - новое, усложнения приходят потом. Вот возьми
воздушный шар. Первое сооружение, которое, будучи тяжелей воздуха, поднялось кверху, и
человек впервые понял, что сможет летать. У тебя мысль работала где-то рядом. Там как раз
осуществляется именно то, что ты хотел получить, но за счет совсем других законов природы,
очень, очень сложных, мы еще их все не узнали до конца, как все еще полон загадок полет
птиц, полет насекомых. А муха! Простая муха... Вот она здесь, вот она там и висит неподвижно
в любой точке. Современная авиация не располагает таким принципом полета, каким
располагает муха. На простых вещах стоит вся наука, вся техника, но они становятся простыми
после того, как чья-нибудь голова сделает их такими.
- Я тоже так думаю, - серьезно сказал я и почувствовал, что прощен Петром
Николаевичем и что он не будет смеяться надо мной.
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Переезд нашей семьи в Харьков совпал со атрашным известием: "Убит Киров..." Помню
газеты, они выходили в широких черных рамках, а внизу листа - черные урны и венки, венки.
Все говорили о рисунке одного ленинградского мальчика. Он нарисовал автомобиль, одиноко
стоящий под дождем, и подписал:
"Семь часов, Смольный, Кирова все нет". Антон Степанович почти не появлялся дома.
Сколько раз он обещал мне поехать за город, пострелять из ружья, но все откладывал и
откладывал.
Потом как-то мы пошли с матерью к огромной площади. Замыкали ее высокие-высокие,
похожие на небоскребы Нью-Йорка дома. Мы долго стояли перед пятиэтажным зданием с
широкими окнами, казалось, что в здании совсем нет стен - одни окна. Мы ждали долго, очень
долго, а когда из здания вышел Антон Степанович, бросились к нему навстречу, а он шел,
наклонив голову, и о чем-то думал. Почти у самого нашего дома вдруг, как из-под земли, пока
зался тот самый командующий с бородой, которого я видел два года назад на аэродроме. Он
прямо шел на нас, а Антон Степанович наклонил голову, будто его не видел. Командующий
быстро подошел к нему, взял его за рукав.
- Ты что, не узнаешь? - резко спросил он.
- Только что... - начал отец, но командующий перебил его.
- Сегодня ты, а завтра я, понял? Что я, тебя не знаю?
Потом в школе мне подсунули листок. Это была многотиражка Дома Красной Армии.
Красным карандашом там были подчеркнуты фамилия моего отца и какие-то страшные слова о
нем.
- Это ложь! - сказал я и заплакал. В классе не смеялись, у многих дома было то же
самое.
После уроков у выхода из школы меня ждала незнакомая женщина. Она сказала:
- Тебе, Миша, нельзя домой, ты поедешь со мной.
И я ей сразу поверил. А через несколько дней мне купили билет на поезд, уходящий в
Днепропетровск, и я уехал.
Родственники, у которых я нашел приют, встретили меня как могли хорошо, но я не мог
не почувствовать, что они все время чего-то боялись. "Твой отец умер, - говорили они, - а
если кто будет допытываться, ты сам задавай вопросы, понял?" С таким напутствием я пошел в
школу. И все было бы хорошо, если бы не пришла любовь...
Как-то наш класс соединили с параллельным. Исполнилось сто лет со дня смерти
Пушкина, и какойто очкастый литературовед проводил образцовый урок. Мы должны были
написать сочинение о том, как Пушкин жил в ссылке, в селе Михайловском. В класс принесли
большую картину, прибитую к рейкам. На ней был изображен Пушкин со своим другом
Пущиным, а в сторонке сидела няня Пушкина, Арина Родионовна, и вязала. Литературовед
сказал, что на камине стоит бюст Наполеона, и прочел стихи Пушкина о Наполеоне. Потом он
сказал, что фамилия художника Ге, просто Ге, но что это, конечно, сокращение, а на самом деле
у него длинная фамилия. Тогда поднялась ученица из параллельного класса и заспорила; она
говорила, что у художника просто такая фамилия и что литературовед говорит неверно. Она
была такой смелой, все с таким вниманием слушали этот спор, что для меня вопрос был точно и
до конца решен.
С мучительной ясностью я вспоминаю этот вечер. Была теплая-теплая осень, а пока мы
добрались до улицы, на которой она жила, совсем стемнело. Мы то подходили к ее дому, то
возвращались назад, а я все говорил и говорил, и о себе, и об Антоне Степановиче, о его
друзьях, о которых я уже прочел в газете, что они "враги народа". Впервые за много дней я
нашел внимательного слушателя.
Потом она сказала мне, что я сволочь, и ушла домой, а я покрутился еще немного перед ее
домом и также ушел.
А через несколько дней неожиданно вызвали меня к директору школы. Это был высокий
мужчина с большими красными ушами, из-за них он получил кличку "Лопух". Он долго
беседовал со мною о самых различных вещах, а потом спросил:
- Почему это вы, Мельников, не раскрываете свою душу?
Я почувствовал в этом вопросе какой-то пугающий намек, растерялся и, преодолевая
робость, ответил:
- Вам, как коммунисту, должно быть известно, что души нет, это просто свойство
материи...
- Без родителей не приходи, - внушительно сказал директор. - А сейчас собирай
книжки - и марш домой.
Потом было пионерское собрание. Меня спросили, как меня принимали в пионеры. Я
рассказал, что в пионеры меня принимали в воинской части, что мы присвоили звание
почетного пионера командиру этой части, а пионервожатый заметил:
- Вы нарушили свою клятву, Мельников, вы уже тогда лгали тем красноармейцам, перед
которыми читали свою пионерскую присягу, вы уже тогда лгали тому командиру, наверно
заслуженному большевику, которого вы произвели в почетные пионеры. Мне стыдно за вас...
- Этот большевик был мне отцом, - сказал я. И пионервожатый тотчас же сказал:
- Тем хуже, тем хуже...
А когда в класс вошла она, у меня захватило дыхание. До последнего мгновения я не
верил, что это она все рассказала директору школы. Теперь сомнений не оставалось.
Она была всегда хорошей ученицей, у нее была хорошая память, отличная память, и она
ничего не забыла, а потом, когда она гордо откинула назад свою красивую голову и сказала, что
я сволочь, пионервожатый спросил:
- Она вам сказала это тогда, вечером?
И я подтвердил, что да, сказала.
- Так вот, - заявил директор, - если бы не сказала, то на этой скамье сидели бы и вы и
она.
Я, правда, не сидел на скамье, я сидел за партой, подтащенной к доске ближе, чем другие
парты, но понял, что это была скамья...
Дома все были в ужасе. "Мальчишка, сопляк, влюбился! Этого еще не хватало! Мы все в
анкетах ручаемся, что не имеем среди родственников "врагов народа", а он?!" Директор школы
заявил, что меня переведут в спецдетдом, но не исполнил своего обещания: неожиданно его
самого забрали. Я отделался далеко не "легким испугом".
МЫ - МУШКЕТЕРЫ!
А жизнь продолжалась. И весна следовала за весной и приносила с собой волнения
экзаменов, и радость каникул, и первое в году купание, когда после экзаменов мы все
отправлялись прямо к Днепру, а вечером обследовали сады в поисках еще не сорванной сирени;
утром внимательно осматривали ее душистые цветы, а когда находили цветы с пятью
лепестками, то немедленно их съедали. Это приносило счастье.
В классе появился культ "трех мушкетеров". Нашелся Портос, самый крупный мальчишка
в нашем классе, который на все, что ему ни говорили, сопел носом и говорил: "Фу-у-у-у,
глупо!", и класс повторял за ним хором:' "Фу-у-у, глупо". Все остальные претендовали на роль
Д'Артаньянов. И вдруг это увлечение получило вполне реальную почву: при городском
управлении физической культуры была организована студия фехтования.
В маленькой комнатке на Баррикадной улице собирались Д'Артаньяны со всего города. С
каждым днем их становилось все больше и больше, и занятия пришлось перенести на стадион.
Нас тренировал бывший чемпион Украины Белокопытов. Могучий и веселый, сам
страстно влюбленный в свое нелегкое искусство, он самозабвенно тренировал свою ватагу. С
какой неподдельной радостью командовал он по утрам: "Первые номера... Коли!.. Вторые
номера... Коли!" И сотня шпаг сверкала в свежем утреннем воздухе, соревнуясь в блеске с
красавцем Днепром, безмолвно катившим свои волны как раз под нами. Наш учитель особенно
отличал одного мальчишку, тот когда-то уже занимался в другой студии, и его шпага
мгновенно находила уязвимое место в защите любого из нас. Этого было достаточно, чтобы
между нами вспыхнула непримиримая вражда. Будто в шутку, но пребольно я вытянул его
шпагой поперек спины - вернее, чуть ниже, и война была объявлена. Теперь на занятия
сходились две многочисленные враждующие группы, и со дня на день должно было
разразиться нешуточное побоище.
Наконец, когда я попросил прийти "на занятия" своего приятеля, известного в то время
спортсменапрыгуна, и привести с собой его бульдога, руководитель студии отозвал меня в
сторонку и предупредил:
- Мельников, это, ты накаляешь атмосферу? Если что случится, ты ответишь... Понял?
- Вольт вправо! Вольт влево, и укол! - командовал Белокопытов. - Ну разве так
делают?.. Укол! Почему не показал укол? - А в стороне сидел страшный бульдог и терпеливо
поглядывал на Д'Артаньянов, ожидая только приказа, чтобы вцепиться в икры любого из них.
Я отменил сражение, а когда спускался вниз бульварами, меня встретила возвращавшаяся
по другим улицам компания сторонников "любимчика". Меня поймали и, сведя нос к носу с
соперником, приказали вступить в честное единоборство. Мы изрядно побили друг друга, с чем
меня назавтра и поздравил мой класс.
И все окончилось также неожиданно. В мою маску прошла шпага: ее пуговка оказалась
меньше обычной. Шпага попала чуть выше глаза, и я увидел искры, и сильная боль пронизала
мозг. С меня сняли маску, но я не отнимал рук от лица. Тогда тренер медленно отвел руки и
сказал:
- Открой глаза! Слышишь?
Я открыл окровавленный глаз, а он спросил:
- Ну как? Видишь?
Я сказал, что вижу, и все стали смеяться, и были рады, даже мой соперник, которому я так
завидовал. А больше всех был рад сам тренер.
Веко мне смазали йодом и отправили домой, где никто ничего не заметил, так как я
смотрел все время в потолок. Но когда за обедом я взглянул в тарелку, тетка строго сказала:
- Где тапочки?!
Без тапочек на занятия студии не пускали, это был конец моей мушкетерской карьеры.
ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО "ЛУЧ СМЕРТИ"
Страсть к изобретательству вновь неожиданно настигла меня. В пыльных комплектах
"Пионерской правды" я отыскал "Гиперболоид инженера Гарина".
- Ты это не читал? - спросил меня Портос и уже начал раздувать губы, чтобы
произнести свое "Фу-у-у", но я спросил его:
- А ты сам читал?
Портос сознался, что нет, не читал, и мы начали читать вместе. Часы текли незаметно.
Время остановилось. Это было потрясающе...
Не сговариваясь, мы вновь раскрыли ту газету, где был изображен гиперболоид.
- Ты понимаешь? Эта штука должна работать! - сказал я. - Нужно только заменить
гиперболоиды вращения параболоидами...
- Можно взять автомобильные фары, - заметил Портос.
Мы ударили по рукам. Тайное общество "Луч смерти" было организовано.
Вскоре оно было несколько расширено. В него вошли Чушка, Сойка, Сергей и Павлик.
Все бывшие мушкетеры, которых мамы и папы больше не пустили на занятия студии после
истории с моим глазом. О бедные мамы и папы, если бы вы знали, чем занималось тайное
общество! Вы бы предпочли, чтобы ваши отпрыски от зари до зари рубились бы настоящими
саблями. Но великая тайна окружала нашу деятельность.
Учителю физики, низенькому человеку с лошадиной челюстью, в кармане у него всегда
звенела громадная связка ключей, мы задали ряд вопросов, уточнявших работоспособность
нашего параболоида.
- Да, - отвечал он, - при попадании пучка-параллельных лучей на вогнутое
параболическое зеркало эти лучи сойдутся в одной точке, называемой фокусом... Да, если в
фокусе поместить нагретое тело, то тепловые лучи отразятся пучком параллельных лучей.
Вечером на пустыре возле дома Чушки, курносого коренастого паренька, был устроен
последний организационный совет. Сам того не желая, преподаватель физики полностью
подтвердил мою догадку: параболоид будет давать смертоносный луч, разящий все и вся! Вот
оно, оружие мировой революции. Падут оковы, все воспрянут, а на обломках колониальной
системы будут написаны наши имена...
Все упиралось в источники тепла.
- Нужно работать, - сказал Чушка, - без пирамидок не обойтись. Лабораторию беру на
себя.
Это заявление было совершенно неожиданным. Чушка берет на себя лабораторию?! Как?
Откуда у Чушки лаборатория? У него же по химии "неуд", и какой! Илья Ильич Докин, совсем
молодой преподаватель, однажды не выдержал и, покачав головой, как-то даже назвал его по
кличке: "Чушка ты, Чушка, когда же ты возьмешься за ум?" И вот теперь Чушка берет
лабораторию на себя.
Теперь дело было за помещением.
- У меня есть сарай, - сказал Сергей, высокий тоненький мальчик, помню, в правом
голубом зрачке у него застыла рыжинка. Сергей всегда подпрыгивал при ходьбе, смешно
вздергивая ногами, и потому кличка его была "Козя". - Но в этом сарае был уголь. Если сарай
убрать...
- Уберем! - ответили члены общества "Луч смерти". Энтузиазм их не знал границ.
Угля и пыли в сарае у Кози было действительно достаточно. Мы убирали его дня три,
после чего долго мылись под краном, а кое-кому приходилось и стирать перепачканную
одежду. В сарай внесли стол. Тщательно вымыли чурбак, который долго служил для колки
дров. Теперь очередь была за Чушкой.
Рассказ Чушки содержал потрясающие сведения. Оказывается, в его доме проживал
химик - это раз! Во-вторых, этот химик был учеником самого Писаржевского, знаменитого
ученого, основавшего целый институт, у входа его стояли две большие зеленые лягушки.
В-третьих, докторскую диссертацию этот ученый муж частично готовил дома и после
успешной защиты перенес ставший ему ненужным лабораторный инвентарь в маленькую
кладовку, рядом с кладовкой самого Чушки, и, наконец, - но это уже деталь - сам он уехал в
Москву.
Вооружившись фонариками, мы спустились в Чушкин подвал, где на нас строго
взглянули многочисленные дощатые двери с номерами квартир. Здесь была коллективная
кладовка жильцов дома. Точно не помню, был ли в дверях этой заветной кладовки замок...
Думаю, что его присутствие все равно ничего не изменило бы в планах тайного общества.
В пятне света от карманного электрического фонарика перед нами открылась
сокровищница. Кислоты и соли в аккуратных баночках, килограммов пять ртути в большом
флаконе из-под одеколона, реторты и стеклянный тростник, все реактивы с этикетками,
большинство препаратов с ярлыками иностранных фирм.
- Что брать? - шепотом спросил Чушка.
- Все! - авторитетно ответил я.
И мы взяли все...
Вечер за вечером сокровища неизвестного "магрибинца" перекочевывали в секретную
лабораторию тайного братства. Были сделаны полочки. Блеск отмытого под водопроводной
колонкой химического стекла ко многому обязывал.
Теперь настала очередь книг. Как сейчас помню затрепанный томик "Органической
химии", кажется Реформатского. Выбор пал именно на эту книгу, так как очень уж красиво
было выведено на титульном листе: "Заслуженный профессор Киевского университета святого
Владимира". Книга была куплена в складчину, на выигранные в расшибалочку деньги,
последнее мероприятие было проведено большим мастером этой тонкой игры Павликом.
Вторая книга была взята мною в личной библиотеке моей тетки, которая только что сдала
какой-то экзамен по БОВ (Боевым отравляющим веществам). Как покажет дальнейшее, это
было сделано совершенно напрасно.
Наступила пора действовать. После недолгого ознакомления с литературой было решено
поучиться немножко, а потом прямо приступить к угольным пирамидкам. Мы начали с
гремучей ртути. Затаив дыхание наблюдало тайное общество за тем, как постепенно
растворяется мерцающая капля ртути в рыжей и вонючей кислоте. Мы все по нескольку раз
прочли то место из учебника, в котором говорилось, что гремучая ртуть, как и большинство
иницирующих веществ, способна к самопроизвольным взрывам. Это и пугало и притягивало,
поэтому все шесть носов во все время опыта располагались в непосредственной близости от
фарфоровой чашки, в которой совершался таинственный и страшный процесс. Снятую
перышком со дна чашки гремучую ртуть мы положили на большой кусок рельса, и один из нас,
кажется, это был Портос, с размаху ударил по серенькому пятнышку молотком. Раздался взрыв!
Мы все сразу стали химиками.
Дальше дело пошло на лад, ведь аппетит приходит с едой. Вот краткий перечень "работ":
прославленный нитроглицерин, которым герои таинственного острова взрывали вход в
Гранитный зал, различные смеси с бертолетовой солью, пороха нескольких видов.
Наконец было решено сделать "коварный газ" - фосген. Это прямо не входило в
программу, но "мы не могли удержаться. Обществу с названием "Луч смерти" нужны были
резервы.
Получать хлор мы умели, окись углерода - пустяки, а вот насчет соединения их в фосген
были кое-какие неясности. Это и заставило нас обратиться за помощью к Илье Ильичу.
Я и Чушка после уроков пошли провожать Илью Ильича домой. Чушка теперь ходил в
отличниках, что наш дорогой учитель приписывал своим педагогическим приемам. Ко мне,
заочному ученику заслуженного профессора Киевского университета святого Владимира, Илья
Ильич явно благоволил. Разговор шел о будущей войне. Тема весьма обычная в то время, когда
уже на экранах страны спели свою бессмертную песню "Три танкиста", а многие другие
"веселые друзья" в несколько дней разбили огромные армии, в которых без труда угадывались
немецкие фашисты. Незаметно разговор перешел к боевым отравляющим веществам, совсем,
как нам казалось, незаметно; от бурого иприта - к его чесночному братцу люизиту, от них - к
презираемому слезоточивому семейству бромбензолов и хлорпикринов, и, наконец, к фосгену.
Илья Ильич также увлекся, а мы, подталкивая друг друга локтями, задавали все новые и
новые вопросы, как вдруг Илья Ильич остановился и сказал:
- Не вздумайте его делать, обещайте мне, даже в самых малых количествах!
- Мы и не собираемся, - пожал я плечами, а Чушку вопрос застал врасплох, и он
выпалил:
- Так теперь же нам все ясно...
Эту фразу можно было понять по-разному, но Илья Ильич понял ее в самом скверном для
нас смысле. Он сразу отошел от нас, в закатных лучах солнца его очки сверкнули каким-то
подозрительным блеском, и, даже не попрощавшись, Илья Ильич быстро вбежал в подъезд
своего дома.
Как мы потом узнали, в кабинете директора школы с ним была истерика. Срочно, пока мы
были на занятиях, старшеклассников послали за нашими родителями. Они собрались не в
школе, а на дому у директора. Мать Сергея - Кози - сразу же сказала, что ребята возятся в ее
сарае и что, время от времени оттуда что-то стреляет, но когда она заходит в сарай, все сидят
чинно, читают какую-то ученую книгу, а на вопрос: "Чем занимаетесь, ребята?", все хором
отвечают: "Учим уроки по химии". Список химиков был составлен. Нечего и говорить, что в
него вошли все члены тайного общества.
Нас вызвали с уроков, и процессия двинулась к угольному сараю Сережкиной матери.
Илья Ильич долго нюхал остатки в фарфоровых чашках, восхищенно, но тем не менее
осторожно взбалтывал растворы в пробирках, с профессиональным интересом рассматривал
прожоги в лабораторном столе и все приговаривал:
- Вешать надо, надо вешать.
- Кого? - не выдержал Чушка. - Кого, Илья Ильич?
Илья Ильич посмотрел на него поверх очков и сказал:
- Родителей ваших, вот кого. И как эти лоботрясы всю округу не подняли на воздух, не
понимаю?..
Тайное общество "Луч смерти" переживало свое величайшее падение и свой величайший
триумф.
Как-то после уроков мы остались и все рассказали учителю физики.
- Пучок параллельных лучей? И одной заменой гиперболоидов вращения на
параболоиды? Ничего не выйдет. - Учитель физики громко зазвенел связкой своих ключей.
- А по учебнику должно выйти, - сказал я, но уверенность уже покинула меня.
- Это, конечно, было очень заманчиво, я вас понимаю, но дело в том, что пучок истинно
параллельных лучей не может существовать, это фикция. Вы правильно применяли законы
геометрической оптики, и я вами доволен, но в школе вам не рассказывают о физической
оптике, о волновой оптике, программа оставляет в стороне электромагнитную оптику. Учение о
свете - обширнейшая область физики... Нет параллельного пучка света, и получить его
методами геометрической оптики, то есть используя отражающие и преломляющие среды, не
представляется возможным. Почему? Да попросту потому, что чем больше мощность в пучке,
тем сильнее его рассеяние. Растет рассеяние пучка...
Это был конец, и мы все это поняли. Теперь, вспоминая этот разговор, я думаю о
квантово-механических преобразователях света, ведь они, по-видимому, дадут возможность
получать столь мощные, почти параллельные пучки, о которых даже не мечтал инженер Гарин.
Время показало, что все-таки в какойто степени были правы Алексей Толстой и мы,
поверившие в гиперболоид, но в тот момент я почему-то вспомнил того занозистого старикана,
от которого я впервые услышал:
- Наука состоит из цепи противоречий.
У нас в классе была одна великовозрастная девица, звали ее Татьяной. Вокруг нее на
каждой переменке вились старшеклассники. Мы, к счастью, не удостаивались ее внимания. Она
действительно была красивой и разбитной, а посещала школу с таким видом, будто хотела всем
нам сказать: "Это не для меня, взбрело же маменьке заставлять меня учиться, когда я уже все
сама узнала".
Но вдруг произошла история, которая возмутила всех ее многочисленных поклонников и
чуть было не окончилась для меня печально.
Все началось с того, что преподаватель математики, известный специалист - он
преподавал у нас и одновременно вел занятия в транспортном институте: в те годы оплата
работников школы и сотрудников института не очень различалась, - вызвал к доске Портоса и,
возмущенный его знаменитым "Фу-у-у", буквально изничтожил его. Он задавал ему самые
простые примеры и, пользуясь его смущением, повторял под общий смех класса после каждой
его попытки найти решение: "Фу-у-у, глупо!" Портос несколько раз порывался сесть на место,
но наш математик задавал ему все новые и новые примеры, а потом в очень вежливой форме
заявил, что Портос "не то что туп, но весьма близок, весьма...".
"Фу-у-у, глупо!" исчезло из лексикона Портоса, он болезненно пережил головомойку и
все дни напролет решал алгебраические задачи и приставал к каждому из нас, чтобы мы его о
чем-нибудь спросили из математики. Я решил "разыграть" его и, предупредив ребят, что на
большой перемене будет'"потеха", с невинным видом обратился к Портосу с таким
предложением.
- Есть пример, Портос, - сказал я, - я его сам едва решил... Вот если справишься с
ним за перемену, то больше никто из нас не будет сомневаться в том, что ты совсем не туп.
Портос немедленно согласился, быстро переписал пример на доску и стал вычислять. Он
очень волновался, часто стирал написанное и вновь продолжал вычислять. Остальные ребята
сообразили, что ждет Портоса в случае удачного решения, и тихонько посмеивались. А Портос
все писал и писал. Пример, однако, составлен был так, что после всех сокращений получалось
слово, составленное из латинских и греческих букв: "т", "игрек", "пи", "зет", "альфа". Если
"игрек" прочесть как русское "у", то результат звучал совсем убийственно для нашего Портоса.
- Я решил! - торжествовал у доски Портос. - Мишка, посмотри, правильно?
Я заблаговременно отбежал от доски, а все ребята хором прочли результат: на доске
большими буквами было написано "тупица".
Портос сразу же бросился ко мне, и его кулак с зажатым в нем большим куском мела не
оставлял никаких сомнений в его намерениях.
Под общий хохот я пару раз выскользнул из его "любвеобильных объятий", но он,
рассвирепев, швырнул в меня кусок мела, тот попал в доску, отскочил, я поймал его на лету и
ответил тем же, но тут не обращавшая внимания на "детскую возню" красавица Татьяна
поднялась со своего места и приняла на себя удар. На ее беломраморном лобике вспух ужасный
желвак. Всхлипывая, Татьяна бросилась из класса, и через несколько минут в класс заглянул ее
главный поклонник - огненноглазый великан из десятого класса Ярчук.
- Вон он, - сказала зло Татьяна и показала на меня.
- Добре, - кивнул Ярчук.
Встреча с Ярчуком мне не улыбалась. В середине последнего урока я отпросился "на
минутку" и через форточку соседнего класса, ученики которого уже ушли' по домам
...Закладка в соц.сетях
