Жанр: Научная фантастика
Семь грехов радуги
...о из нас после
этого пустослов?" Маришка все-таки закипела. Как чайник - по свистку.
Я обернулся к ней, состроив мину покислее, и сделал пару вращательных движений
носом, дескать, уже закругляюсь.
Сказал в трубку:
- Понятно. А от меня ты чего хочешь?
- Совета. У тебя же больше опыта в этом вопросе. Просвети, как это лечится?
- Покаянием. Очищение через покаяние, слыхал?
- Это я помню. Ты скажи, перед кем каяться Мандарину? Не перед контрабандистами
же!
- Не знаю, - задумался я. - Каяться всегда нужно перед тем, кому навредил. Этот
металл, он по закону кому принадлежит?
- Наверное, государству.
- Вот пусть перед государством и кается. Только искренне.
- Каким образом?
- А мне почем знать?! Для начала пусть напишет чистосердечное признание.
- Идея! - восхитился Пашка. - Выходит, тот план, что я тебе с пьяных глаз набросал,
сам собой воплощается! Украл - и сразу морда оранжевая. Везут сначала в Склифосовского, а
когда не помогает - к нам. А уж мы этому мазурику, мздоимцу, уклонисту от налогов устроим
очищение через пост и отсидку. Удобно как! Я одного не понимаю: кто отпустит грехи убийце?
- Получается, никто, - подумав, ответил я. - Beдь тот, кому он навредил, уже не в
состоянии.
Пашка замолчал надолго - центов на пять, даже с учетом льготного воскресного тарифа.
Потом спросил:
- А если бы это я кого-нибудь... по долгу службы? Мне что, до самой смерти не
отмыться? А что будет с боевыми частями? С армией? Снова красной станет, как в
восемнадцатом году?
Я вспомнил отрывок из речи самаритянина - один из немногих, засевших в памяти, -
что-то про солдатика, которого лучше простить, чем самому оказаться на его месте, и
попытался успокоить Пашку:
- Наверное, нет. Они же не нарушают законов, это их работа.
- А кто определяет законы? Конституция? Кодекс? Господь Бог?
- Да не знаю я, не знаю, не знаю... - раздраженно повторял я, неосознанно подражая
Воннегуту.
- Ладно. - Пашка громко вздохнул в трубке. - Попробуем спросить у того, кто знает.
Ты, кстати, на проповедь собираешься?
- Если бы не твой звонок, - едко ответил я, - был бы уже на полпути.
- Я тоже подъеду, - решил Пашка. - Раз уж я теперь носитель неизвестной инфекции,
надо бы поближе познакомиться с первоисточником. Так что встретимся на Парке в центре
зала. Я там буду где-нибудь без пятнадцати.
- Почему в центре? - удивился я, хотя следовало бы удивиться: почему на Парке? - Ты
разве не на колесах?
- Он еще спрашивает! - фыркнул Пашка. - Ворона ты дебелая!
- Что?
- Не надо было каркать про трансмиссию!
Застегиваться я закончил уже в лифте. Там же меня посетила мысль: ну вот, все вольные и
невольные участники событий собираются в одном месте. Не хватает только звонка от
распространителя календариков-закладок и его запинающегося голоса:
- Мы встретиться будем? Где везде? Нэээ... Всегда? Не забывайтесь про билеты.
Приглашающие.
- Сам договорился, сам и встречайся, - ворчит Маришка.
Она ворчит уже целый час, не переставая. С тех пор, как мы вышли из дома, я не дождался
от нее ни одного ласкового слова.
Нет, вру, одного дождался.
"Миленький, - сказала она, когда мы шли от конечной автобуса к метро. И когда я
обернулся к ней, кивнула на жуткого вида облезлого пса, растянувшегося поперек газона, и
повторила: - Правда же, он миленький? Ну... по сравнению с некоторыми".
А я автоматически подумал: "Бедный песик!"- и пожалел, что, уходя, не положил в
карман пару сосисок. Ну или хотя бы полторы.
- А ты? - спрашиваю.
- А я пока по улице прогуляюсь, в парке на скамейке посижу. Погода позволяет.
В этом она права. Первый апрельский денек и впрямь радовал подмороженные за пять
зимних месяцев сердца москвичей. Солнце разогнало тучи, вскипели термометры за окнами,
подсохли тротуары. Высыпали на проспекты улыбчивые мамаши с колясками, вернулись из
эмиграции раскаявшиеся ласточки, чтобы бодро чирать крыльями по глади Москва-реку,
выглядывая снулую медленно отходящую от зимней спячки рыбу.
Первый день настоящей весны. Красный день календаря.
- Уходим по одному, - конспиративным шепотом командует Маришка и устремляется
наверх, к теплу и свету.
А я спускаюсь вниз и отматываю по кольцу одну остановку, чтобы на "Парке Науки"
встретиться с Пашкой.
Всю дорогу в вагоне на меня не моргая смотрит стоящая у противоположной стены
незнакомая девушка. Симпатичная... Может, не на меня, может, просто в точку на стене,
которую я от нее загородил, но все равно мне становится неловко и хочется отвернуться,
спрятаться куда-нибудь от слишком пристального взгляда ее чересчур зеленых глаз. Так что
объявление диктора об остановке я воспринимаю с благодарностью и из вагона выскальзываю
тенью.
Пашка встречает меня, как обещал, в самом центре зала, похожий на разделительный
буек, обтекаемый с двух сторон разнонаправленными волнами спешащих пассажиров. В
обычном своем штатском костюмчике, сером, с намеком на голубизну, - и ничего поверх,
только коричневая визитка зажата в клешнях, как будто он только что покинул уютный салон
"БМВ" и на минутку спустился в метро в поисках экзотических ощущений. А вид счастливый,
словно человек первый раз за неделю нормально выспался.
Правда, по мере моего приближения улыбка постепенно меркнет, кроличьи глаза
сужаются,"и вот уже озабоченный чем-то Пашка встречает меня вопросом:
- Что у тебя с лицом?
- А что? - Мгновенно напрягаюсь и трогаю щеку ладонью. На ощупь - ничего
особенного, только едва ощутимый шрамик напоминает о неудачном утреннем бритье.
- Да оно же у тебя зеленое! - восклицает Пашка. В первый момент я испытываю
паническое желание втянуть руки в рукава куртки, а лыжную вязаную шапочку размотать до
подбородка. Во второй - бросаю взгляд на верный индикатор - собственную ладонь. В
третий - вспоминаю наконец, какой сегодня день.
- А у тебя, дальтоник, - запоздало парирую, - вся спина белая!
Пашка хохочет, довольный удавшимся розыгрышем. Я обдумываю способы ужасной
мести.
Мы проходим под качающимся табло "ВЫХОД В ГОРОД", ступаем на ползущую вверх
дорожку эскалатора. И успеваем подняться метра на три, прежде чем в груди у Пашки
раздаются первые аккорды оптимистичного марша. То есть не в груди, конечно, а в нагрудном
кармане. Пашка бормочет что-то непротокольное и тянется к сердцу привычным жестом
гипертоника.
- Да! - орет он, разложив солнечную батарею трубки.
Вообще-то звонок мобильника в метро давно не новость. Помнится, компания "МТС"
первой спустилась под землю, в массы, на самое горьковское "Дно", установив свои
ретрансляторы на нескольких узловых станциях метро и в первую очередь - на кольце. Но
есть у этих ретрансляторов одно неприятное свойство - весьма ограниченный радиус
действия. Скажем, если вы стоите на платформе, прием вполне уверенный, но если
поднимаетесь по эскалатору, то интенсивность сигнала, экранируемого гранитным арочным
сводом, убывает со скоростью "одна палочка каждые пять метров", то есть через двадцать
метров окончательно сходит на нет. Так объяснит мне Пашка - потом, как только сможет
вновь перейти на литературный русский.
А пока он бросает недовольный взгляд на дисплейчик телефона, буркнув: "На-ка!", сует
мне в руки свою визитку и начинает медленно спускаться по ступенькам.
Пухлая визитка оказывается неожиданно тяжелой. Такое ощущение, что внутри
разбухшей кожаной сумочки спрятан повторяющий ее форму кирпич. Глядя на удаляющуюся
Пашкину спину, я начинаю понимать, зачем он мне ее отдал: для пальцовки!
Пашка спускается вниз примерно с той же скоростью с какой тащится наверх эскалатор.
Делает шаг в секунду, только чтобы остаться на месте, в зоне уверенного приема. Его правая
клешня прижимает трубку к виску, а левая отведена в сторону и как бы расклешена. Пашка
пронзает воздух отогнутым указательным пальцем и мизинцем, втолковывая что-то своему
собеседнику, - судя по несколько раз упомянутой з разговоре "трансмиссии", имеющему
прямое отношение к автосервису. Кроме того, свободной рукой Пашка прокладывает себе путь
в потоке поднимающихся навстречу пассажиров, чем вызывает у последних законное
негодование. Он не реагирует на возмущенные реплики и толчки, но, видимо, заряд
направленной негативной энергии все-таки накапливается где-то внутри, потому что, когда
Пашка наконец заканчивает разговор и нагоняет меня у схода с эскалатора, он весь взмылен и
озлоблен.
- Что у тебя с лицом? - мстительно интересуюсь я.
Но Пашка только обреченно машет рукой.
Однако прогулка по мосту, овеянная ветерком и обласканная солнцем, идет ему на пользу,
и Пашка уже вполне сносно отшучивается в ответ на мое предложение проигнорировать
подземный переход и перебежать через дорогу поверху.
- С ума сошел? - спрашивает он, разглядывая плотный автомобильный поток. - Меня
они с особым удовольствием переедут. Причем будут в своем праве: правила надо соблюдать.
Не хотелось бы отдавать жизнь за такую справедливость.
На входе в парк, примыкающий с правой стороны к Центральному Дому Энергетика, нас
встречает объявление о выставке под открытым небом "Конденсаторы на рубеже веков".
Первые два экспоната - гипсовая лейденская байка и гигантский соленоид, собранный по
причудливому замыслу скульптора из витков колючей проволоки, намотанных на тележную
ось, - возвышаются по обе стороны от присыпанной мелким щебнем аллеи.
Как раз под лейденской банкой я и обнаруживаю Маришку. Правда, она не сидит на
скамейке, как планировалось, а стоит, немного пригнувшись, за цилиндрическим основанием
скульптуры и как будто от кого-то прячется.
- Мари-иш! - окликаю я.
Она резко оборачивается и манит меня пальцем, который тут же прикладывает к губам. И
по выражению ее лица я понимаю, насколько она обеспокоена.
- Что такое? - шепчу, оказавшись рядом.
- Тихо! - Напряженные губы почти не движутся. - Здесь убийца!
- Многосерийный? - спрашиваю.
- Пока не знаю. Он еще никого не убил.
- А у тебя, - замечаю я, - вся спина белая. - И пытаюсь отряхнуть мелкую гипсовую
пудру с Маришкиного плаща.
Но рука моя, как от удара током, отлетает в сторону, и Маришка уже не шепчет - шипит:
- Хватит шутить! Я серьезно!
Ее состояние я оцениваю как предыстерическое, поэтому не возражаю, мямлю только:
- Я тоже, - но прикоснуться уже не пытаюсь.
- Что за убийца? - вступает в беседу Пашка. - Тебе кто-нибудь угрожал?
- Да! То есть нет. Он только время спросил.
- Так в чем же дело?
- У него часы на руке! Я их первым делом заметила. Ждала вас на скамейке,
поглядывала на переход, тут он подошел - с другой стороны - и спрашивает, сколько, мол,
времени? А у самого часы на руке - здоровые такие, и сама рука - здоровая, красная. А потом
я глаза на него подняла - а у него и лицо такое же - красное, и уши, и шея...
- И что ты?
- Ответила: без восемнадцати пять, спокойно встала и ушла. А он мое место занял.
- Ты про вон того мужика? - спрашивает Пашка, выглядывая из-за постамента и
прищуривая левый глаз так, словно смотрит в прицел.
- Да, - подтверждает Маришка, а я выглядываю следом, стараясь быть максимально
незаметным, и обнаруживаю подозрительного мужика.
Он сидит, удобно откинувшись, на скамейке между гигантским соленоидом и каким-то
накопителем, похожим на трехметровый элемент парового отопления, только голубой, в
крупный белый горошек. На мужике серая ветровка и парусиновые штаны. На земле, между
вытянутыми вперед ногами в кедах, стоит черный дипломат. На левой руке, заброшенной на
спинку скамьи, фальшиво поблескивают позолоченные часы. Лицо и руки незнакомца
кирпично-красные, и, боюсь, не жаркое апрельское солнце стало тому причиной. Ветерок
треплет редкие рыжие волосики, а глаза... Нет, глаза с такого расстояния мне не разглядеть.
Подозрительный мужик - и весьма. Приходятся признать, Маришкины основания не
лишены опасений... То есть, конечно, наоборот.
- Как думаешь, княжна, - допытывается Пашка, - чего он добивался, обращаясь к
тебе?
- Может, просто хотел со скамейки согнать? Может, он на ней обычно жертву
поджидает?
- Не исключено, - чешет переносицу Пашка. - Вы вот что. Ждите здесь, а я пойду
вблизи погляжу, что это за фрукт. Или овощ. Сеньор-помидор.
- Может, вместе? - предлагаю, но Маришка дергает меня за руку и выразительно
смотрит в глаза.
- Нет, спасибо. Я сам.
Пашка поправляет манжету, прикрывая собственные часы, - поскольку не любит
наступать на грабли, даже чужие, - и выходит из засады. Прогулочной походкой идет по
аллее, как бы не замечая краснокожего мужика, проходит мимо и, только отойдя шагов на пять,
внезапно останавливается и возвращается к скамейке. Краснокожий с интересом смотрит на
Пашку снизу-вверх, чуть склонив голову набок. Пашка, пугающе артикулируя, о чем-то его
расспрашивает. Краснокожий что-то отвечает, сопровождая слова легким пожатием плеч.
Пашка улыбается, с пониманием кивает и возвращается к прерванной прогулке.
Возле статуи пестрого накопителя он притормаживает и внимательно разглядывает
сопроводительную табличку.
- Погоди, - шепотом обращаюсь к Маришке. - Ты говоришь, он только про время тебя
спросил, больше ничего?
- Нет, еще опустился передо мной на колено и предложил руку и сердце, - огрызается
она. - Они же у меня, говорит, с красным знаменем цвета одного.
- Я серьезно спрашиваю, - обижаюсь. - Только спросил - и тут же покраснел?
- Да нет. Он и до этого был красный.
- То есть безо всякого личного контакта? Странно это... Раньше вроде такого не
случалось.
- Безо всякого контакта со мной, - подчеркивает Маришка. - Или ты думаешь, только
мы с тобой - ходячие переносчики благодати? Там вообще-то кроме нас человек
сорок-пятьдесят было. Может, и этот тип с красной рожей среди них.
- Может... - пожимаю плечами.
Тем временем Пашка, вдоволь нагулявшись, степенным шагом возвращается под
прикрытие лейденской банки - и приседает на выступ в основании постамента: не для
маскировки, а как будто от внезапной потери сил. Бешеный кролик, притаившийся за
Пашкиными линзами, кажется, вот-вот выскочит наружу.
- О чем говорили? - спрашиваю.
- Все о том же. Спросил у него, который сейча-час час. - Дрожат сведенные судорогой
губы.
- Так долго?
- Я неудачно выбрал формулировку, - признается Пашка. - С пятого раза еле
выговорил.
- А он?
- Не знаю, говорит. Часы встали.
- А не врет? - выражает сомнение Маришка.
- Может, и не врет. Я на часы не смотрел.
А я думаю про себя: "Нет, не врет. Я бы заметил".
- Как думаешь, - спрашиваю, - он - убийца?
- Потенциальный. Еще никого не убил, но явно замыслил что-то.
- С чего ты так уверен? - удивляюсь. - По глазам прочитал?
- По ним тоже. Он еще не до конца... - Пашка мотает головой, поясняя мысль, -
перекрасился. На белках только мелкие красные прожилки, но сами глаза пока серые. И
холодные, как свинец. И волосы не все еще порыжели, попадаются седые.
- Что делать будем? - спрашивает Маришка.
- Задержим до выяснения? - предлагаю. Пашка смотрит удрученно.
- За что? Что мы ему ввиним? Вменим, эт самое, в вину?
- Значит, будем брать с поличным, - утверждаю я, желудком ощущая растущую
пустоту.
Пашка не успевает ответить.
- Смотрите! - отчаянно шепчет Маришка.
Тем не менее из укрытия выглядываю предельно медленно и осторожно: в общении с
краснокожими бдительность не бывает излишней. Шеей чувствую Пашкино дыхание.
По аллее, лицом к нам, бредет вразвалочку абсолютно лысый тип в сером плаще,
собранном складками на плечах. Из-под плаща виднеется линялая синяя майка.
Транспонированная запятая на правой груди - товарный знак фирмы "Nike" - наполовину
размыта, из-за чего складывается такое впечатление, что с майки долго и старательно пытались
вывести не очень приличное слово и в конце концов вывели, но не бесследно, оставив кое-какие
точки над Й.
При виде типа в плаще краснокожий мигом утрачивает вялость членов и резво
поднимается навстречу, прихватывая с земли дипломат.
- Жертва? - предполагаю шепотом.
- Непохоже. - Пашка чмокает губами у меня над ухом. - Скорее, сообщник.
- Судя по морде? - уточняю.
- Ага.
Физиономию лысого типа также украшает нездоровый румянец, проступающий заметнее
всего на ушах и в том месте, где у нормальных людей растут волосы. И все-таки яркостью
окраски скальпированный краснокожий сильно уступает огненноволосому. Быть может, он
примкнул к преступному сообществу позже или не по своей воле, а может, заранее раскаивался
в содеянном.
Дипломат вычерчивает в воздухе широкую дугу, когда рыжеволосый раскрывает объятия.
Похлопывания по спине и плечам чередуются с пожиманием загривков, затем грубые мужские
ласки уступают место ласковым мужским грубостям. "Что ж ты, сволочь такая, опаздываешь?"
- доносится до моего напряженного слуха.
Наскоро дообнимавшись, краснокожие поворачиваются в нашу сторону. Мы дружно
пятимся в тень и там выстраиваемся гуськом: Сашка за Пашку, Маришка за Сашку, когда они,
оживленно обсуждая что-то, проходят мимо. На ходу лысый несколько раз порывается помочь
рыжему нести дипломат, цепляясь за единственную ручку, но тот не отпускает. При взгляде
сбоку обнаруживается, что у самого лысого на спине висит рюкзак, лямки которого почти
незаметны в складках плаща.
Быстрым шагом подельники покидают парк и растворяются в полумраке подземного
перехода.
Мы с Маришкой молча переглядываемся. Смотрим на Пашку в ожидании команды.
- За ними, - скрипнув зубами, решает он.
Когда мы оказываемся на той стороне, краснокожие уже загружаются в автобус-гармошку
с однобуквенным номером. "Избавляются от хвоста!" - доходит до меня.
Запрыгиваем в заднюю дверь. Следом успевает протиснуться какая-то ("Бедненькая!")
бабка с двумя неподъемными сумками и намертво фиксирует ими мои ноги. Руки мои
зафиксированы поручнем, и только середина туловища сохраняет за собой парочку степеней
свободы, отчего в подпрыгивающем автобусе я, должно быть, похож на струну, вибрирующую
под пальцами контрабасиста,
Пашка стоит рядом и с тоской смотрит на свисающую с поручня кожаную петлю. Как
будто раздумывает, сумеет ли в случае чего просунуть в нее свою муравьиную голову.
Он вообще выглядит непривычно бледным - ни кровинки в лице. Ни единой
убийственной мысли.
- Может, вызовем подкрепление? - говорю.
- Нельзя. - Пашка мучительно прикусывает губу. - Нет доказательств.
- А когда они кого-нибудь пристрелят? - спрашиваю. - Тогда будет можно?
- Можно. - Он кивает и прикладывает клешню к выпуклости на груди, за которой
угадываются очертания сотового. - Если, значит, что - там, в памяти, под первым номером.
Твой позывной "Беркут-эт самое-семь" - запомнишь?
И только раскрыв рот, чтобы высказаться для души а не для протокола, я понимаю, что
Пашка-то, оказывается, еще в состоянии шутить.
"Уважаемые пассажиры! - раздается из динамика. - В целях обеспЕчения вашей
безопасности в случае об-нарУжения в салоне автобуса бесхозных вещей просьба сообщать о
них водителю", - уведомляет дикторский голос, до неприличия правильно расставляя
ударения.
"А в случае обнаружения группы латентных маньяков, - думаю, - к кому обращаться?"
- и окидываю взглядом площадку у соседних дверей.
Как раз вовремя! Автобус рывком останавливается, двери расползаются в стороны, и
краснокожие высыпают на улицу.
С боем ("Позвольте вас побеспокоить!") прорываюсь через старушку с сумками. Как
вешалку из гардероба, выдергиваю из салона Маришку. За ней вываливается Пашка с
решительным, как у парашютиста-перворазника, лицом.
Проехали, как оказалось, всего ничего. Гигантская подстанция ЦДЭ так и маячит
неподалеку в окружении разбросанных по парку соленоидов и накопителей соответствующих
размеров. За оголенными стволами парковых деревьев реликтовым бронзовым сердечником
XVIII века возвышается посреди Москва-реки памятник Петру Великому. Солнце медленно
клонится к...
- Не тормози! - заводится Маришка.
- Программисту лучше говорить: не зависай, - машинально поправляю.
- Мне, эт самое, кажется, - толкает в бок Пашка, - или они стали краснее?
- Чуть-чуть, - соглашается Маришка, а я пожимаю плечами: со спины разве разберешь?
- Близится кку-кульминация, - предрекает Павел.
- Кульно, - Маришка кивает и цепко берет меня под руку.
Позволив краснокожим отойти шагов на тридцать, отправляемся следом. На случай, если
преследуемым вздумается вдруг резко обернуться, старательно смотрим в сторону, каждый в
свою. Ко они не оборачиваются, только лавируют между пешеходами по странной траектории,
то приближаясь к кромке тротуара, то отступая в тень домов, - в равной степени готовые к
внезапному броску через проезжую часть и к стремительному отходу в паутину узких улочек.
Неужели заметили слежку?
Выбрав в качестве персональной цели злоумышленника с дипломатом, превращаюсь в его
тень. То есть пытаюсь в точности повторять каждое его движение, воспроизвожу походку -
шаг в шаг, и не обращаю внимания на поскрипывание в левом ботинке, которое отвлекает,
раздражает, в конце концов становится просто невыносимым!
- Перестань паясничать! - злится Маришка, когда я нечаянно наступаю ей на ногу. -
Ровно можешь идти?
Не отвечаю. Ее возмущенное восклицание напоминает мне о ночном кошмаре, о
застрявшем лифте и запертых в нем пассажирах. "Нас как будто провели по радуге задом
наперед, - шептали эти губы всего несколько часов назад. - Остался только красный..."
- Красный! - раздраженно повторяет Маришка, заставляя меня вздрогнуть, и тянет
назад. - Ты что, спишь?
- Надеюсь, - говорю и останавливаюсь перед самым бордюром.
Еще бы шаг - и... лучше не думать! Но как же близко подходит к нам порой старуха с
косой, похожая чем-то на сгорбленную уборщицу в костюме джедая.
Светофор вспыхивает цветом зависти, потом похоти, и мы бегом пересекаем "зебру",
чтобы не потерять из виду краснокожих. Отрезанные от нас потоком машин, они успевают
удалиться ка приличное расстояние. К счастью, их румяные макушки видны далеко впереди,
как ночные огни на речных бакенах.
- Врешь, не уйдешь! - вымученно шутит Пашкп, а я отвечаю в тон:
- Не врут. Иначе посинели бы.
Краснокожие сворачивают в проходной дворик и, но скрываясь, останавливаются на виду,
посреди детской площадки. Рыжий отставляет дипломат на угол песочницы и начинает о
чем-то совещаться с лысым, жестикулируя обеими руками. Придя к какому-то соглашению,
подозреваемые один за другим ныряют в щель между гаражами, но рыжий тут же выныривает
обратно - забрать забытый дипломат.
Разделившись, обходим гаражи с двух сторон и продолжаем преследование.
Когда краснокожие дважды обходят вокруг одной и той же пятиэтажки, Пашка туманно
изрекает:
- Запутывают, эт самое, следы. Значит, значит...
Узнать, что все это значит, мне не суждено.
- Красные молодцы что-то задумали, - предупреждает Маришка.
В самом деле, в очередной раз миновав все шесть жилых подъездов, злоумышленники
сворачивают за угол, туда, где к торцу здания пристроено какое-то одноэтажное сооружение
вроде пункта обмена валюты или ремонта обуви.
Подходят к крыльцу. Закинув ногу на третью ступеньку, рыжий склоняется до земли,
якобы завязать шнурок.
Но только якобы, потому что еще в парке, наблюдая за рыжим из-за лейденской банки, я
обратил внимание, что кеды у него не на шнурках, а на резинке!
Ясное дело, проверяет, не привел ли за собой хвоста. А мы, как назло, в пылу
преследования подутратив бдительность, подошли слишком близко и теперь стоим на
открытом месте, незаметные, как три тополя в Антарктиде!
- Замри! - выдыхает Пашка, роняет на асфальт свою визитку и принимается ее не
спеша подбирать.
А мы с Маришкой, по традиции всех киношных конспираторов, кидаемся целоваться.
Кстати, не без удовольствия. Странно только, что чье-то сердце, оказывается, может биться
быстрее моего.
- Фто в прифтройке? - спрашиваю у нее гундосым шепотом.
Маришка отвечает:
- Мававинви вавова. - Потом перестает кусать мой нос и повторяет: - Магазинчик
какой-то. Мы же два раза мимо прошли!
- Мне бы, - говорю, - твою память...
Пантомима со шнурками длится секунд десять, причем уже на пятой рыжий, похоже,
начинает понимать, что выглядит неубедительно. Он ненатурально хохочет - лысый звучно
шлепает его по затылку, дескать: эх ты, лапоть! - и выпрямляется - окончательно красный!
Смех обрывается.
Рыжий распахивает широкую металлическую дверь и скрывается внутри пристройки, на
ходу ковыряя замки дипломата. Лысый стягивает со спины рюкзак и с ним наперевес входит
следом.
Пашка преображается на глазах. Опускаются плечи, линзы постепенно сползают на
мокрое место, некогда чванливая осанка теперь напоминает знак вопроса в конце фразы: "Как,
уже пора?" Указательный палец поправляет несуществующие очки.
Он навсегда запомнится мне таким - Пал Михалыч при исполнении. Не привычный к
полевой работе специалист "по экономическим".
- К-кроме шуток. - Пашка передает мне сотовый. - Если что - там только кнопку
нажать...
Скрюченные пальцы неловко ковыряют защелку на визитке. Какая-то
бумажно-целлюлозная мелочь высыпается на землю, пока они шарят внутри, отыскивая
пистолет - действительно удручающе малого калибра. Он не просто умещается в Пашкиной
ладони - он теряется в ней!
- Полгода, эт самое, в руки... - сетует Пашка - и не договаривает, передает мне
растерзанную визитку и вихляющей трусцой взбегает на крыльцо.
- Куда? - окликаю. - Я с тобой! - И не глядя передаю визитку вкупе с сотовым
Маришке.
Но она не берет, а вместо этого хватает меня за запястья и сжимает крепко, до онемения.
В недоумении оборачиваюсь к ней и вижу в некукольных зеленых глазах отражение утренних
слез.
- Жди внизу, - жестко приказывает Павел. - Если через две минуты не вернусь,
значит, эт самое...
Железная дверь за ним медленно и бесшумно закрывается.
- Пусти! - прошу Маришку. - Больно же!
- Две минуты, - твердит она, каменея лицом. - Всего две минуты.
Беззвучно борюсь с собой. Потом с ней.
Но заняты руки. К тому же Маришка, когда это необходимо, может быть очень сильной.
Первая минута ожидания вытягивается в половину вечности.
- Пусти, - мягко урезониваю. - Это же смешно!
- Так смейся! - разрешает Маришка
Закладка в соц.сетях
