Жанр: Научная фантастика
Падает вверх
...ржу посыпался, ребята на берегу заметили и закричали. Вот как... А если бы не ребята...
- А что дальше было? - спросил я. - Ребята закричали, а дальше?
- Как что, спустился матрос в баржу, песок разгреб, а там - два снаряда
крупнокалиберных, а потом в ковшах осторожно порылись, там еще одна штука; взорвались
бы, плохо пришлось бы. Ну, вывезли их осторожненько в степь, а там расстреляли с далекого
расстояния. И опять за работу. А ты думал? Мы сейчас ничего не жалеем, чтобы машины у
заграницы купить. Нам они во как нужны! - и Антон Степанович сделал жест, который не
оставлял сомнения в том, что машины нам действительно нужны.
НА ПАРОХОДЕ
Мне исполнилось десять лет, когда я впервые совершил свое первое большое
путешествие. Был у Антона Степановича один знакомый, еще по годам нелегальной работы.
Революция застала его студентом-медиком, в гражданскую войну был фельдшером, а теперь,
окончив мединститут, он возглавлял санаторий в Одессе. К нему-то, договорившись с
капитаном небольшого пароходика, и отправили меня на все лето. Как сейчас помню остановку
на рейде Очакова. Большая лодка - я таких раньше не видел - с четырьмя гребцами
подъехала к борту, и из нее стали выгружать ранние овощи прямо на палубу парохода.
- Это Очаков, старинная крепость, - сказал мне какой-то пассажир. - "Времен
Очакова и покоренья Крыма...".Чьи это стихи, мммаладой человек? Поколение вы наше,
можно сказать...
- Простите, - не остался я в долгу, - а что это вы сейчас кушаете? Что это за рыбка
такая?
- Прежде всего я не кушаю, а ем, это вы, м-маладой человек, изволите кушать, а я ем.
Во-вторых, эта рыбка прозывается кефаль...
- Ах, простите, я и не заметил, - с деланной небрежностью сказал я, - это настоящая
мугилиформес, более точно - мугиль салиенс.
Пассажир растерянно посмотрел на меня, торопливо отделил от остроносой рыбки
золотистый бочок.
- Не угодно ли, м-маладой человек, за компанию...
- Я вам очень благодарен, товарищ, - раздельно и четко проговорил я, - но мы с
капитаном только что позавтракали.
Я взял реванш.
ОТРЫВОК, ДЛЯ ПОНИМАНИЯ КОТОРОГО СЛЕДУЕТ ЗНАТЬ, ЧТО
СКВАУ - ЭТО ЖЕНЩИНА, А МОКАСИНЫ НЕСЪЕДОБНЫ
У причала меня встречал человек чуть ли не такого же роста, как я сам. Седой,
подвижный, с красным от загара лицом, он подошел ко мне, спросил:
- Вас зовут Михаил? А вашего папу - Антон?.. - И выжидающе посмотрел на меня.
- Степанович, - смущенно подсказал я.
- Совершенно точно, - радостно подтвердил этот человек и указал рукой на двух
мальчишек, стоявших с безразличными лицами невдалеке от причала: - Знакомьтесь. Мой сын
Дмитрий, мой племянник Александр.
Дмитрий был тоже небольшого роста, с таким же красным загаром и белесыми бровями,
как и его отец; Александр был выше и меня, и Дмитрия, и своего дяди головы на две. Ему было
лет четырнадцать. У него было бесконечно мягкое и доброе лицо, смуглое, с широкими
негритянскими ноздрями.
- Следует подать руку, - тихо и въедливо сказал мне Дмитрий. - Вот так.
Он неожиданно сильно вцепился мне в ладонь, и руку обожгло болью. Я знал этот прием,
нужно было чуть-чуть поддернуть руку, чтобы переместить косточки ладони, но я просто не
был готов.
- Дмитрий! - сказал его отец и покачал головой.
Александр мягко и бережно пожал мне руку. Почему-то я и не ожидал от него никакого
подвоха.
Отец Дмитрия подозвал извозчика, и мы покатили чудесными зелеными улицами, потом
свернули куда-то к морю и долго ехали рядом с трамваем, от которого я не мог отвести глаз,
как ни старался сидеть с безразличным видом. Искоса вглядываясь в меня изучающим
взглядом, Дмитрий тихо сказал своему брату:
- Выдержки никакой, сквау...
- Ну что ты, что ты, Димушка, - быстро заговорил Александр. - Нельзя же так,
сразу...
- Проверка покажет, - многозначительно произнес Дмитрий. - Испытания разработаю
я сам.
Услышав этот странный разговор, я сразу пожалел о том, что уже приехал. Как хорошо
было бы сейчас сидеть рядом с пассажиром в панаме и медленно жевать душистую кефаль; и
зачем только я отказался?
- Ты, вероятно, голоден? - тихо спросил меня Александр.
Он говорил так же тихо, как только что обменивался репликами с Дмитрием, и я решил,
что "испытания" начинаются.
- Ты что, не слышишь? - громко спросил меня Дмитрий. - Мой брат желает знать,
голодны ли вы?
- Нет, нет, мы только что кушали, то есть ели... с капитаном, - нерешительно добавил
я.
- Сиятельный князь Черноморский изволил откушать в камбузе, десятибалльный
штормяга был ему нипочем, - спокойно разъяснил Дмитрий. - Хороший кусок оленьего мяса
в нашем вигваме, надеюсь, удовлетворит бледнолицего пришельца... Или он предпочитает
хорошо прожаренный вампум, в гарнире из мокасинов...
- Вампум не едят, - горячо возразил я. - Вампум - это такой пояс с ракушками, а
мокасины - они на ногах...
- Это уже другое дело, - обрадованно захлопал в ладоши Дмитрий. - Это уже совсем
другое дело. Нам как раз не хватало подходящего минга.
- Посмотри в зеркало - увидишь минга, - ответил я и тотчас же пожалел о сказанном.
- Это ты зря так, - тихо прошептал мне Александр, - Дмитрий - Великий Вождь, и
обижать его безнаказанно... - он покачал головой.
Узенькие-узенькие улочки, на каждом перекрестке сияющий провал, так может сиять небо
только над морем. Купы каштанов в цвету, и каждый цветок как желтая елочная свеча. Мы
теперь ехали молча. Отец Дмитрия взобрался на козлы рядом с кучером, и они тихо
переговаривались о каких-то взрослых делах; изредка доносилось: "А сахар?.. Ревматизм,
конечно... та церабкоп не. для нас... Н-но, милая!" - и громкое щелкание кнута.
Наконец мы приехали. В большой гостиной во всю стену между двумя маленькими
окошками распласталась цветным ковром огромная зоологическая карта, сразу привлекшая мое
внимание. На ней нарисованы были леса, а вместо условных обозначений - фигурки зверей.
Слева на подоконнике стоял маленький аквариум с большими золотыми рыбками. Он был
прикрыт толстым стеклом. Рыбок было много, и они с трудом поворачивались в аквариуме,
путаясь в водорослях и поднимая хвостами муть со дна. Сквозь другое окно была видна
открытая веранда, а за нею - большой, уходящий к морю парк. Я вышел на веранду. Перед
нею росла молоденькая акация. Не оборачиваясь, я приблизился к ней, быстро обхватил ее
скользкий ствол ногами и пополз по нему. Я не оборачивался, но твердо знал, что и Дмитрий и
Шура - так называли домашние Александра - наблюдают за мной. Быстро добрался до
развилки и сразу же пожалел о своей затее: ветки акации были утыканы большими острыми и
твердыми шипами. Но делать было нечего, и я, осторожно высвобождая одежду от шипов,
упорно полз вверх, к вершине. То ли я волновался, то ли меня отвлек какой-то острый, как
коготь, шип, но неожиданно веточка под моей ногой хрустнула, и я сорвался вниз, острые
шипы разорвали мою рубаху, впились в ногу, руку, щеку. Отец Дмитрия бросился ко мне,
поднял с земли. Я не плакал, нет. С каменным лицом я поднялся на веранду, где за время моего
"восхождения" уже накрыли стол для ужина.
- Как же это вы? - спрашивал меня дедушка Дмитрия.
- Все нужно смазать йодом, и сейчас же! - волновался отец Дмитрия.
- Ведь это же акация, я так испугался! - заявил Шура.
Но ни боль, ни йод не смутили меня. Самое страшное произошло во время ужина, когда
Дмитрий неожиданно внимательно посмотрел на меня, прыснул, выскочил из-за стола и,
разразившись громким хохотом, объявил:
- Это же он нам хотел показать! Ой, не могу, он же хотел нам показать, что он может!
- Дмитрий! - резко крикнул его отец. - Дмитрий, прекрати, это же наш гость! - но
даже его глаза смеялись.
"Нет, право, не нужно было мне отказываться от кефали", - подумал я. Пассажир в
панамке был таким добрым, таким добрым, и если бы не море, отделявшее меня от матери, от
Антона Степановича, я бы, не задумываясь, побежал бы быстро, как ветер, не бежал - летел
бы домой.
ДИМКИН ДЕДУШКА
"Итак, я жил тогда в Одессе..." - писал когда-то Пушкин. "Итак, я был тогда
индейцем..." - звучит в моих ушах грустный и насмешливый голос Димкиного дедушки. Он
сказал мне эти слова на прощание, когда я уезжал в Киев. Он был не просто дедушкой Дмитрия
и Александра. О, он был Великим Хозяином Большой Соленой Воды, братом и другом
Гайаваты, главным хранителем Священного Вампума, в который наряду с прошлыми трофеями
была вплетена и найденная мною цепочка. И не найти ни одной отчаянной головы, осененной
куриным пером, ни у оджибвеев, ни у дакотов, ни среди могавков, команчей, апачей,
черноногих и сиу, которая не признавала бы абсолютного авторитета Великого Патриарха
лесов во всех вопросах войны и мира, верности, дружбы, стрельбы из лука, устройства
страшных испытаний для новичков и военнопленных. Теперь я смело могу открыть Великую
Тайну. Изумительным качеством наших луков, повергавших в трепет всякого мальчишку,
наблюдавшего за нашими сражениями, мы были обязаны... - уж не знаю, говорить или нет...
- мы были обязаны тому, что Великий Вождь брал для луков крепкие и гибкие стволы старой
сирени. (И да содрогнутся сердца любителей цветов!) После того как ночная тень приходила на
землю и молочная сверкающая звездная река - дорога в царство теней, в Страну Понима - из
конца в конец перебрасывалась по черному, как ночь, небу Украины, наш Великий Вождь,
кряхтя, забирался в густые заросли сирени, вырезывал ножом еще днем отмеченные стволики,
тщательно прятал ветки и листву и, так же кряхтя, говорил:
- Вы ж меня на цугундер отправите, бисовы диты! Ну если ж садовник узнает? Это ж
уголовное дело.
А оджибвеи и дакоты, налегая животами на концы срезанных палок, восторженно
шептали:
- Дедушка, мне сделайте вот из этой палки! Великий Вождь, вы обещали мне.
Ни у кого из нас и в мыслях не было, что дедушка принадлежит Дмитрию, что он его, а не
наш дедушка.
- А почему, дедушка, вы Дмитрию такой наконечник для стрелы хороший сделали, а мне
нет? - заявил я как-то ему.
- Прошу прощения, Быстроногий Олень, - смущенно и радостно сказал дедушка. - Я
сегодня, сегодня же сделаю...
Димкин дедушка любил огородничать. У него была небольшая делянка, на которой
произрастали морковь, капуста, кукуруза и несколько высоких огромных подсолнухов.
Прошлый год он засеял делянку только одним картофелем, и Димка, рассердившись за что-то
на него, сообщил нам потрясающий факт, в который мы и верили и не могли верить, так он не
вязался в нашем сознании с обликом Великого Патриарха. Оказывается, дед сам сторожил свою
картошку, для чего каждый вечер ходил ночевать на поле. Он ставил свою деревянную
раскладушку прямо посередине поля и укладывался на нее, вооружась огромной дубиной.
Как-то осенью он проснулся и обнаружил, что из всех кустов картофеля сохранилось только
три куста, и то под его раскладушкой. Неизвестные воры очистили все поле, и ни огромная
дубина, торчавшая из раскладушки, ни богатырский храп деда не смогли помешать
злоумышленникам.
Моему вступлению в племя, да еще в качестве Быстроногого Оленя, предшествовала
сложная процедура испытаний. Димка приложил всю свою выдумку, стремясь отыграться за
поражение у зоологической карты, которое я ему нанес. Он пытался меня, знатока Альфреда
Брэма и личного друга африканской мартышки Джулии, засыпать каверзными вопросами! Не
глядя на карту, я называл ему таких животных, о которых он даже не слыхивал' Это в общем
было не удивительно, потому что я, воодушевившись, произвел на свет ряд таких зверей,
которые привели бы в смущение самого Бюффона.
Утром, перед Великим Испытанием Мужества, меня поманил пальцем дед и сказал:
- Ты ничего не бойся... Я буду рядом...
А Шура прямо заявил:
- Выполняй все смело и ничему не верь!
Вооружившись такой могучей поддержкой, я смело углубился в тенистую аллею, где мне
туго-туго завязали глаза и повели в Ущелье Скальпов, где должны были производиться
испытания. Димка постарался на славу: как я ни моргал глазами, сквозь повязку не пробивался
ни один лучик света, и холодок страха тихонько вполз в мою ослепшую голову.
- Внимание! - командовал Димка. - Поставьте его на доску... Так... Ты, бледнолицая
собака, желаешь ли принять первое испытание? - Я кивнул. - Перед тобой качающийся
узкий мост через Ущелье Скальпов. Один неверный шаг, и ты рухнешь в шумящий поток, и
тело твое поглотит Великое Соленое Озеро. А на дне ущелья лежит битое стекло и консервные
банки с острыми краями. Согласен ли ты подвергнуться испытанию? - Я снова кивнул, и
Димка скомандовал: - Иди!
И я пошел. Подо мной действительно была узенькая длинная-длинная доска, она
прогибалась под моей тяжестью, где-то рядом шумело море, а свежий утренний ветерок
создавал ощущение открытого пространства. Я верил, что действительно и справа и слева от
меня простирается пропасть, замедлил было уже шаг, но услышал торжествующее Димкино
"ага!" и, вспомнив напутствие Шуры, быстро побежал по доске, спрыгнул с нее и под
всеобщий гул одобрения сдернул повязку с глаз. Длинная доска была положена на два больших
камня, лежащих прямо на земле. Ни пропасти, ни битого стекла, ни бурного потока... Теперь я
смело выполнил остальные испытания, а, перегнав в беге все племя, получил почетное
прозвище Ункаса, сына Чингачгука, Быстроногого Оленя..
Однажды Шура и Димка рассказали мне удивительную сказку. Мы сидели на решетчатой
койке женского солярия. Одна очередь отдыхающих только что уехала, ждали вторую, поэтому
солярий был пуст. Днями прошли обильные дожди, и грязножелтое море неспокойно
ворочалось в своей безбрежной постели. Сказку рассказывал Димка, Шура вставлял отдельные
замечания. Это была наша первая дружеская беседа. Без шпилек и ехидных замечаний со
стороны Дмитрия и без отечески покровительственного "взрослого" тона, каким разговаривал
со мною Шура. Много позже я случайно натолкнулся на эту сказку, вспомнил и берег, и Димку,
и полощущийся на ветру тент над раздевалкой. Но сказка произвела на меня неизгладимое
впечатление только тогда, когда мне ее впервые рассказали, может быть потому, что в этот день
я уже был болен. В сказке говорилось о том, как хитрый визирь, который был к тому же тайным
колдуном, сообщил своему повелителю, молодому халифу, волшебное слово; тот, кто
произносил это слово, тотчас же превращался в зверя. Его молодой халиф стал аистом, но,
услышав разговор, который вели между собой другие аисты, рассмеялся и забыл волшебное
слово. Теперь он должен был бы остаться навсегда птицей, если бы не сова, которая
посоветовала халифу-аисту подслушать разговор между визирем и этим торговцем.
- А что за слово ты сказал ему? - спросил визирь. И когда торговец сказал это слово,
его тотчас же услышал халиф и расколдовал и себя и сову, которая оказалась принцессой. Но
тут Димка заспорил с Шурой, какое именно слово должен был сказать халиф, и они долго
спорили, а я сидел как в воду опущенный и думал: "Слово... слово... Одно слово, и ты
превращаешься в птицу, лягушку, льва... А' может быть, в слове что-то есть большее, чем само
слово, чем тот предмет, который означает это слово?" Я поймал себя на том, что тайна
коварного визиря и его помощника торговца была мне 'ближе, чем страдания халифа и
совы-принцессы. "Все-таки они враги, - успокаивал я себя. - Эксплуататоры, а колдуны
знали свое дело, они были большими учеными, если они были на самом деле".
- Сказка - ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок! - вдруг сказал Шура. -
Димка, Димушка, посмотри на Мишу! Он, наверно, решил стать волшебником!
Это, конечно, было случайным совпадением, но я внимательно посмотрел на своих
товарищей. Находясь под впечатлением только что рассказанной сказки, я даже подумал: "А
что, если они в самом деле волшебники, волшебники, превратившиеся в мальчиков, и хотят,
чтобы я стал аистом". Я отогнал эту мысль, попытался улыбнуться, а мои товарищи
почувствовали, что со мной что-то неладно, и смотрели на меня во все глаза, всем своим
поведением подтверждая мою странную догадку. Теперь я точно знал, что эти двое волшебники
и что я сейчас превращусь в большого белого аиста.
Через три дня я очнулся. В комнате был полумрак. Возле меня находилась, моя мать и
держала в руке белую тряпочку. Потом поднесла ее к моему лбу, увидела, что я открыл глаза, и
сказала:
- Сыночек, Мишенька! Что у тебя болит? Не шевелись, тебе нельзя...
Потом у моей постели собрались врачи. Как сквозь сон я слышал:
- Пришел в себя? Это хорошо. Не расстраивайтесь...
В ЭТОМ ЧТО-ТО ЕСТЬ...
Я пролежал два с половиной месяца. Часто, два-три раза в день, заходили Шура и
Дмитрий. Это они подыскали для меня развлечение, единственно возможное для моего
"лежачего положения". Из кипы детских книжек я вырезал картинки. Книжек было много, а я
все вырезывал и вырезывал, утят и пеликанов, гиппопотамов и слонов, крокодилов и
мойдодыров. Потом мне принесли белую бумагу. Я попытался рисовать, но карандаш не
держался в руках. Я вырезал по памяти из чистой белой бумаги аиста. Вышло похоже. Потом
вырезал крокодила на траве, сделал разрез, поставил его на твердую обложку какой-то книжки.
Я был искренне удивлен, когда и Димка и Шура долго рассматривали моего крокодила, а
потом сказали в один голос, что это просто "мировой" крокодил. А Димка добавил, что ему
нисколечко не жалко тех книжек, которые я изрезал.
Когда я оправился настолько, что смог ходить по комнате, Димка привел ко мне
"талантливейшего человека" и "тоже художника". Это был мальчик моего возраста, с гордо
поднятой круглой головой и узенькими плечами. Он показал мне презабавные рисунки. Смело
могу сказать, что ничего подобного я больше не видел. Какие-то странные лица, много лиц. А
невиданные, даже в сказочных картинках, звери! Я знал толк в не связанном ни
предрассудками, ни наукой свободном "зверотворчестве", но, кошмарные морды,
изображенные моим новым знакомым, то рыбьи, то птичьи, крылья прямо изо лба, хвосты,
заменяющие уши, поток загадочных людей с лицами на коленях и слоновыми ушами буквально
подавили меня. Мой новый знакомый милостиво рассмотрел моих вырезанных из бумаги
скромных всего лишь четвероногих и однохвостых представителей земной фауны и сказал:
- В этом что-то есть...
Он сказал эту фразу медленно, но как-то "сразу", и я почувствовал, что так сказали ему о
его чудиках. "Врун и задавала, - подумал я. - А Димка мне его привел, чтобы насолить,
верно, и по сей день жалеет, что похвалил моего первого крокодила".
- Димка, - сказал я, - выйди, будь другом. Нам нужно поговорить.
Когда Димка вышел, мой товарищ по искусству перестал задирать подбородок кверху и
спросил меня:
- Ты что, кого хочешь можешь вырезать?
Я подтвердил.
- А я вот нет... Конечно, если очень захочу, то потрачу день, два дня, но все равно
нарисую. А так, чтобы сразу... Нет, не выйдет... Да и ты небось врешь?
- Я хоть сейчас, мне не трудно, - заспешил я: разговор меня ужасно заинтересовал. -
Вот, пожалуйста, кого тебе? Хочешь петуха? Или слона?
- А лягушку сможешь?
- Лягушку трудно, у нее профиль такой... Ну, такой, без выступающих частей.
- Нехарактерный, - строго заметил мой знакомый, заметно оживляясь. - Так лягушку
ты не можешь. А кого ты можешь?
- Да кого хочешь! Вот - смотри!
Я вырезал ему петуха, и бегемота, и лисичку, и пантеру Багиру из "Маугли", и индейца с
луком. Я вырезывал и вырезывал, и каждый мой зверь или человек вызывали у моего знакомого
неподдельный восторг. Потом он с грустью сказал: "А я вот не могу, чтобы что хочу... У меня
дело потрудней будет. Я, понимаешь, беру лист бумаги и делаю так". Он достал листок бумаги
и карандаш и стал быстро черкать по всем направлениям, а когда листок покрылся сетью
запутанных завитков и зигзагов, отодвинул свое произведение на расстояние вытянутой руки,
потом повернул листок и так и этак, громко сказал:
- Курица!
- Какая курица? - спросил я.
- Ясно, какая, обыкновенная. - Мой новый знакомый быстро обвел контур, и я тоже
увидел, что в переплетении его каракуль было видно нечто очень похожее на курицу, только
без хвоста. Потом этот "талантливейший человек" и "тоже художник" взял в руки резинку и
тщательно стер все, что не относилось к -курице, дорисовал кое-как хвост и, подписав внизу
"Анатолий Жук", проставив красиво число и дату, вручил мне свой новый шедевр.
- Это на память... - сказал он.
- Так ты даже рисовать не умеешь? - сказал я.
- Как не умею, а курица! - вдруг обиделся Толя. - А ты-то, ты-то, молчал бы! Лягушку
и ту вырезать не можешь... Ну, не обижайся, мне Дмитрий сказал, что ты болен и тебе нельзя
волноваться...
Он ушел, а Димка, заглянув ко мне вечером после школы, внимательно разглядел курицу
и сетку стертых "подготовительных" штрихов и упрямо заявил:
- Чего ты придираешься? Курица как курица, мне и такой не нарисовать. Воображаешь
ты, Мишка, много... - Потом подумал и добавил: - А ведь жулик этот Толька, настоящий
жулик, а его водили к какому-то знаменитому художнику, и тот его хвалил...
- И вовсе он его не хвалил, - теперь уже уверенно заявил я. - Просто этот художник
сказал, что "в этом что-то есть".
СМЕРТЬ ДЕДУШКИ
Нас провожал один дедушка. Шура и Димка были в школе, отец Димки уехал куда-то по
делам. Дедушка вручил мне толстую книгу, на обложке которой длинная шпага с витой ручкой
была воткнута в широкополую шляпу с пером.
- Итак, я был тогда индейцем, - сказал он, целуя меня в щеку. - Помни и не забывай
Закон Леса и Устав Свободы.
Мы ехали в Киев, куда перевели Антона Степановича. А через несколько дней нам
пришло письмо из Одессы, в котором рассказывалось о неожиданной кончине Димкиного
дедушки. Он погиб в тот день, когда мы выехали. Вернувшись домой с вокзала, дедушка
услышал на втором этаже какой-то шум. Никому не сказав ни слова, он взял свою знаменитую
дубину и пошел "наводить порядок".
На второй этаж забрались грабители. Хозяйка этой квартиры была без чувств и лежала
рядом с уже увязанными узлами. Грабители вежливо впустили дедушку в квартиру, но когда он
стал размахивать своей дубинкой, выстрелили ему в живот, а сами выпрыгнули из окон второго
этажа на мягкую грядку, старательно вскопанную самим дедушкой, и убежали.
Милый, милый дедушка... Он нашел в себе силы, спустился вниз, домой, и, добравшись
до дивана, только сказал своей жене:
- Бабка, я умираю!
Его жена, бабушка Димки, так привыкла ко всяким его выдумкам, что ответила:
- Не болтай глупости!
А через несколько минут его уже не было в живых.
Его провожала, как принято говорить, "вся Одесса". Многие знали его как бесконечно
доброго человека, а весть об очередном злодеянии бандитов с Пересыпи во мгновение ока
облетела весь город.
Димкин дедушка, ты навсегда остался в моей памяти Великим Вождем Свободного Союза
Свободных Племен. Я вырос у моря, и соленый ветер, прибрежные пески, травы всегда были
близки мне, но только ты научил меня прислушиваться к ночным шорохам, как
прислушивается к ним отважный и мудрый воин, и я смог испытать чудесное чувство единства
с окружающим меня миром, его прохладным ветерком и его ясными звездами, песком и
камнями, травами и птицами - всем тем, что мы так часто называем природой.
ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ В "БУКВАРЯХ"
Димка, Великий Вождь Одесских Делаваров, с тридцать седьмого я не знал, где ты, что с
тобой. Мы не дружили. Ты, Великий Вождь, был слишком властным и строгим, ты не терпел
никакого превосходства, ни в чем и ни с кем не хотел делить власть над племенем. Я, как
говорил твой дедушка, был тоже "хороший перец". Но вот прошли годы, и как-то - это было в
начале сорок первого - мне приснился удивительный сон. Мне приснился ты, Димка, и будто
мы с тобой сидим в какой-то огромной аудитории. А перед нами длинный черный стол, и
какойто старичок небольшого роста что-то говорит, говорит тонким пронзительным голосом.
Потом я увидел свои записи, а ты, Димка, ты протянул руку и красным карандашом зачеркнул
слово "осадок" и написал "окраска". Необыкновенно яркий, удивительный сон. Я запомнил
его. Прошло несколько месяцев, и я встретил тебя в деканате. Долго я смотрел на тебя, не веря
своим глазам. Ты ли это? Но когда ты поднял голову, сомнения отпали: это был ты, Великий
Вождь. Мы попали с тобой в одну группу, но я в тот день не вспомнил своего сна. Потом
раздался звонок, и мы поспешили в аудиторию. Первая лекция была посвящена неорганической
химии, и известный профессор, который жил, работал и спал в маленькой комнате рядом с
аудиторией своего имени, вышел к доске и тонким голосом сказал: "Нуте-ка, запишем
простейшую реакцию".
И тогда я не вспомнил свой сон.
И только когда ты, Димка, протянул карандашкрасный карандаш! - и, зачеркнув в моем
конспекте слово "осадок", написал "окраска", будто молния озарила мой мозг: все сразу стало
"на свое место", да, я видел, видел все это, это было, было со мной! Но когда, где? Так это же
мне снилось!
Я с нетерпением ждал, когда окончится лекция, а когда мы вышли в коридор, начал
торопливо рассказывать свой сон, но тебя было трудно чем-нибудь удивить.
- Подумаешь, - сказал ты, - да я постоянно вижу во сне то, что потом со мной
случается на самом деле. Это все согласно теории относительности и квантовой механики
вполне понятно.
Я не знал ни теории относительности, ни -квантовой механики, и мне стало стыдно, что я
болтаю какую-то чепуху, а все, с точки зрения современных теорий, совершенно ясно.
Только сейчас, став старше, мы подружились. Вместе ходили в столовую, вместе готовили
задания по начерталке, вместе чертили, вместе и дежурили на крыше институтского здания во
время довольно "регулярных" бомбежек.
Помню, как во время одного такого дежурства мы при свете маленькой синей лампочки
решали какую-то сложную задачку. К нам подошли старшекурсники, называвшие нас и ласково
и насмешливо "букварями". Прислушавшись к спорам, они попросили карандаш и набросали
нам простые и вместе с тем загадочные проекции. Это был знаменитый, так нигде и не
опубликованный набор упражнений для проверки конструктивных способностей. Как детские
игры передаются от одного поколения ребят к другому, причем взрослый ч
...Закладка в соц.сетях
