Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...му?
- Но я выдохся! - Ким рассердился всерьез. - Я запорол целую планету.
Подумать только - не учел один вид, букашечку, и вся эволюционная
постройка рассыпалась, рухнула. Ты знаешь, что я после Дзинтры спать не
могу? Все думаю: как я мог так оплошать? Как?! Теперь там придется все
переделывать. Заново! И это после Великого, - он попытался рассмеяться, но
у него ничего не получилось.
- Нет, - покачал головой Генрих. - Все это слова... Великим тебя
нарекли за верность долгу. Ты стал символом нашей профессии... Но почему
ты уходишь после первой же неудачи - этого не поймет никто. Мы не боги,
каждый из нас имеет право на ошибки. Только гордость... Только непомерная
гордыня нашептала тебе, что лучше уйти от дел, спрятаться.
- Я устал, - обескураженно пробормотал Ким. - Я беру себе самое малое -
безжизненный мирок, который, кстати, в любое время может сжечь плазменный
выброс светила. Я превращу его в рай и, наконец, отдохну.
Генрих отвернулся.
- Мне жаль тебя, дружище, - сказал он на прощание. - Ты устал - значит
ты умер. А твое "кстати" опять бравада. Ты хочешь, чтобы тот мир зависел
только от тебя?! Мне жаль тот мир.
Он давно не ходил к пустоши, и лесную тропинку захлестнула буйная
растительность. Под ногами пружинил мох, то и дело приходилось отводить от
лица пушистые листья. Ким даже погладил один из них - это тоже был его
шедевр: смоделированная им растительность за два года напитала разжиженную
атмосферу Рая живительным кислородом. На третьем году здесь появились
птицы. А в феврале пятого в биованне закопошились шесть щенков - три пары.
Одного из них он назвал впоследствии Одноушко Мокрый Нос.
Взошла Звезда. Светило стояло над горизонтом низко, в мутно-желтой
дымке. Даже невооруженным глазом было видно, как беспокойно колышется его
плазменное тело. Ким ощутил укол тревоги и ускорил шаг.
"В самом деле. Звезда ведет себя угрожающе, - подумал он. - До летней
пульсации еще полтора месяца, а она пухнет буквально на глазах. Странно.
Она пухнет, а стабилизатор не сработал. Почему? Я слишком беспечен. Ну,
ничего. Мы тебя сейчас быстро успокоим..."
Вместе с некоторым беспокойством еще острее отозвалось в нем чувство
Создателя, которое он умозрительно мог сравнить разве только с чувством
материнства. Родство с этим миром для него заключалось не в философски
отвлеченных понятиях, а в семи годах изнурительного труда, в постоянном
напряжении психики, граничащем с нервным истощением. Он помнил, он знал
этот мир мертвым. Теперь тут действительно Рай, а он его беспечный
хозяин... Потому что на все махнул рукой... Остатки выдумки и таланта он
отдал своей Отраде, запретному плоду, который, наверное, грезится каждому,
кто умеет создавать жизнь. Хотел ли он, чтобы его творением стала женщина?
Ким в который раз задавал себе этот вопрос и в который раз ответил: "Нет и
нет!" Он хотел утвердиться в своих профессиональных возможностях - вот что
бесспорно. Но, видимо, Рай не успокоил его душу... Тогда, может, он видел
женскую сущность своего создания подсознательно? Может, при
конструировании генной матрицы его раскаленному, почти бесчувственному
мозгу нашептало что-то одиночество? По крайней мере, когда он очнулся
после акта творения, он ничего такого, не знал. Вот именно - не знал,
подозревать мог всякое, но знать не знал...
Лес кончился. Под ногами захрустели кремниевые пластинки скального
косогора. Еще немного - и откроется пустошь.
...Да, он не думал тогда о возможном наказании. Кто-нибудь всегда
переступает запрет первым. Наверное, тот, кто почувствует, что может
переступить. Он смог. "Пусть теперь порицают, - думал он тогда. - Все
равно это самый грандиозный эксперимент, который ставил когда-либо
человек". Единственное, что смущало его, так это бесхитростность ума
подопечной. Смущало и радовало... Ким, увы, не был психологом, но
искреннюю любовь, с которой льнула к нему Отрада, распознать сумел.
- Ах, ах, ах! - закричал в зарослях удивленыш. Эта крохотная птица была
создана им во время последней экологической коррекции, а для чего - уже
успел запамятовать.
Было чему удивиться.
В долине, где лес разрывала обширная плешь, на башенке автоматической
гелиостанции пылали сразу три сигнальных огня - "опасно", "очень опасно" и
"смертельная опасность".
Он побежал вниз по склону, к гелиостанции.
"Приборы, скорее взглянуть на приборы"... Сердце забухало часто-часто,
во рту пересохло.
- Ах! - вскрикнул удивленыш.
Поздно!
Звезда вдруг начала расползаться, странный голубой свет пал на холмы и
леса. С криком ужаса Импровизатор рухнул между камней. Прежде чем звездный
огонь опалил землю, подсознание, древний инстинкт самосохранения стеганули
мозг командой - спасайся! сохранись! Тело его мгновенно покрылось
сверхпрочным панцирем, превратилось в каменный кокон. И чем яростней жег
звездный выброс, тем толще становился панцирь, тем глубже уходило сознание
в камень, пока не померкло, не выдержав огромной нагрузки.
"Где я? Что со мной?"
Появилась мысль, и он понял, что очнулся, хотя все ощущения
подсказывали - ты мертв! Тишина. Мрак. Грудь не вздымает дыхание...
Мгновенно, будто ее включили, вернулась память. В мозг, впрессованный в
толщу глыбы, будто ядро ореха в скорлупу, хлынуло понимание и боль, боль,
боль...
"Отрада! Милая моя!" - вскрикнул он мысленно. Душа его стонала от горя,
желала бы разорваться, но ни одно движение не проникало в камень, бывший
некогда его телом. Какие-то рефлекторно созданные биосистемы питали его
мозг, он не знал их устройства, не мог сразу же уничтожить, и эта
невозможность умереть, убить себя была как насмешка судьбы. "Милая моя, -
плакал он без слез. - Ты знала, знала... Ветер был рядом, за спиной...
Слепой крот! Я захлебывался счастьем в Раю, а Рай уже горел. И вот... Ты
никогда не была грехом, любимая, нет. Истинный грех в самом понятии рая.
Потому что созидающее деяние подразумевает бескорыстность. Я же строил все
для себя. Мир, тебя, одноухого пса... Будь проклят я, Великий Эгоист..."
Продолговатый камень, зацепившийся на склоне холма, медленно остывал.
Его оплавленные бока почернели, покрылись сетью глубоких трещин. Внутри
его неслышно и невидимо металась обезумевшая мысль Импровизатора:
"Да, ты теперь камень. Пусть все остается, как есть... Но мука, мука!
Она источит камень..."
"Умереть, остыть, рассыпаться в прах. Как еще может умереть камень? У
меня нет рук, чтобы наложить их на себя. Нет ног, чтобы убежать от самого
себя".
"Вернуться? Выйти из кокона? Бороться и побеждать?! Конечно,
человеческая биоформа сейчас не подойдет - слишком высок уровень радиации.
Вернуться - это значит возвратиться к человеческой деятельности, начать
все сначала. Но где взять силы?"
"У меня тренированная мощная воля. Неужели она не победит инстинкт
самосохранения? Погасить мозг - вот что мне нужно, единственно необходимо.
Только перед тем..."
Это было последнее желание, и он решил тут же, не откладывая, выполнить
его, чтобы не продлевать понапрасну муки.
Ким выращивал глаза.
Он нашел в своем коконе микроскопические трещины, и две ниточки клеток
устремились к поверхности камня, чтобы там превратиться в мышцы,
окружающие глазные яблоки, наполнить их стекловидным телом и дать каждому
по хрусталику.
Он делал все наспех, и изображение получилось сначала расплывчатым,
радужным. Импровизатор тотчас же отрегулировал резкость.
"...Пустыня. Как и семь лет назад. Черные камни, оплавленные обломки
гелиостанции, никому не нужная коробка корабля, которая могла бы спасти,
спасти... Господи, как я задержался. Уже скоро, любимая, подожди
чуть-чуть... Там, на юге, за лесом, где был дом мой, что там? Ничего.
Только пепел, пепел, пепел..."
Изображение опять заколебалось, расплылось.
"Да что такое?! - гневно подумал Импровизатор. - Даже такую мелочь, как
глаза, ты не можешь настроить. Бездарь, тупица..."
И тут он понял, что моделировал глаза, не приспосабливая их к среде, к
условиям, обычные человеческие глаза, и что они лежат сейчас на камне и...
плачут.
Кое-что снаружи он все-таки различал. Валуны, огромные, но как-то
странно дрожащие; наползающие друг на друга, какие-то белесые космы -
неподалеку, по-видимому, сочился дым, зеленое пятнышко в расселине скалы.
Зеленое... Киму вдруг вспомнился Генрих. Он прилетел тогда к Дзинтре,
чтобы забрать его, подавленного и ошеломленного неудачей, и начал сразу же
уговаривать: мол, не все потеряно. Он даже деревце уговаривал, хотя
совершенно не владел методом психофизического воздействия на материю.
Присел возле саженца, поглаживал его и внушал: "Надо зеленеть, братец. Что
же ты поникло? Надо зеленеть".
Да, теперь он видел отчетливо: в расселине сохранилась горстка травы,
это точно. Но что с того, что? Пора кончать. Камню пора стать камнем.
Ким попытался разобраться в своем новом естестве, чтобы понять механизм
его действия и сломать его, убить. Но что-то мешало ему сосредоточиться.
Наконец он понял: трава, мешает зеленая трава в расселине. Он попытался
прикрыть веки или как-то повернуть глаза, но у него ничего не вышло -
мышцы получали недостаточное питание.
И тогда в его опустошенном сознании шевельнулась крамольная мысль:
"А зачем камню глаза? Это, собственно, уже не камень... Ты уже не
камень, слышишь?! Ты уже не камень!"
Он пытался отогнать мысль. Время шло, а она возвращалась и
возвращалась.
Леонид Панасенко.
Диалог
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Садовники Солнца". Днепропетровск, "Проминь", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 30 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
Он спешил. У него было видимо-невидимо дел в этом уголке вселенной, дел
трудных и ответственных, и потому он попросил Корабль лишний раз не
беспокоить его. Тем более, что среди встречных миров только на одной из
планет - Земле - существовала разумная жизнь, да и то робкая, слишком
молодая. Прогнозам своих коллег умудренный опытом Патрульный Великого
Кольца мог верить или не верить, но одно он знал точно: людям предстоит
еще долго взрослеть, чтобы Кольцо могло начать с ними диалог.
И все же Корабль позвал его в окрестностях именно этой голубенькой
планеты.
- Что еще? - спросил Патрульный. - Что еще осталось под звездами
непонятного или непосильного для тебя, мой друг?
- Я получил интересное сообщение нашего автоматического наблюдателя, -
ответил Корабль. - Он докладывает: один из аборигенов поднялся в мыслях
своих до понимания сокровенных тайн мироздания. За это главенствующая в
стране группа религиозных фанатиков собирается уничтожить философа, убить
его. Наверное, стоит вмешаться...
"Вмешательство... - подумал с тревогой Патрульный. - Мы очень редко
прибегаем к ним. Только в тех ситуациях, когда "поправки" требует
объективная историческая необходимость. Тот ли это случай, тот ли? А с
другой стороны... Спасти искорку разума очень заманчиво. Ветры истории
могут раздуть ее в большое пламя. И тогда оно согреет этих несчастных..."
- Будь добр, - обратился он к Кораблю. - Раз уж ты затеял спасательную
экспедицию, то постарайся совершить посадку поближе к месту действия. И
так, чтобы нас никто не видел.
- Будет выполнено.
- И еще, мой друг. Подготовь мне алгоритм их языка и характеристику
данной эпохи. Пожалуй, все.
Патрульный встал, подошел к экрану дальнего виденья. Горошина планеты
быстро приближалась, наливаясь синевой.
- Старею я, становлюсь забывчивым, - сказал печально он. - Изготовь мне
еще и их одежду. На всякий случай.
...За бортом темная вода, ритмичные всплески весел. Рядом, под рукой,
"пляшет и пляшет в фонаре крошечный язычок пламени. Его тусклые отблески
ложатся то на сутулую спину гребца, то падают в сумятицу мелких волн, и
жизнь света тогда ненадолго продолжается - в холодной воде гаснут желтые
искры.
Откуда-то из лабиринта переулков примчался порыв сырого, пронизывающего
буквально до костей ветра, и Патрульный поплотнее закутался в свой плащ.
Он не удивлялся тоскливой тишине, которая таилась по обоим берегам канала.
Вот уже несколько дней в Венеции хозяйничала дождливая и капризная весна,
и город по этой причине укладывался спать пораньше.
Лодка вдруг резко повернула к берегу, остановилась.
- Это здесь, синьор, - сказал гондольер и выжидательно посмотрел на
своего пассажира. Тот бросил ему несколько монет и быстро, будто призрак,
растаял в густых сумерках.
Чотто еще не спал, когда в дверь властно и нетерпеливо постучали. Он
открыл и несколько мгновений озадаченно стоял перед незнакомцем, который
пришел к нему из сырой и тревожной ночи, разглядывая его. Строгое, с
выразительными чертами лицо гостя понравилось книготорговцу, но от этого
неожиданная боязнь в душе не растаяла. Напротив, колючий комок какого-то
необъяснимого мистического страха зашевелился вдруг под сердцем, и Чотто
отступил в дом, невольно приглашая незнакомца следовать за собой.
Поздний гость прошел в комнату и сдержанно, старательно выговаривая
слова, поздоровался. Потом, быстро заглянув в глаза Джамбаттисто, скорее
приказал, чем попросил:
- Мне нужны все книги Еретика!
Чотто вдруг перехватило дыхание. Он даже пошатнулся от неожиданности,
но взгляд незнакомца требовал ответа, даже не ответа, а немедленного
действия, и Джамбаттисто лихорадочно пытался отыскать начало спасительной
мысли.
"Я все, все рассказал святой инквизиции. Да, впервые мы встретились с
ноланцем во Франкфурте, на осенней ярмарке... Он ничего не говорил, что
бросало бы на него тень, как на доброго католика... Те несколько
насмешливых фраз? Нет, их мог подслушать только дьявол. Святая служба
знает свое, я - свое. Книги я уничтожил, как повелевалось. Кстати, что за
чудные книги! Прочитав их; я ходил будто хмельной. Оказывается, нет
предела пространству, не счесть миры в небесах, а там, среди звезд, тоже
люди живут... Неужели это новая проверка? Тайник? Неужели инквизиторы все
же что-то пронюхали?"
- Их страницы уже прочло пламя. Так было велено поступить с писаниями
еретика из Нолы, - наконец довольно твердо ответил Чотто, но незнакомец на
эти речи только улыбнулся.
- Я вижу, что творится в твоей душе. Я мог бы тебе все объяснить, но
меня торопит время. Поищи, и ты найдешь то, что меня интересует.
Поторопись...
Это были обычные слова, которые Джамбаттисто мог сказать любой агент
святой службы, но Чотто вдруг обожгла сумасшедшая мысль: "Он чем-то похож
на Христа... Нет, о чем я, безумный. Он скорее похож на дьявола! Этот
взгляд... Я не могу его больше выдерживать!.."
Он долго и громко стучал, забыв с перепугу, как открывается тайник.
Наконец торопливо, будто ему жгло руки, положил на стол несколько томиков
в темных обложках.
- Это все, что я имел... синьор.
Хозяин книжной лавки вдруг успокоился. Так же быстро, как испугался
десять минут назад. Он почему-то подумал, что, кто бы он ни был, этот
поздний гость, - бояться его не нужно. Джамбаттисто не знал, откуда эта
уверенность, но уже мог поспорить с кем угодно, что незнакомец никакого
отношения к аресту Еретика не имеет. Тем более - к нему, обыкновенному
свидетелю, который так и не смог на допросе порадовать суровых
инквизиторов. Что поделаешь, память... Не может же он помнить все слова
философа...
Патрульный Кольца кивнул, прощаясь, и пошел к двери. Затем, наверное,
вспомнив один из обычаев этого мира, вернулся и положил что-то на стол.
Чотто не, видел и не слышал, как и когда ушел странный гость. Ошеломленный
и ослепленный невиданным сиянием, он тупо смотрел на шесть крупных
бриллиантов, которые раскатились среди жалких остатков его ужина.
- Каждый из них стоит, стоит... - лихорадочно бормотал книготорговец,
ощупывая драгоценные камушки. - Здесь больше денег, чем в казне святой
службы...
Джамбаттисто упал на колени и начал усердно молиться за жизнь
чудаковатого ноланца и за его приятеля или почитателя, которого послал в
его бедную лавку сам бог или дьявол - все равно.
Патрульный шел тесным переулком. Оглянувшись на дом книготорговца, он с
удовлетворением подумал, что этот Чотто все же обманул святых инквизиторов
и что он, определенно, наизусть знает книги философа. Просто хитер
торговец и осторожен предельно.
В конце переулка Патрульный поскользнулся. Одна из книг упала в грязь.
Он поднял ее, осторожно вытер полой плаща. Из-за косматых туч как раз
выглянул сонный глаз луны, и Патрульный прочел название трактата. На
обложке значилось: "О бесконечности, вселенной и мирах".
По местному летоисчислению наступило 17 февраля года 1600. Уже началось
утро, когда процессия с Еретиком вышла из переулка Лучников на Кампо ди
Фьйори; Еретик не обращал внимания ни на огромную толпу, что уже собралась
на площади Цветов, ни на зловещие факелы в руках откормленных монахов. Он
ступал твердо, пытаясь во что бы то ни стало донести измученное тело до
места казни. Он не вздрогнул, только подобие улыбки искривило лицо, когда
дружно заголосили колокола.
Сырые дрова разгорались плохо. Они сначала просочились рыжим дымом, но
ветер немного раздул костер, и тогда двое служителей еще подбросили
хвороста.
...Они заметили друг друга издали. Казалось, уже ничто в мире не сможет
разбудить в Еретике никаких чувств, тем более его любопытства, однако то,
что он увидел на площади, насторожило его. Кружилась от дыма голова,
нетерпеливая душа уже прощалась с телом, а он с каким-то непонятным
ощущением тревоги жадно глядел на незнакомца, который быстро приближался к
месту казни. "Что за одежда на нем? Странная, - подумал Еретик. - Люди
уступают ему дорогу, но спроси их - почему? - и они не будут знать, что
ответить..."
Патрульный стремительно шел сквозь толпу и видел лишь одно - смертельно
усталые глаза гордого ноланца. Зеваки расступались перед ним, но он не
обращал на это внимания: глаза Еретика жили высоко над толпой, и
Патрульный был вынужден смотреть только вверх. Патрульный остановился и,
заметив в этих глазах удивление, сделал успокоительный жест.
- Постарайся понять меня, человек, - мысленна обратился он к философу,
и Еретик встрепенулся, будто его коснулся язык пламени. - Твой рот замкнут
щипцами, но ведь именно ты допускал в своих трудах возможность
непосредственных психических контактов, мысленного разговора. Слушай же
меня. Успокойся и постарайся все понять.
- Кто ты? - пронзила мозг Патрульного ответная мысль, скорей похожая на
крик.
- Ты предвидел мое существование в своих книгах, когда писал об иных
населенных мирах, о жизни среди звезд. Как я попал к вам? Это долго
объяснять, а у нас так мало времени. Огонь взрослеет. Слушай меня
внимательно. Твой разум, ты сам необходим этой планете, этой эпохе. Стало
быть, я спасу тебе жизнь...
"Я предвидел... Тогда ты, конечно, не бог, которого я всю жизнь так или
иначе отрицал. Дым слепит глаза. Не разговариваю ли я сам с собой,
безумный?"
Еретик задыхался. Он раскрыл глаза и, убедившись, что незнакомец не
исчез, будто привидение, закричал всем своим существом:
- Жить!
Слово это своим прекрасным смыслом воскресило в памяти муки сегодняшней
ночи, последней ночи в камере: "Жить... Хоть бы еще раз увидеть среди
бездонного неба громаду Везувия. Там осталась страна детства. Еще раз
выпить из кувшина несколько глотков холодной и терпкой аспринии и чтоб над
головой сияли свечи каштанов..."
Опаляющее дыхание огня коснулось Еретика, и внезапная пронзительная
боль отбросила жгучие видения. "Очищение огнем? Или просто сработал
выверенный, как механизм, мозг?" - мелькнула насмешливая мысль, и уже
равнодушно он поинтересовался:
- Как сделаешь это ты?
- Стоит лишь небольшим усилием воли усыпить толпу. Все остальное не
представляет большого труда, - ответил Патрульный и сделал шаг к костру.
Его остановил взгляд Еретика: осмысленный, мудрый и одновременно
печальный.
- Не надо, чужеземец. Это будет только новое чудо, новая радость
церковникам. Они сразу же начнут утверждать, что меня спас сам дьявол.
Спасение все равно получится сверхъестественным, а для меня это
неприемлемо.
Он говорил что-то еще, но, пораженный отказом, Патрульный уже только
подсознательно фиксировал мысли землянина.
- Их и так было слишком много - чудес, выдуманных церковниками. Я
прошел свой путь, и это его логический конец. Я всегда предвидел, что дело
кончится костром. Помнишь, я писал в своей книге...
Пламя вдруг выплеснулось высоко и сильно. Патрульный, казалось,
почувствовал, как острый всплеск чужой боли пронзил и его тело, затуманил
сознание. Толпа заволновалась, стала тесниться поближе к костру. Кто-то
пронзительно закричал:
- Огня, еще огня!..
"Что же это делается?! - гневно подумал Патрульный. - Что за страшный и
алогичный мир? Нет, я все же наведу порядок..."
Он напряг волю, чтобы одним ударом парализовать ограниченную психику
людей, бросить их в глубокий сон. И опять в последнее мгновение его
остановила вспышка мысли философа: "Пусть будет так! Ибо им нужна жертва.
Именно жертва, а не чудо. И если потом хотя бы один из этой бесноватой
толпы задумается - а за что все-таки сожгли Еретика из Нолы? - уже это
станет моей победой. А ты... Ты прости, чужеземец, меня..."
Порыв ветра швырнул пламя вверх, сорвал с головы Еретика колпак шута.
Огонь, казалось, поднялся к самому небу.
За город Патрульный отправился пешком. Он шел, а ветер этой непонятной
планеты успокаивал его, ласкал лицо, нашептывал: "Да, они сейчас убоги и
темны. Но зато они молоды духом, революционным духом". Он так ни разу и не
оглянулся на Рим, не глянул ни на одну из красот Вечного города.
В кабине Корабля Патрульный долго размышлял, листал книги земного
философа. Потом, наконец, сформулировал мучившую его мысль и несколько раз
повторил ее про себя, как бы испытывая на прочность: "Увы, у каждого мира
своя логика. И чего стоит в данном случае наш галактический рационализм?
Чего он стоит в сравнении с самопожертвованием Еретика, его мудростью?"
Патрульный достал из складок одежды кристалл видеофонозаписи казни
Еретика, бережно положил его на пульт и проворчал, обращаясь к Кораблю:
- Сохрани. Пусть посмотрят потом будущие Патрульные на последних циклах
учебы... Пусть узнают...
Перед тем, как включить двигатели Корабля, он еще раз глянул на корявые
деревца по-весеннему голой опушки, на кристалл видеофонозаписи и невольно
вздрогнул - ему показалось, что преломленный луч солнца вспыхнул в
кристалле всепоглощающим огнем.
Леонид Панасенко.
Испытание огнем
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Садовники Солнца". Днепропетровск, "Проминь", 1981.
OCR & spellcheck by HarryFan, 30 November 2000
-----------------------------------------------------------------------
УТРО ШЕСТОГО ДНЯ. ПОЭТ
...Удивительно мягкая здесь трава. Шелковистая, нежная. Ее зеленая
ткань вышита густым узором маленьких цветов. Пахучих, словно гречишные
поля далекой Земли.
Я ложусь навзничь. Теперь мне отлично видно и близкие холмы, и рощицу
низкорослых деревьев, и даже остатки Скалистой стены у горизонта - старые
каменные уродцы, гребень великана, который обронили по меньшей мере тысячу
лет назад. А над всем этим возвышаются две башни. Та, что поменьше, - наш
звездолет, а та, что в небе купается, - Хрустальное чудо. Эта строгая
прекрасная башня - олицетворение тайны к нашей беспомощности. В ее сияющих
гранях сотни раз отражаются красный лик местного светила, случайные тучки,
палатки нашего лагеря и веселая возня "сусликов". Словом, там есть все.
Нет только секрета замка, зная который можно было бы открыть дверь
Хрустального чуда. Проклятая башня! Это она заставила нас сначала обалдеть
от радости, потом бросила в ледяную купель безнадежности, а Капитана
толкнула на глупую выходку. И вот теперь Капитан со вчерашнего вечера уже
не капитан, а рядовой член экипажа. Я же из Поэта превратился во
временного Администратора, имею массу полномочий - обычных и чрезвычайных
- и не знаю, что с ними делать.
Ох и нахальные, эти "суслики", не дают покоя. Носятся в траве,
пересвистываются. Посвистят-посвистят, а потом быстро язычками цокают. Это
у них обозначает подтрунивание, насмешку, даже издевку. Переводчика не
надо - и так все понятно.
И все же я нахожу у пояса коробочку электронного переводчика, включаю
его.
- Хи-хи-хи. Какие они неуклюжие и настырные.
- И некрасивые. Волосы только над ушами. Даже противно.
- Они, наверное, линяют.
- Хи-хи-хи. Они скоро исчезнут. Будьте уверены - они не покатают нас.
Клянусь своей серебристой шкуркой.
- Они скоро исчезнут. Очень скоро. Дух Замка вчера прогнал их вождя. И
наказал его. Хи-хи-хи.
- Смехота. Как он удирал!
- И подпрыгивал.
- Кричал и катался по земле.
- Он испугал наш ручей и чуть было не утонул в нем.
- Хи-хи-хи! Он не знал, что Дух Замка не тонет в воде.
- Они не покатают нас. Они скоро исчезнут... Жаль, что скоро. У них
много вкусной еды.
- Я знаю. Я пробовал. Они называют ее конфетами.
- Давай попросим. Вон у того, кто лежит. У него всегда есть.
- Смехота. Это их новый вождь. Они скоро исчезнут. Они не покатают нас.
- Он такой безобразны
...Закладка в соц.сетях
