Жанр: Научная фантастика
Семь грехов радуги
... типа - на того арбитра, который следит за всеми нами из
своего прекрасного далека и определяет наметанным глазом: этот грешен и этот грешен, а вон
тот - свят. Вот бы в глаза ему посмотреть и спросить: куда ж ты, роба полосатая, смотришь?
Тут человек сидит, битых полтора часа перед тобой распинается, а ты - ноль внимания! Или
то, что у одного выходит как бессмысленный и даже опасный треп, у другого превращается в
высокое искусство? Хотелось бы знать, где проходит граница между ними. Почему его
"отнюдь" - это классика, а Антошкин "отстой" - болтовня. Ведь это же наш язык! Именно на
нем мы разговариваем, думаем... За что же метить нас как проклятых? Мы не засохшие
фиолетовые кляксы на страницах хрестоматий, мы сами страницы. Это по нам должны учиться
школьники в наступающем веке!
В общем, я так разошлась, что еще пара минут - и довела бы себя до истерики. Ты
знаешь, как это иногда случается. К счастью, пары минут у меня не оказалось: ночной
сказочник наконец иссяк. Он сказал "конец" и "буду рад вновь встретиться с вами послезавтра
в это же время" и отключил микрофон. Причем если последняя фраза явно адресовалась
слушателям, то этот "Конец" я приняла на свой счет. Его первый взгляд на меня надо было
видеть! Я, конечно, довольно странно вела себя - по мнению Фрайденталя, - но все-таки не
настолько. Он пялился на меня, точно Иван-царевич на царевну-лягушку!
Когда мы с ним изображали у пульта пантомиму "Пост сдал! Пост принял!", он произнес
только "О!"; хотя можно было еще минут десять общаться в полный голос, пока в эфир несся
пухлый блок накопившейся за полтора часа рекламы. Наверное, и впрямь иссяк сказочник.
Правда, с минуту еще он разглядывал меня с головы до ног, как будто хотел пофлиртовать, но
не мог вспомнить как. В конце концов выдавил из себя банальный комплимент. "Цветете, -
сказал, - как чайная роза!" Я не стала отвечать.
Он ушел, но не успела я занять мое бедное, натерпевшееся кресло, как явился Боровой. Я
сразу поняла зачем. Под звук нескончаемой рекламы он спросил напрямик:
"Марина. Тот диск, что я показывал тебе - последкий диск "Ораликов", - ты его
случайно не брала?"
Взгляд его был спокоен, но внимателен, и мне пришлось сделать вид, будто я целиком
поглощена настройкой пульта, чтоб только спрятать лицо и не смотреть в глаза шефа. Известно,
что все тайное становится явным, а уборщица из Дома Энергетиков подтвердила бы, что иногда
это происходит мгновенно, поэтому я ответила уклончиво:
"Вы же помните, Геннадий Андреевич. Я вышла из кабинета раньше вас, и никакого
диска у меня в тот момент не было".
"Да, я помню, - сказал Боровой и рассеянно потер брови. - Просто странно: куда он мог
деться? В любом случае за железную дверь диск самостоятельно выкатиться не мог. Так что он
где-то здесь".
На этом он закончил мыслить вслух и вспомнил о моем присутствии.
"Ладно, - сказал, - не бери в голову, готовься к эфиру. Диск мы найдем, не
беспокойся".
Словом, больше напугал, чем обнадежил.
И тут в третий раз за ночь меня посетило ощущение неполного контроля над собственным
телом. Мерзкое ощущение, похожее на то, что испытываешь, когда ставишь на поднос стопку
тарелок, на нее - несколько вложенных друг в друга стаканов, добавляешь к ним пару блюдец,
берешь поднос в руки и вдруг видишь, как верхняя часть стеклянно-фарфоровой конструкции
наминает медленно клониться на сторону. И ты замираешь в оцепенении, поскольку все равно
ничего не в силах изменить, и только вскрикиваешь, глядя на летящую на пол посуду, или
начинаешь заранее реветь от бессилия.
Нечто подобное происходило и со мной. Умом я понимала, что сейчас сделаю
какую-нибудь глупость, - и не могла остановиться. На этот раз меня подвел язык.
"Погодите! - сказал он. - А Фрайденталь? Он же ушел не так давно. И я не уверена, но
мне показалось, в руке у него было что-то похожее на диск".
Шеф обернулся, уточнил:
"Вы уверены?"
"Нет, я же сказала, - повторил упрямый язык. - Но мне показалось".
Боровой с сомнением прищурился на меня, сказал: "Странно. Очень странно", и ушел,
ничего больше не добавив. А я поднялась с кресла, подошла к двери и плотно прикрыла ее за
ним - зеленой рукой!
В нашей студии нет окон и мощных светильников, поэтому здесь в любое время суток
царит уютный полумрак. Но и в рассеянном свете настольной лампы я ясно видела, что мои
руки не синие, а зеленые. Почему? Заглянуть в зеркальце я побоялась, мне хватило одного
взгляда на руки, чтобы догадаться, что из более-менее царевны я превратилась в законченную
лягушку. Но почему? Да, я солгала, и ложь моя была глупа и бессмысленна - учитывая, что у
Фрайденталя на последние полтора часа не просто железное, а кевларово-титановое алиби и
сотни тысяч свидетелей в шестидесяти четырех городах страны. Но откуда взялся этот
чудовищный зеленый цвет?
Или арбитр зазевался и по ошибке показал не ту карточку? О, вот кого бы я без раздумий
пустила на "Сейвгард" и "Камею"!
Когда это случилось, я жутко испугалась, и это еще мягко сказано. Хуже всего, что я не
представляла себе, как буду объясняться с тобой. Особенно после той сцены, которую закатила
вчера утром. К тому же времени на принятие решения было катастрофически мало - всего
четыре с половиной минуты, пока не кончится реклама, - и это сильно усложняло ситуацию.
Одно я знала точно - оставаться и дальше в студии я не могла.
Хорошо, что паника не до конца парализовала мой мозг, и я догадалась позвонить
Сережке. Ты его знаешь, он у нас отвечает за выпуски новостей. Несколько раз мне
приходилось отдуваться за него в эфире, и я решила, что настал удачный момент отплатить
добром за добро.
"Выручай, - попросила я, когда Сережка снял трубку. - Прикрой блоком".
"Циничная, ты тронулась? - ласково спросил он, а у самого голос хриплый, сонный. -
Каким блоком? У меня эфир в шесть утра! Мне сегодня "Побудку" начинать".
"У тебя устаревшая информация, - сообщила я. - Твой эфир через две минуты".
"Ха-ха! - Он попытался рассмеяться, но вместо этого закашлялся. - За две минуты я из
Скунсова до вас не доберусь".
"И не надо, - успокоила я. - Ты по телефону. Какие-нибудь новости".
"Какие новости... в два часа ночи?"
"Ночные! Просто потяни время. - Я взмолилась: - Ну пожалуйста!"
"До скольки?"
"До скольки сможешь".
"Сумасшедшая! А ты?"
"А я отступаю. Прикрывай отход. Все, готовность одна-двадцать четыре. Можешь пока
прокашляться".
Я вывела сигнал с телефона на пульт и выставила на таймере минутную задержку. Сняла
со стены шляпу - мне подарили ее на прошлый Новый Год, но до сих пор как-то не было
случая донести ее до дома, - чтобы хоть чуть-чуть прикрыть лицо. Ну а потом, как настоящая
партизанка, вдоль стеночки, через железный занавес - и мимо лифта, по темной лестнице -
на улицу.
А там ночь, машин почти нет. Первые два таксиста от меня сразу шарахнулись, третий -
когда дорогу стала объяснять. "Там до поворота, говорю, мимо кладбища..." У меня ведь даже
зубы - вот, посмотри... Саш, ты что?!
Саш!!! Прости меня!
Жалкое, должно быть, жуткое и жалкое зрелище. Я отворачиваюсь и бурчу, уткнувшись
лицом в дверной косяк:
- За что, глупая? За что простить?
- Не знаю, - признается она. - Но отчего-то же ты плачешь. Я не помню, чтобы ты
раньше плакал... Нет, помню - один раз, когда...
Да, это правда, я давно уже не плачу от боли, от обиды, от жалости к себе. Наверное, я
научился терпеть их еще в незапамятные времена, когда почти каждый день приходил из
детского сада в испачканной рубашке, а мама негодовала: "Вас опять заставляли рисовать
гуашью? Горе мое! Но почему всегда красной?" С тех пор я не плачу... практически никогда.
Даже когда уходят близкие.
А вот теперь почему-то не могу остановить поток стыдных, горячих слез.
- Ну, тогда почему? - допытывается Маришка.
Я знаю почему. Но разве об этом можно сказать словами? Пожалуй, можно, хватит и семи
слов, а именно: "Господи", "как", "нее", "я", "боюсь", "тебя", "потерять", и трех
восклицательных знаков - для ровного счета. Но разве можно повторить их вслух? У меня не
хватает решимости.
- Прости, пожалуйста, прости... - повторяет она и легонько бодает меня в плечо
повинной головой.
- Прощаю, - смеюсь я. Она непроизвольно бросает взгляд на свою руку, и я быстро
добавляю: - Но превратить тебя из лягушки обратно в царевну, боюсь, не в моей компетенции.
- Почему?
- Вспомни, - говорю, - что сказал самаритянин. -На самом деле я сам не помню, что
он там сказал, но легко цитирую его со слов Игната Валерьева: - Просить прощения имеет
смысл лишь у того, перед кем согрешил. Никто другой не вправе отпустить грех. А передо
мной ты, слава Богу, чиста.
- У кого это, - напрягается Маришка, - я должна просить прощения?
- Давай попробуем разобраться, - предлагаю. - Если я правильно понял, твоя первая
ошибка - то, что ты взяла без спросу диск из директорского сейфа. То есть называя вещи
своими именами, украла.
- Ничего подобного! - возмущается Маришка. - Я же только на время!..
- Все воры в конечном итоге берут на время. Даже те, кто в душе надеется жить
вечно, - говорю и про себя поражаюсь, как легко, оказывается, быть немного жестоким, когда
недавние слезы подсыхают на щеках, а в горле постепенно рассасывается
горьковато-кислотный саднящий комок.
- Придется объясняться с Геннадием Андреевичем.
- Да, перед Боровым надо будет извиниться, а диск вернуть. Где он, кстати?
- Подозреваю, в сумочке, на спинке моего студийного кресла. Теперь уже, наверное,
бывшего моего.
- Не сгущай краски, - неудачно шучу. - Ты же не эквилибристка. Для тебя один раз
оступиться - не смертельно. Правда, по моим подсчетам, оступилась ты сегодня минимум
дважды. Но скорее всего... - Внимательно изучаю Маришкино лицо. - Да, скорее, все-таки
трижды. Я, конечно, не художник, но мало-мало в цветовых палитрах разбираюсь. По долгу
службы. Простое сочетание оранжевого и синего такого эффекта не дает. Сначала оранжевый
надо разбавить желтым.
- В смысле?
- Зависть, - говорю. - Помнишь, ты первая сказала, что у зависти цвет одуванчика? -
Я улыбаюсь. - По-моему, удачное сравнение. Несчастный цветок, растет где попало, никто за
ним не ухаживает, и никогда букет одуванчиков не купят за деньги. Из него плетут венки и
готовят вино, а единственный близкий родственник женского пола непонятно кем ему
доводится: матерью или мачехой. Как тут не позавидовать другим, нормальным цветам?
Но Маришку не вдохновляет моя ирония.
- Зависть к кому?! - спрашивает она, и по тону ее вопроса ясно, что Маришка сама
прекрасно понимает к кому, только не хочет в этом признаться.
- К Фрайденталю, - объясняю очевидное.
- И перед ним извиняться?
Маришка поджимает губы, и мне приходится отвернуться: зрелище не для слабонервных.
Будь я хоть трижды таксистом, самым взрывоопасным из бомбил, я бы такую пассажирку
ночью в сторону кладбища не повез.
- Извини. - Маришка замечает мое состояние.
- Вот-вот. То же самое скажешь Максиму, только Не нзабудь: искренне! Хотя особой
логики я в этом не вижу. Зависть вообще самый непонятный из грехов. Если подумать, ну что
Фрайденталю твоя зависть? Хуже ему от нее не станет, хоть обзавидуйся, а вот тебе... На
всякий случай попробуй и перед собой извиниться.
- О'кей, - вздыхает Маришка. - Попробую.
- Ну а с третьим цветом все ясно. Лжесвидетельство. Хотя нет, не все. Не вполне
понятно, перед кем за него каяться: тем, кто был введен в заблуждение, или тем, кого
оболгали... Знаешь что? На твоем месте я извинился бы перед обоими.
- Угу. - Узкие плечи опускаются, Маришка смиряется с неизбежным. - А по телефону
можно?
- Нет. Не думаю. Придется лично.
- Но как я доберусь до работы - такая? - Маришка, скосив глаза, как что-то крайне
неприятное, рассматривает свое отражение. - Еще одну пешую прогулку я не выдержу.
Таксисты от меня шарахаются, хоть сто баксов показывай. Разве что слепой повезет, но на нем
я сама не поеду.
- А на зрячем, но не очень трезвом? - спрашиваю. - Поедешь?
- Ну... - Маришка задумывается. - Смотря кого ты имеешь в виду.
- Пал Михалыча, естественно. Во-первых, он к нашим разукрашкам привык, во-вторых,
всегда на колесах. Придумай пока, как из подъезда выйдешь.
- Может, паранджу надеть?
- Ага! - киваю, набирая одиннадцатизначный помер. - Некоторые, особо верные жены
так и поступают.
Пятый гудок обрывается на середине.
- Па-аш! - тяну привычно.
Но, к моему удивлению, трубку снимает... хотя что там снимать?.. вынимает и
раскладывает не Пашка.
- Приемная администратора, - сообщает приятный, но немного очумелый девичий
голосок. - К сожалению, Александра Евгеньевича нет на месте, но вы можете...
- А Павел Михайлович, - перебиваю, - на месте?
- Ой! - вскрикивает оживший автоответчик. - Паша, тебя...
- Кто там? - хрипит Пашка.
- Соратник по парте, - бурчу.
- Сашка?
- Ну! - Ехидно интересуюсь: - Что, выспался? Ах, еще не ложился? Очень удачно!
Слушай, твоя "БМВ"... Нормальное у меня произношение, себя послушай! Ладно, диктую по
буквам: бульдозер, москвич, вольво... Да, да, три основных этапа технической эволюции.
Короче, твоя тачка, которая с тонированными стеклами, на ходу? Ну, мало ли... Вдруг
какая-нибудь трансмиссия полетит... Не обращай внимания, это я шучу. Настроение, говорю,
хорошее. Слушай, а ты не мог бы, раз уж все равно не спишь...
- Будь проклята ревность, - сказал я или подумал вслух, но тихо, так, чтобы не
услышала Маришка, прислонившаяся сзади к моему плечу. Мы стояли у окна в неосвещенной
кухне, выглядывали Пашку; и по нашим одинаково темным силуэтам на стекле было не
разобрать, кто тут грешен, а кто просто немного более везуч.
Я не проронил больше ни слова, хотя мог бы много чего добавить на эту тему.
Например, я мог бы сказать, что ревность - худшее из чувств. У человека множество
пороков: здесь и зависть, и гнев, и - куда ж от него денешься! - чванство, но при всей своей
губительности для души каждый из них может нести с собой маленький, но положительный
побочный эффект. Зависть может оказаться хорошим стимулом, чтобы прыгнуть выше головы
и стать лучше того, кому завидуешь. Ярость, как палку о двух концах, можно перенаправить на
себя, даже внутрь себя, чтобы избавиться от чего-то, мешающего жить. Гордыня заставляет нас
постоянно следить за собой и "держать марку". И только ревность не несет в себе ничего
положительного - если, конечно, вы не страдаете... пардон, не наслаждаетесь душевным
мазохизмом в запущенной форме. Ревность полностью негативна. Черна, как засвеченная
фотопленка.
Далее я мог бы сообщить, что если бы меня лично усадили за составление
уголовно-цветового кодекса, я выбрал бы ревность, это мучительное сомнение в верности
близкого человека, худшим из грехов. И всех неисправимых ревнивцев перекрасил бы в
радикально-черный цвет Не исключено, что нечто подобное подсознательно чувствовал еще
Уильям Шекспир.
Она шепчет нам на ухо чудовищные подробности, рисует в воображении необычайно
яркие сцены предполагаемых измен. И я безмерно благодарен греховедению доброго
самаритянина уже за то, что оно в своей наглядности не оставит нам повода для беспочвенной,
беспричинной ревности.
Ну, если не считать редких курьезов, подобных нынешнему... и вчерашнему. Да, пока
что, увы, не таких уж редких. Но, я надеюсь, когда-нибудь мы привыкнем, натренируем глаз и
научимся избегать забавных, а порой досадных недоразумений.
Так что я мог бы много чего добавить на эту тему, но не проронил больше ни слова.
Только продышал на темном стекле полосу длиной в полметра и написал на ней пальцем -
большими печатными буквами: "БУДЬ ПРОКЛЯТА РЕВНОСТЬ!" И плечом почувствовал, как
Маришка кивнула.
А через несколько минут под окнами просигналила Пашкина "БМВ". Зеленая - как
будто всю ночь изменяла своему хозяину с коллективом целого таксопарка.
Цвет первый
КРАСНЫЙ
В ночь с субботы на воскресенье мне снилось что-то странное, навеянное отчасти
воспоминаниями и переживаниями последней недели, отчасти - предчувствиями
наступающего дня.
Во сне нам с Маришкой каким-то образом удалось вычислить адрес доброго
самаритянина с точностью до подъезда, и основное действие разыгрывалось именно там, в
подъезде мрачного старинного здания, а еще точнее - в лифте, таком же древнем и
монументальном. Лифт был допотопной конструкции (с кабиной, заключенной в панцирную
сетку, и двумя дверьми, которые не съезжались, а раскрывались в разные стороны), но
чистенький и даже ухоженный. В углу, под начищенной медной пластиной с двумя рядами
кнопок, пустовал привинченный к полу стульчик лифтера. Лифтера в кабине не было, поэтому
я с облегчением опустил на стульчик свою сумку.
С этой сумкой тоже не все ясно. С одной стороны, я держал ее в руке с самого начала -
большую и тяжеленную спортивную сумку. И кажется, чем-то смутно знакомую, не исключено
даже, что с надписью "Олимпийские резервы" на боку. Когда я избавился от ее тяжести, на
моей правой ладони остался ярко-красный след от впившихся ручек. С другой стороны, следуя
извращенной логике сна, узнать о содержимом сумки мне полагалось, только когда станет уже
слишком поздно. То есть, строго говоря, не полагалось вообще.
В тот момент, когда мы с Маришкой вбежали в лифт, внутри уже находились Перри
Мейсон и мисс Марпл, присутствие которых здесь и сейчас показалось мне вполне
естественным. Правда, и они не выказали особого удивления при виде нас.
Мейсон, одетый в элегантный коричневый костюм в едва заметную полоску, приветливо
кивнул мне и снял шляпу перед моей спутницей. Маришка выдохнула "здрасьте", я молча
несколько раз качнул головой. Мисс Марпл тоже не произнесла ни слова; она хранила на лице
рассеянную улыбку, витая мыслью в доступных лишь ей эмпиреях, и только цепкий взгляд
голубых глаз, скользнувший по нашим лицам, показывал, что появление наше не осталось
незамеченным.
Я прикрыл тяжелую внешнюю дверь, попытался зафиксировать внутреннюю, но что-то не
получалось, и Мейсон любезно пришел мне на помощь.
- Попробуйте в другую сторону, - посоветовал он.
- Ах да, мы же в Лондоне! - неожиданно припомнил я. - Здесь у вас все не как у
людей.
- Зато нигде в мире вы не найдете второй такой. Бейкер-стрит! - недовольно подняла
брови слегка задетая мисс Марпл.
Совместными усилиями нам с Мейсоном удалось совладать с непослушной дверью.
- Куда вам? - спросил он, занося руку над кнопками этажей.
Я замешкался, потому что, если честно, понятия не имел, куда нам. Первой
сориентировалась Маришка.
Она мило улыбнулась и сказала: "Выше всех!", взглядом указав мне на кнопку восьмого
этажа. Под ней в специальном прозрачном кармашке белела полоска бумаги с надписью "Д.
Самаритянин".
- Восьмой, - сказал я, радуясь тому, насколько легко завершились наши поиски.
- А вам, миссис? - обернулся Мейсон к Марпл.
- Мисс, - поправила она.
- Прошу прощения, мисс. Так который вам?
- Зачем вы спрашиваете, если сами прекрасно знаете?
- Стало быть, нам с вами выходить раньше, - заметил Мейсон и приложил большой
палец к кнопке с цифрой два в центре, но нажать не успел.
Оглушительно хлопнула входная дверь, и низкий мужской голос окликнул из темноты:
- Подождите! Не уезжайте без меня!
Вслед за этим послышалась тяжкая поступь и звуки прерывистого дыхания, и чье-то лицо
смутной тенью мелькнуло в узком дверном окошке.
Когда новый пассажир ступил в кабину, всем находящимся в ней, включая меня,
пришлось попятиться. Он был огромен и неуклюж, как бегемот. Черный костюм сидел на нем
мешковато, хотя и был скроен точно по фигуре, а за толщиной щек скрывался истинный
возраст незнакомца. С равным успехом ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и
шестьдесят, и... на этом все-таки остановиться.
- Благодарю вас, - отдуваясь, сказал пятый пассажир. - Мне второй.
- Тоже спешите поздравить именинника? - поинтересовалась мисс Марпл и тут же
получила назад свою бумерангом возвратившуюся колкость.
- Зачем вы спрашиваете, если сами прекрасно знаете? Если внешность Перри Мейсона и
мисс Марпл была знакома мне по телесериалам, то личность нового попутчика я угадал по
цветку орхидеи, вдетому в петлицу.
- Должно быть, вы - Ниро Вульф? - с невольной улыбкой спросил я.
- Да, это я. Только, хоть убейте, не понимаю, что в этом смешного.
- Простите, сэр. Я не хотел вас обидеть.
- Вам и не удалось... Вы позволите? - спросил Вульф, обращаясь как будто к сумке,
лежащей на стульчике. - Мне трудно долго поддерживать себя в вертикальном положении.
Он обвел присутствующих беспомощным взглядом, отыскивая хозяина багажа.
- Прошу вас.
Я вздохнул и с усилием оторвал сумку от стульчика. Мне пришлось отступить на шаг,
чтобы Вульф смог занять освободившееся место. Немалый вес сумки качнул меня назад, при
этом ее торец врезался в колени мисс Марпл. "Ой, простите!" - сказал я, отшатываясь в
сторону, и еще раз повторил: "Ой, простите!", когда наступил на ногу Перри Мейсону. Ойкнуть
в третий раз мне пришлось, когда во избежание новых жертв я с размаху опустил сумку себе на
ноги.
- Ничего страшного, - отозвался Мейсон, разглядывая пыльный отпечаток моей
подошвы на начищенном ботинке.
Мисс Марпл ничего не сказала, только сильно покраснела лицом.
Вульф, не поднимая головы, нащупал кнопку второго этажа, где-то высоко над нами
взвыли потревоженные механизмы, пол кабины качнулся, и лифт плавно потащился вверх.
- Забавная ситуация, леди и джентльмены, - усмехнулся Перри Мейсон. - Пять
персонажей известнейших детективных романов якобы случайно собираются вместе. Вам это
не напоминает излюбленный прием зашедшего в тупик романиста - запереть всех героев в
одном лифте и обрубить трос?
- Нам - нет, - ответила Маришка. - Мы же не герои известнейшего детективного
романа.
- Ах, не скромничайте, душечка! - тепло улыбнулась мисс Марпл. - Мисс циничная
Мэри и ее супруг Алекс, если не ошибаюсь? Перри! - Она обернулась к Мейсону, ища
поддержки.
- Кто же не знает Мэри и Алекса! - охотно подтвердил тот, и даже неповоротливый
Ниро Вульф приподнял подбородок на одну восьмую дюйма, чтобы взглянуть на нас из-под
прищуренных век.
- Героев последнего детективного романа? - презрительно фыркнув, спросил он.
- В каком это смысле - последнего? - уточнила Маришка.
- Не в плане качества, - сверкнул зубами Мейсон. - Просто после событий, описанных
в романе о вас, писать новые детективы стало как-то...
- Бессмысленно, - подсказала мисс Марпл.
- А-а... И кто автор? - спросила Маришка.
- Некто Валерьев. То ли Айван, то ли Игнат... - Последнее имя мисс Марпл также
удалось исказить, сделав ударение на первом слоге. - Ах, эти загадочные русские имена!
"Ай да Игнат! Быстро подсуетился, - восхитился я. - Однако как медленно тащится
лифт! Едем почти минуту, а до второго этажа так и не добрались".
От нечего делать я стал глазеть по сторонам и вскоре уткнулся взглядом в надпись на
стене. Прокарябанная в полированной обшивке кабины гвоздиком либо ключом она не вязалась
с общей опрятностью лифта и не соответствовала ситуации в целом.
"Ну что, задохлик, дождался?" - с удивлением прочел я.
Ниже, под надписью, мелкими скачущими буквами была процарапана подпись.
"Суперби..." - успел разобрать я, прежде чем погас свет.
- Ну вот, началось! - с нервным возбуждением воскликнул Мейсон.
Однако, вопреки высказанным опасениям, трос выдержал. Лифт дернулся с коротким
крякающим звуком и остановился.
Когда несколько секунд спустя восстановилось освещение, лифт так и остался стоять,
вернее сказать, висеть между первым и вторым этажом, а вот меня в нем уже, как сказала бы
какая-нибудь стареющая леди в очереди за просроченными йогуртами, "не стояло".
Я испытал непривычное двойственное чувство, проще сказать, раздвоился. Мое
скрюченное тело осталось лежать на полу, в то время как остальная моя часть, с которой я в тот
момент себя отождествлял, каким-то образом начала воспарять над ним.
Пользуясь фрейдистской терминологией, если тот, кто лежал внизу, был я, в таком случае
то, что смотрело на лежащего сверху вниз, представляло собой не что иное, как пресловутое
"сверх-я". Примерить к себе ярлык "оно" у сверх-меня не повернулся язык... которого, кстати,
и не было.
Как выяснилось вскоре, моя новая сущность отнюдь не являла собой всепроникающую
бестелесную субстанцию, каковой принято считать человеческую душу. Достигнув потолка
кабины, сверх-я пребольно ударился об него затылком, и сверх-мое вознесение на этом
оборвалось.
Зависнув под потолком, беспомощный и неподвижный, не имеющий возможности даже
почесать ушибленное место, сверх-я стал наблюдать за происходящим внизу.
Итак, тело мое в нелепой позе лежало на полу, Маришка стояла на коленях и обеими
руками прижимала к груди мою голову, а Перри Мейсон сочувственно поглаживал ее по плечу.
- Позвольте мне, мисс, - сказал он и склонился надо мной, пытаясь нащупать пульс на
запястье.
- Я... миссис, - дрожащим голосом произнесла Маришка.
- Теперь уже мисс, - констатировал Мейсон. - Я сожалею. - Он выпустил мою руку,
которая стукнулась об пол и вытянулась вдоль тела пресытившимся удавом. - Вы не поможете
мне перевернуть его на спину?
Когда меня перевернули, из уст Маришки вырвался крик. Сверх-я тоже закричал бы, если
бы имел чем.
Я был мертв. Окончательно и необратимо. В тусклом свете лампочки, беспрепятственно
проникающем сквозь сверх-меня, сверкнули драгоценной инкрустацией рукоятки трех
кинжалов, торчащих из моей груди. Крови из ран натекло на удивление мало, но и без нее мой
диагноз не вызывал сомнений, поскольку лезвия как минимум двух кинжалов вонзились мне
точно в сердце.
Мейсон вскочил на ноги и рванул на шее узел галстука.
- Идеальное убийство! - воскликнул он. - Нужно немедленно вызвать...
- Кого? - усмехнулась мисс Марпл.
- Не знаю. Полицию. Хотя бы лифтера. - Адвокат Несколько раз дернул за цепочку
серебряного колокольчика с надписью "Вызов".
- Бесполезно. Лифтеру сейчас не до вас. Он на празднестве, вместе с остальными.
Прислушайтесь.
- Веселятся! - зло обронил Мейсон, глядя куда-то вверх, откуда в кабину лифта
проникали зв
...Закладка в соц.сетях
