Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...веческих размеров и приобрел какую-то жуткую
вещественность. Лиза, обомлев, заметила даже светлую родинку на щеке у
парня, аккуратно подстриженные усы над четко очерченным ртом и смеющиеся
глаза. Тут он увидел ее и несказанно удивился.
- О, Мадонна! - воскликнул итальянец и ступил навстречу Лизе. Лодка
качнулась, и парень чуть было не свалился в воду.
Лиза поспешно запахнула кофточку. Щеки ее ожег румянец.
- Синьора, милая! - Слова гондольер произносил иностранные, однако она
каким-то образом понимала их. - О наконец-то вы заметили меня! Три года
долгих я любуюсь вами... Ваш взгляд сковал движения рук моих, и челн все
возвращается на место. Я не могу уплыть, не получив от вас хотя бы слово.
Меня сжигает неземная страсть.
- Я мужняя жена, - прошептала испуганно Лиза.
- Нет-нет, - перебил ее гондольер. - Святая вы, и с вас великий мастер
Мадонны лик запечатлел для мира. Вы ходите на рынок как кухарка, а вам
молитвы надо принимать. Ведь красота всегда посредник бога. Ваш жалкий муж
вас вовсе недостоин.
- Но Коленька хороший, - слабо возразила она. - Не пьет, не бьет,
заботится о сыне... еще год-два - и будут "Жигули"...
Лодка опять качнулась - плеснула волна.
- Синьора милая послушайте вы Джино. Проснитесь наконец!
- Но я не сплю.
- Не спит ваш ум и тело заставляет ходить, работать, быть частицей
малой машины жизни - вы лишь механизм. Ваш ум не спит, но сердце... не
вставало. Вы мужняя жена, но вы любви не знали! Признайтесь, что я прав.
- Быть может, я больна? - Лиза встала, приложила ко лбу ладонь. -
Мерещится такое, что стыдно рассказать подруге лучшей. В своем ли я уме?
- Вы вся в своем, - горячо прошептал Джино. - Вы светоч моих глаз, души
томленье. Уже три года я молюсь на вас. В конце концов меня накажет
церковь, ведь существо земное боготворю я больше всех святых. Велик мой
грех, но он душе так сладок. Вы этот грех, и вы - мое спасенье!
Гулко хлопнула входная дверь.
Зыбкое пространство, соединившее на несколько минут картинную галерею и
неизвестный уголок Италии, мгновенно сжалось до размеров этюда, волшебный
свет, игравший среди волн, померк, и только сердце колотилось так громко,
что, казалось, заглушит шаги Льва Давыдовича.
- Здравствуй, Андреевна, - поприветствовал ее директор.
Лиза молча кивнула. Голос куда-то девался. От страха или от дурного
предчувствия - не к добру такие наваждения. Кавказец виноват - разбередил
душу... Кому какое дело до ее жизни. Не хуже, чем у других! И этот...
Джино. Что еще за имя? И слова его странные: "Вы мужняя жена, но вы любви
не знали..." "Господи, о чем это я? Какие слова, какой Джино? Не было
ничего! Задремала, видно, пригрезилось".
Оглянувшись, подошла к картине. Осторожно притронулась к шероховатому
полотну и с испугом отдернула руку. Еще Лев Давыдович увидит! Гондольер на
полотне улыбался, и Лиза принялась вспоминать - улыбался ли он раньше?
Весь день ее почему-то все раздражало. Бестолковые отдыхающие, которым
все равно где проводить время - в картинной галерее или кафе-мороженом,
разморенные солнцем иностранцы - три автобуса привезли, случайные вопросы
и взгляды. Хотелось им всем что-то доказать, а что - и сама не знала. Что
доказывать чужим людям? И зачем?
Дома накормила Генку, полистала его тетради - троечник растет, все бы
на улице с ребятами гонял, вот и задают на лето - и неожиданно для самой
себя разрешила двухнедельный конфликт с сыном:
- Езжай уже. Только чтоб от бабушки ни ногой, понял?!
Генка расцвел: завтра в Симферополь. Купит там недостающие триоды для
усилителя, погоняет в футбол, а главное - обещанные бабушкой джинсы.
Где-то в шкафу дожидается его голубая мечта - настоящий грубый коттон,
фирменный знак...
- К отцу не приставай, - прервала мечты мать. - Поедешь автобусом.
Прямо на первый рейс и чеши.
Николай приехал в полседьмого, привез из соседнего совхоза два ведра
персиков. Ополоснул лицо, широким жестом указал на товар:
- Принимай, мать, привет от Кузьмича. Убытков ровно шесть тридцать.
Берет только "пшеничной", стервец.
Муж уехал в таксопарк, а Лиза выключила телевизор и опять застыла над
своими непонятными думами. Однако посумерничать не дали. Сначала пришла
одна из четырех квартиранток - Тамила или Ольга, вечно она их путает, и
попросила сковороду, затем в соседнем санатории завели музыку, и думать о
чем бы там ни было стало невозможно.
Мельком выслушала Николая. Тот, вернувшись домой, сокрушался: "навару"
сегодня кот наплакал, одиннадцать рублей, а крутился по городу как зверь.
Сказала мужу о Генке - пускай бабушку порадует, заждалась, наверное. Потом
смотрели программу "Время". Это тоже Николай приучил. Оно и правда удобно
- газет можно не выписывать, все новости расскажут и покажут.
Легли рано, в полдесятого.
За открытым окном шелестели деревья. Танцы в санатории шли уже по
второму кругу. Лиза знала, что у массовика там всего две кассеты и за
вечер приходится крутить их раза четыре или пять, но вот Лещенко запел ее
любимую:
Улица моя лиственная,
Взгляды у людей пристальные,
Быть бы нам чуть-чуть искреннее...
Лиза тихонько поднялась, накинула халат, вышла в сад. Ночь так и не
принесла прохлады. "Сбегать бы сейчас к морю", - подумала, вглядываясь
сквозь ветки в огни танцплощадки. Подумала мельком, сонно, так как знала -
никуда она не побежит. И поздно, и неудобно как-то - не девочка уже, сын
вон в седьмой перешел...
За забором, в конце сада, послышался тихий женский смех. Мелькнуло
белое пятно рубашки.
"Целуются, - без всякой горечи подумала Лиза. - Вот это реально. А то
придумала какого-то сказочного Джино и сходишь с ума... Завела бы лучше
хахаля. Вон и Софа советует, говорит: "Тебя сила распирает, силу гасить
надо, а Николай твой только на счетчик и смотрит..." Легко Софе говорить -
она уже все, что могла, погасила. Кукует теперь кукушкой..."
Лиза вернулась в дом, легла. Кровать качнуло, будто... лодку, смуглое
лицо наклонилось над ней и пропало, потому что лодка вдруг поплыла,
поплыла...
Она остановилась у входа в галерею, чтобы перевести дыхание.
"Может, попроситься в отпуск? - тоскливо подумала Лиза. - Я, наверное,
устала - считай, четыре года без отпуска. То строились, то Генка болел...
Что же это со мной? И к врачу с таким идти стыдно. Да и к какому врачу:
невропатологу или, не дай бог, психиатру?"
Наваждение не отпускало ее уже вторую неделю.
Первые страхи как будто прошли. Она смирилась с Джино как с некой новой
частицей своей жизни - странной, тревожащей душу. Когда гондольер "оживал"
в минуты затишья, старалась не вслушиваться в его слова, не задумываться -
реально ли происходящее или это только сон. Эти полусны-полуявь начинали
даже нравиться ей, как и сам юноша, его пылкие взоры и речи.
Сегодня Лиза прибежала на работу раньше. На целых полчаса. Где-то в
залах стучала ведром тетя Паша, уборщица. Чтобы не привлекать ее внимания,
Лиза сняла босоножки, на цыпочках пробралась в свой закоулок.
Солнечное марево, струящееся из окон, привычно дрогнуло. Исчез
простенок, стул, река заполнила оба зала. Лодка Джино качалась рядом.
Увидев Лизу, парень вскочил с мешковины, которой прикрывал дно гондолы.
- Любимая, вы здесь?! Так рано! Вы? Отрада мне, безумцу. Сегодня злые
ветры хотели челн угнать и наш союз разрушить. Не спал я эту ночь. Весло
сожгло мне руки, но ваш приход - бальзам и утоленье жажды.
- Какой союз? - удивилась Лиза. - Я вам не обещала...
- Вот знак его!
Гондольер бросил ей розу - большую, тяжелую, с капельками росы на
лепестках.
- Покиньте вы меня, - прошептала Лиза. - Я в самом деле жалкая
торговка. Влюбились вы в подобие мое. Иль в сон. А может, в отраженье.
- Синьора, полно вам. Вы самая земная из всех богинь, что правят нашим
миром. Слепой не жаждет так увидеть свет, как жажду я обнять свою Мадонну.
Идите же в мой челн!
Он протянул Лизе руку, коснулся ее пальцев.
И тут в их мир ворвалось шарканье чьих-то ног.
- Ты чево тут, Андреевна? - послышался голос тети Паши.
- Сегодня. Жду... - шепнул Джино.
Мир реки сжимался, тускнел, возвращаясь на полотно.
- Когда же? - вскрикнула Лиза.
- Ровно в восемь.
Тетя Паша подозрительно осмотрела закоулок, заглянула даже под стул:
- Ты чево, девка, сама с собой разговариваешь? Или померещилось старой?
Да ты, смотрю, как невеста - с розочкой, при румянце. Ой гляди, девка...
Вечер выдался душный. Квартирантки опять что-то жарили в летней кухне.
Совсем некстати Лещенко на танцплощадке в который раз уверял всю округу:
...Нам не жить друг без друга!
Пересыхало горло. Лиза несколько раз пила охлажденную воду. Не
помогало. Наверное, от духоты кружилась голова, в висках позванивало.
Наконец приехал Николай. Он долго плескался во дворе под краном,
сокрушался, что никак не доведет до ума душ. Затем зашел в комнату,
удивился:
- Ты чего без света сидишь?
Лиза промолчала.
- А я сегодня два раза в Керчь смотался, - довольно заявил Николай. -
Одного полковника с семьей доставил и еще каких-то гастролеров. Петь там
будут, что ли. Короче, два червонца наши.
За разговором Николай заглянул на кухню и удивился еще больше.
- Ты что, мать, забастовала? Я же как зверь. Пару пирожков на вокзале
перехватил, и так весь день.
Он легонько потрепал жену по затылку.
- Может, приболела? Или дерябнула где?
Лиза оживилась.
- У Софы... - Она запнулась, так как не привыкла лгать. - День рождения
у Софы. Посидели после работы...
- А это уже басни, - нахмурился Николай. - Я же за рулем, мать. У меня
нюх похлеще, чем у автоинспектора... Обсчитали, наверно, на рынке?
Лиза встала, достала из сумки деньги.
- Как посмотреть, - с улыбкой сказала она. - За двадцать минут все
отдала. По три рубля.
- По три рубля? Да ты с ума сошла...
- Сошла, - легко согласилась Лиза.
Муж говорил что-то сердитое, она кивала, но не слушала. Потом из потока
речи выплыло слово "спешила". Она кивнула:
- Спешила. На свидание спешила.
- Что ты дурочку строишь?! - заорал Николай.
Лиза опять улыбнулась, взглянула на часы.
- Коля, - спросила она, - а я похожа на Мадонну?
- На корову ты похожа! - зло ответил муж.
Она молча швырнула ему в лицо мятые пятерки, трешки, рубли, взяла
сумку, стала укладывать туда белье, платья. Сверху на всякий случай
положила теплую кофту.
- Что с тобой, Лиза? - Николай уже не ругался. В глазах его росло и
ширилось удивление. - Куда ты собралась? Ты вся горишь. Может, вызвать
"скорую"?
- Меня украли, потому горю, - нараспев сказала Лиза. - Он обещал
украсть меня сегодня. Мы уплывем, как только восемь часы пробьют. Я ухожу.
- Лиза, опомнись! - Николай схватил ее за руки, заглянул в лицо. - Что
с тобой?! Какие-то стихи... Что ты бормочешь?
Она рванулась.
- Пусти меня, постылый. Я тороплюсь! Меня заждался Джино.
Николай повалил жену, слабо понимая, что делает, стал вязать ремнем
руки. У него с перепугу стучали зубы.
- Успокойся, Лизонька, успокойся, - приговаривал он. - Я мигом...
Сейчас приедут врачи, сделают укол... Все будет хорошо, Лизонька. Тебя
обязательно вылечат...
На всякий случай он связал ей и ноги. Затягивая узел, бормотал,
заикался от ужаса, от непонимания происходящего, диких речей жены:
- Тебя вылечат, вылечат... Полежи минутку, Лизонька. Куда же ты
рвешься?! Я только позвоню... сбегаю...
Николай выскочил из дому.
- Решилась я и потому свободна! - крикнула ему вслед Лиза, стараясь
зубами развязать ремень. - Удерживайте, мучайте меня, но помните -
взлететь теперь могу я. Я сделала тот шаг, который отделяет унылое "хочу"
от звонкого "могу".
Она заплакала - навзрыд, тяжко, повизгивая, будто раненый зверек.
- Решилась я, - шептала сквозь слезы Лиза. - Знайте все: решилась!
Леонид Панасенко.
Частный случай из жизни атлантов
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Мастерская для Сикейроса"
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
- Выпей чаю, приятель. - Жюль отложил картон и уголь, вытер пальцы о
мешковину, которой была прикрыта глина. - Эта старая перечница, мадам
Боннэ, не топит в мастерской с понедельника, а ты все же раздет.
Марсель Делабар охотно опустил руки и сошел с деревянного помоста, на
котором стоял, изображая Атланта. Чай был крепким. Хороший чай!
Скульптор разломил в крепких пальцах яблоко, подал Делабару половину.
Коричневые семечки просыпались на пол.
- Вкусный чай...
Солнечный луч пощекотал мохнатую грудь Жюля, и он улыбнулся. За окном -
март, воробьи сходят с ума, Луиза вчера забрызгала чулки, а к сентябрю он
закончит работу, и этот красавец кузнец будет подпирать балкон новой
ратуши; кроме того, он, черт возьми, получит денежки, а Луиза, если - ха!
ха! - перестанет краснеть при встречах с мадам Боннэ, получит целую
коробку новых чулок...
- Послушай, Делабар. - Скульптор отпил из чашки. - Под балконом, рядом
с тобой, будет подружка - Кариатида. Ты, наверное, видел в городе... Так
вот. Сейчас сюда подъедет одна знатная дама. То ли маркиза, то ли графиня.
Мне, конечно, на ее титулы наплевать, но лицо - божественное! А шейка...
Если бы ты видел эту шейку, Марсель. Госпожа Натали! Нет-нет, госпожа
Шейка! Представляешь, - Жюль захохотал, - сама напросилась позировать,
блажь у нее такая. Три-четыре сеанса ваши, говорит, а я и за один готов ей
ручки расцеловать. - Он замолчал, покачал в раздумье головой. - Понимаешь,
приятель, женщина, даже каменная, должна быть женщиной. Терпеть не могу
атлетических Кариатид...
Скульптор посмотрел на натурщика так, будто потерял нить разговора.
- Так что я тебе, в самом деле, хотел сказать? Ах да! Ты уж, приятель,
при графине веди себя деликатно. Помалкивай больше. Они любят обхождение.
Понимаешь?
- О чем речь, сударь! - согласился Делабар.
У двери звякнул колокольчик. Жюль отставил чашку, ринулся встречать
гостью.
"В кузнице сейчас обедают, - меланхолично подумал Делабар. - Если,
конечно, хозяин не подбросил что-нибудь спешное... Горн постреливает
угольками, тепло. Луи поджарил молодой свинины с луком. А дядюшка Раймон
разливает в кружки вино..."
- Как здесь темно! - Женский возглас прервал его приятные мысли. Он
машинально схватил сорочку, прикрыл обнаженный торс.
Делабар не сразу увидел госпожу Натали.
Сначала из полутьмы коридора показались белые бархатные туфельки, затем
заструилось длинное атласное платье. Оно оказалось настолько узким в
талии, что Делабару перехватило дыхание. За краем атласа, как бы минуя
плечи, из двух маленьких полусфер вырастал белый стебель шеи. Вырастал
и... возносился.
- Это что за дикарь, господин Жюль? - холодно и брезгливо спросила
гостья. - Он подносит вам глину? Но почему он голый?
Делабар вздрогнул, как от удара, и мучительно покраснел. Его огромное
тело, на котором пел и играл каждый мускул, вдруг стало уменьшаться,
сжиматься, съеживаться, будто карнавальный шар, случайно проткнутый
шпагой. Он готов был провалиться сквозь землю, или превратиться в муху и
улететь, или даже в таракана - юркнуть куда-нибудь, забиться в щелку. Но
перед тем еще раз увидеть ее лицо!
- Ах, Делабар! - возмутился скульптор. - Как ты можешь?! Оденься сейчас
же!
Делабар попятился в угол мастерской, где стояли глыбы камня и бочки,
зацепил и с грохотом опрокинул табурет.
- Тысяча извинений, ваша милость. - Жюль кружил вокруг знатной дамы, не
зная, куда ее усадить. - Моя бедная мастерская и... вы! Несчастного
Делабара ослепило ваше несравненное лицо. Впрочем, посмотрите сами: каким
тусклым и невзрачным кажется благородный мрамор рядом с вами.
- Вы льстец, - прервала его излияния графиня. - И, судя по всему,
преуспеваете в этом занятии больше, чем в своей профессии. Разве вы не
видите, что я уже позирую?
- Момент, момент, сударыня! - Жюль схватил картон, уголь. - Я уже
работаю. Ловлю, ловлю ваши черты, божественная Натали.
Молодая женщина стояла, полуобернувшись к окну. Марселю Делабару она
показалась продолжением света, который пробивался через пыльные стекла,
чем-то даже еще более чистым; так иногда, когда перестараются подмастерья,
возносится к закопченному потолку кузницы голубое пламя, чтобы тут же
исчезнуть.
Он одевался медленно и немо, стараясь даже случайным шорохом не
спугнуть прекрасное видение. Его сжигали одновременно и стыд, и непонятная
радость, будто подсмотрел недозволенное. Нечто похожее Марсель испытал в
четырнадцать лет, когда пошел на речку позвать сестру и вдруг сквозь
вербовые заросли увидел несколько нагих девушек, которые гонялись друг за
дружкой, брызгались в воде и визжали от восторга.
- Да, искусство выбирает достойных, - со значением сказал Жюль,
заканчивая очередной набросок. - Просто красоту - это ничто. Ваше
достоинство оттеняет вашу красоту, наполняет ее скрытым смыслом...
"Как он говорит, - позавидовал Делабар и по-детски удивился: - Неужели
Она так же ест, спит, как я или Жюль, неужели Она может, например, плакать
или кого-нибудь обнимать? Неужели ее можно любить?"
Он устыдился своих мыслей и шагнул поближе к свету. Графиня стояла
неподвижно, будто решила превратиться в изваяние без помощи скульптора. В
сторону Делабара она даже не глянула.
- Сначала я всегда ловлю линию. - Жюль старался развеять молчание. -
Ловлю настроение. А с камнем работаю потом, по памяти.
- У каждого ремесла свои тайны, - согласилась госпожа и досадливо
передернула плечами. - Моя кухарка, например, часами может рассказывать,
как она варит луковый суп.
Жюль оскорбленно замолчал. Заметив, как сияют глаза Делабара, он
покачал головой. Не для тебя она, приятель, говорил его жест. И не терзай
себя понапрасну, и думать про нее забудь.
Когда госпожа Натали ушла, Жюль бросил эскизы в угол и отправился к
мадам Боннэ.
- Вот! - возвестил он, возвратясь в мастерскую, и потряс двумя
бутылками вина. - Мне эта чертова кукла подпортила настроение... Сравнила
- луковый суп! - проворчал скульптор, разливая вино. - А ты и уши
развесил. Бархатных туфелек не видал?
Эту ночь Делабар спал плохо. В сновидениях его бродили какие-то тени,
хозяин ругался и говорил, что надо больше молотом махать, а не бегать по
мастерским художников, а затем, уже под утро, когда он выпил полкружки
воды и снова уснул, дверь кузницы тихонько скрипнула, и к Делабару явился
светлый ангел.
"Это вы? - прошептал Делабар. - Осторожнее, вы измажетесь. Здесь так
грязно и много дыма. Как вы решились?"
Госпожа Натали загадочно улыбнулась, поманила его рукой: "Иди же ко
мне, дикарь. Не бойся, иди! Я узнала, что в небесах назначено нам быть
вместе. Всю жизнь. Иди же!"
Он ступил было к ней, но из горна вдруг взвилось пламя, преградило
дорогу.
"Луи, Раймон, - позвал он друзей, - погасите огонь. Скорее. Меня
зовут".
В ответ - хохот. Хохотали стены, черный потолок, смеялось и плясало
пламя.
"Поторопись же, Делабар! - топнула ножкой Натали. - Я - судьба твоя".
"Она смерть твоя, - возразило пламя. - И вечная мука".
Делабар отстранил его, решительно шагнул к возлюбленной.
Пламя прыгнуло ему на грудь. Делабар вскрикнул и проснулся. Лицо жгло,
будто крапивой, тело сладко ныло, и никак нельзя было понять: объединил
или разъединил их во веки веков грешный и ясный пламень.
С утра зарядил нудный дождь. В мастерской стало еще темнее, а на южной
стене проступило пятно от сырости. Ругая на чем свет стоит мадам Боннэ,
Жюль собрал по углам щепки и разный хлам, разбил один из ящиков, в которых
хранил эскизы, и с помощью Делабара растопил печку.
- Ты заметил вчера, какие у нее глаза? - спросил скульптор, устраиваясь
на колченогом табурете. - У этой гранд-особы. Не заметил? Черные у нее
глаза, приятель. Нехорошие! У меня теперь вся работа из рук валится. - Он
глянул на Делабара, улыбнулся. - А ты чего такой хмурый? Может, "Шейка
приснилась, а? Да ты не красней, не красней. Я за показ деньги не беру.
Любуйся, коль есть охота, но что толку? Вот моя Луиза...
Звякнул колокольчик. Жюль, тотчас забыв о своей Луизе, побежал
открывать дверь.
Наверное, этот ненастный день графиня из прихоти посчитала солнечным.
Она не только заметила Делабара, но даже поздоровалась с ним. Делабар
просиял. Он смотрел на нее, будто пес, преданно и влюбленно. Может, и
вправду их души встречались во сне?
- Господин Жюль, - деловито заявила графиня, поправляя корону прически.
- Я сегодня сокращаю сеанс. У меня ожидаются гости, кроме того, мне
надоело позировать. Весьма бессмысленное занятие. Я думала, что это будет
интересней.
- Смысл есть, - хмуро возразил Жюль. - Разве вас не радует мысль, что
ваше изображение украсит ратушу?
- Ах, - сказала госпожа Натали, - когда это еще будет. Да и кто будет
знать, что Кариатида - это я!
"Я! Я буду знать! - едва не воскликнул Делабар. - Вместо церкви я буду
ходить теперь к ратуше, госпожа!"
Графиня заметила его пылкий взгляд, холодно кивнула в сторону Делабара:
- Ваш подмастерье, господин Жюль, изнывает от скуки. В моем доме слуги
всегда при деле и не пялят глаза на гостей. Тем более на дам.
Делабару от обиды свело скулы.
- Вы ошибаетесь, сударыня, - с ехидцей сказал Жюль. - Господин Делабар,
правда, беден, но он не подмастерье и не слуга. Он свободный человек. И
так же, как и вы, позирует для ратуши.
- Вы шутите?! - воскликнула графиня. На ее щеках зажегся гневный
румянец. - Чтобы этот мужлан - и рядом со мной? В кошмарном сне - это еще
куда ни шло. - Она на миг смутилась. - Но на площади, рядом со мной?! Ни
за что! Вы просто шут, господин Жюль! С меня довольно. Прощайте!
Делабар замер.
"Она сказала - сон! Значит, было! Был огонь! Ведь только любящим
сердцам провидение посылает одинаковые сны".
Хлопнула дверь.
- Вот и кончилась твоя любовь, приятель. - Жюль пожал плечами. - По
этому поводу я схожу к мадам Боннэ за бутылочкой вина. Помянем все святое.
Сырое полотно с шумом полетело на землю.
- Надо отойти дальше, - посоветовал скульптор.
Мэр города рассмеялся:
- Ничего, господин Жюль. Перспективу мы позже посмотрим. Наверное,
недаром говорят: художники показывают свои работы издали, чтобы скрыть
изъяны и недостатки. Ну, ну, не обижайтесь. С заказом вы справились.
Право, как живые.
Он запрокинул голову, всматриваясь в фигуры Атланта и Кариатиды.
- Мне нравится! - заключил мэр. - Вон какая она воздушная да капризная:
ишь, отвернулась, не подступись, будто знатная дама.
- А как вам Атлант? - спросил скульптор, и довольная улыбка озарила его
лицо.
- Глаз с нее не сводит, - засмеялся мэр. - А ему следует балкон
поддерживать.
- Значит, поймал я их линию, - загадочно сказал скульптор и повернулся
к мэру: - Означают ли ваши слова, сударь, что я могу получить
вознаграждение?
- Сполна, мой дорогой, - ответил тот, любуясь Кариатидой. - И
дополнительное тоже. За высокое умение, которое оживило сей камень.
Над черепичными крышами катилась полная луна. Часы, расположенные слева
от балкона, который поддерживали Атлант и Кариатида, ударили с тупой и
мертвой силой, возвещая полночь.
Низкий тугой звук толкнул Атланта и разбудил его. Тихий ток жизни вошел
в каменное тело, и белый мрамор чуть-чуть порозовел. В следующий миг он
увидел Кариатиду и вздрогнул от неожиданности - от уступа, на котором он
стоял, откололся кусок штукатурки и обрушился вниз. Вне всяких сомнений,
мастерство господина Жюля скрыло ток жизни и в изваянии Натали. Вне всяких
сомнений, ее каменному сну тоже пришел конец, но - гордая и надменная -
она не подала и виду. Серебристый свет луны нерешительно касался ее
обнаженной груди (господи, Жюль, зачем ты открыл ее всему миру?), струился
по складкам мраморной одежды. Атлант поспешил отвести взор и впервые
ощутил окаменелость своего нового тела, увидел нелепые бугры мускулов.
Мысли его двигались крайне медленно. Прошла не одна неделя после
пробуждения, пока он почувствовал и осознал свет и мрак, собственную
неподвижность и многоликую жизнь города, которая протекала где-то там
внизу - непостижимая и мучительно знакомая. Но то, что Натали по-прежнему
не замечает его, презирает даже тень Атланта, он понял сразу, как только
увидел ее рядом, с другой стороны балкона.
В этой жизни все было иначе. Время текло по улицам, здесь же, на уровне
крыш, оно дремало, угадывалась только смена времен года - по наряду
деревьев да еще по тому, что пролетало мимо балкона - дождь или снег. Годы
здесь менялись чаще, чем дни. Настоящая жизнь измеряется событиями, сюда
же только птицы залетали да иногда, весной, собирались на балконе кошачьи
компании - петь серенады.
Атланту эта медленная жизнь нравилась. Медленная жизнь предполагала
вечное занятие, и оно у него было. Он смотрел на свою Натали, и каменное
существо его наполнялось обожанием.
Теперь он часто вспоминал свой сон. Им в самом деле назначено быть
вместе. Вместе, да не совсем. В той, настоящей, жизни он не сказал ей ни
слова - так вышло, говорил всегда Жюль, - а нынче уста и вовсе немые. Но
это не пугало Атланта. Он видит Натали, и рано или поздно ей надоест
притворяться камнем, она оценит его верность и терпение. Неважно когда -
через десять лет, через тысячу... Нет конца их странной жизни, и нет конца
его терпению.
Так думал Атлант. Но иногда, в морозные ночи, обычная выдержка изменяла
ему. Появлялось желани
...Закладка в соц.сетях
