Жанр: Научная фантастика
Мистер вертиго
...тебя Бог, Уолт, - сказал мастер, когда через минуту я подал
ему револьвер. -
Второго такого мальчишки нет на всем белом свете.
- Только осторожнее, - сказал я. - Он заряжен, а нам только несчастного
случая не хватало.
- Подойди поближе, сынок, - сказал он, похлопав ладонью по земле рядом с
собой. - Садись,
выслушай, что я скажу.
Я начал жалеть о том, что послушался. Сладкие нотки в голосе мастера всегда
предвещали
недоброе, и, конечно, сесть-то я сел, однако в желудке уже будто вращалось
тележное колесо и к горлу
подкатился комок. Мастер был белый как мел. На усах висели мелкие капельки пота,
руки дрожали, его
лихорадило. Но взгляд оставался твердый. Вся сила, которая еще жила в мастере,
сосредоточилась в
этом взгляде, и он не отводил его от меня, покуда не договорил.
- Выслушай меня, Уолт. Мы влипли в дрянную историю, и нужно теперь
выбираться.
Выбираться быстро, иначе конец обоим.
- Может быть. Но сейчас-то нет смысла двигаться, хоть подождем, пока спадет
жара.
- Не перебивай. Сначала выслушай до конца, потом скажешь.
Он на мгновение замолчал, облизал пересохшие губы, но слюны у него почти не
было, так что
легче ему не стало.
- Нужно вставать и идти. Это само собой, и чем дольше мы сидим на месте,
тем хуже. Беда в том,
что я не в состоянии ни вставать, ни идти. Ничего не поделаешь. А к тому
времени, когда сядет солнце,
я ослабею еще больше.
- Может, да, а может, и нет.
- Никаких "может", умник. Потому, чтобы не сидеть зря и не терять
драгоценное время, я коечто
придумал.
- Да-а, и что же?
- Я останусь, и ты пойдешь один.
- Выбросьте из головы. Я без вас с места не двинусь. Я когда-то дал вам
такое слово и намерен
его сдержать.
- Это делает тебе честь, малыш, но так ты только наживешь себе новые
сложности. Нужно идти,
а со мной далеко не уйдешь. Посмотри же фактам в лицо. Сегодня мы были вместе
последний раз. Ты
это знаешь, и я это знаю, и чем раньше мы перестанем ходить вокруг да около, тем
нам же лучше.
- Мне не лучше. Дешево вы хотите меня купить.
- Тебе не хочется меня оставлять. Не потому, что ты думаешь, будто остаться
твой долг, а
потому, что тебе жалко бросать меня одного в таком состоянии. Тебе не хочется,
чтобы я страдал, и я
тебе благодарен. Значит, ты хорошо усвоил мои уроки. Но я предлагаю выход, и
если ты
поразмыслишь, ты поймешь, что это лучший выход для нас обоих.
- Какой выход?
- Очень простой. Ты возьмешь револьвер и выстрелишь мне в голову.
- Да идите вы, мастер. Нашли время шутить.
- Я не шучу, Уолт. Ты пристрелишь меня и пойдешь дальше своей дорогой.
- Голову вам напекло, вот и болтаете черт знает что. Вы в плечо ранены, в
плечо. Конечно,
больно, но не смертельно же. Любой врач вас починит в три счета.
- Я говорю не о ране. Я говорю о болезни, у меня рак, Уолт. Незачем больше
морочить друг
другу голову. В кишках у меня все изъедено и разрушено, и осталось мне не больше
шести месяцев.
Даже если мы отсюда выберемся, я все равно не жилец. Так почему не взять вожжи в
руки? Впереди у
меня только шесть месяцев новых мучений, и все. Я хотел успеть, прежде чем
сыграю в ящик, помочь
тебе начать все заново, да, значит, не судьба. Плохо. Все плохо, Уолт, но ты
оказал бы мне большую
услугу, если бы взял и нажал на курок. Я надеюсь на тебя и знаю, что ты не
подведешь.
- Хватит, мастер. Перестаньте. Вы сами не понимаете, что несете.
- Смерть не такая и страшная, Уолт. Если человек прошел свой путь до конца,
это единственное,
чего он на самом деле хочет.
- А я не хочу. Ни за что не хочу. Можете просить до второго пришествия, я
вас все равно не
убью.
- Если ты отказываешься, мне придется сделать это самому. Себя убить
намного труднее. Я
надеялся, ты избавишь меня от лишних мучений.
- Господи Боже, мастер, положите револьвер.
- Прости, Уолт. Если не хочешь смотреть, попрощайся и уходи.
- Не буду прощаться. Я вообще не буду с вами разговаривать, пока вы его не
положите.
Но он больше меня не слушал. Все так же глядя мне прямо в глаза, он
приставил револьвер к
виску и взвел курок. Он будто ждал, чтобы я его остановил, чтобы я протянул руку
и отнял револьвер,
но я не пошелохнулся. Я просто сидел и смотрел и ничего не сделал.
Рука у него дрожала, по лицу катился пот, но взгляд был ясный и твердый.
- Помни хорошее, - сказал он. - Помни то, чему я тебя учил.
Потом он один раз проглотил комок в горле, закрыл глаза и нажал на
спусковой крючок.
Часть третья
Три года я выслеживал Склиза. Больше тысячи дней болтался по всей стране от
Сан-Франциско и
до Нью-Йорка, разыскивая этого ублюдка. Жил как придется, таскал кошельки из
карманов, постепенно
снова становясь оборванцем, кем я, собственно, на самом деле и был. Ехал на
попутках, в товарных
вагонах и шел пешком. Спал в подъездах, в ночлежках, в чистом поле, в незапертых
сараях. В городах
- в одних бросал кепку на тротуар и жонглировал апельсинами, в других мыл полы и
убирал мусор, в
третьих воровал. Тащил еду из ресторанных кухонь, деньги из касс, носки и белье
из "Вулворта", то
есть все, что плохо лежит. Стоял в очереди и клевал носом на проповедях в Армии
спасения. Танцевал
на уличных углах чечетку. Пел за ужин. Однажды в киношке в Сиэтле заработал
десять долларов у
старика, которому захотелось у меня отсосать. В другой раз в Миннеаполисе нашел
в сточной канаве
стопку. За эти три года десятки людей в десятках мест подходили ко мне и
спрашивали, не Уолт ли я
Чудо-мальчик. В первый раз меня застигли этим вопросом врасплох, но с тех пор я
держал наготове:
"Прости, приятель. Никогда о таком не слышал. Ты меня с кем-то спутал". И, не
слушая продолжения,
быстренько приподнимал кепочку и нырял в толпу.
Когда я его нашел, мне было почти восемнадцать. Через два месяца должна
была состояться
инаугурация Рузвельта, я стал ростом пять футов пять с половиной дюймов и
перестал расти. Бутлегеры
еще не исчезли, но Сухой закон уже дышал на ладан, и все они думали, куда бы
опять вложить денежки
так, чтобы не платить налогов. Тогда-то я его и нашел. Сообразил, что Гувер вотвот
сойдет со сцены, и
принялся совать нос во все подпольные разливухи. Склиз был придурок и вполне мог
не бросить
издыхающий бизнес, а если он этим занимался, то, скорее всего, не один, а с кемнибудь
в доле, и в
таком случае он должен был обосноваться где-нибудь ближе к дому. Такой вывод
позволил мне
исключить как западное побережье, так и восточное. Потеряв на них слишком много
времени, я
наконец сузил круг и пошел проверять старые лежбища Склиза. Я не нашел его ни в
Сент-Луисе, ни в
Канзас-сити или Омахе и тогда прочесал весь Средний Запад. Милуоки, Цинциннати,
Миннеаполис,
Чикаго, Детройт. Из Детройта я снова вернулся в Чикаго, куда безуспешно
заглядывал уже три раза,
однако в четвертый мне повезло. Забудьте "счастливую" тройку.. Три неудачные
попытки - и аут, но
если есть в запасе четвертая, получаешь первую базу, так что, вернувшись в
Чикаго в январе 1933 года,
я ее получил, то есть напал на след. След привел в Рокфорд, Иллинойс, и,
прокатившись всего-то
восемьдесят миль, я его нашел: в три часа ночи он сидел на складе, сторожил
двести ящиков свободного
от налогов, контрабандного канадского ржаного виски.
Было бы очень просто пристрелить его сразу на месте. В кармане у меня лежал
заряженный
револьвер, а учитывая, что револьвер был тот самый, из которого тремя годами
раньше застрелился
мастер, направить его против Склиза было бы не грешно. Однако у меня был план,
который я долго
вынашивал, и я не стал его портить. Мне было мало его просто взять и убить. Я
хотел, чтобы он знал,
кто, за что и почему, иными словами, чтобы он успел перед смертью все хорошенько
прочувствовать. В
конце концов, око за око, а если не делать месть сладкой, то на кой она вообще
нужна? Так что, входя
тогда в ту "кондитерскую", я намерен был получить полный набор пирожных.
План мой был не совсем простой. В жизни бы я его не изобрел, если бы не
вспоминал о ферме в
Сиболе или забыл бы те книжки, которые мне читал Эзоп. Одна из них, в синем
потрепанном переплете,
была про короля Артура и рыцарей Круглого Стола. После моего тезки, Уолтера
Роули, эти парни в
железных прикидах были самыми моими любимыми героями, и я часто просил Эзопа про
них почитать.
И когда бы я ни попросил - когда лечил очередную рану или же просто куксился,
боясь очередной
ступени, - Эзоп оставлял учебники, поднимался ко мне и садился рядом, и я
навсегда запомнил, как
любил тогда слушать рассказы про черных магов и приключения. Оставшись на свете
один, я часто их
вспоминал. В конце концов, теперь я тоже исполнял обет. Я тоже искал свой Святой
Грааль, а примерно
через год начали происходить удивительные вещи: волшебная чаша из книжки
постепенно стала
обретать реальность. Выпей из чаши, и она даст тебе жизнь. Однако моя жизнь, та,
которая мне была
нужна, могла начаться только со смертью Склиза. Смерть Склиза стала моим
Граалем, и я искал ее,
чтобы жить. Выпей из чаши, и она даст тебе смерть. Мало-помалу эта вторая чаша -
чаша смерти -
заменила первую, а я мало-помалу, перебираясь из города в город, придумал, как я
его убью.
Окончательно план мой сформировался в Линкольне, штат Небраска, где в момент,
когда я наклонился
над миской благотворительного супчика в Лютеранской миссии Святого Олафа, меня
вдруг осенило, и я
наконец принял решение. Я насыплю в чашку стрихнина и заставлю ублюдка все
выпить. Как встала
тогда передо мной эта картина, так потом и стояла перед глазами. Я приставлю ему
к виску револьвер и
заставлю испить до дна. Потому я не выстрелил, а потихоньку пробрался внутрь, в
этот холодный
пустой склад в Рокфорде, штат Иллинойс. Я три часа, скорчившись, просидел за
ящиками, а
действовать начал только тогда, когда усталый Склиз стал клевать носом. Я
оказался на удивление
спокоен - особенно если учесть, сколько лет пришлось ждать этого мгновения.
- Привет, дядюшка, - сказал я шепотом ему в самое ухо. - Давненько не
виделись.
Ствол я крепко прижал к затылку, а чтобы у Склиза не осталось сомнений, для
убедительности
щелкнул затвором. Над столом, у которого он сидел, тускло горела лампочка в
сорок ватт, на столе
стояли все необходимые сторожу орудия ночного труда: термос с кофе, бутылка с
ржаным виски,
широкий стакан, воскресная газетенка с комиксами и револьвер тридцать восьмого
калибра.
- Уолт? - сказал он. - Это ты, Уолт?
- Живой и здоровый, дяденька. Твой любимый племянник.
- А я ни черта не слышал. Ты как сюда пробрался?
- Положи руки на стол и не оборачивайся. Как только потянешься за
револьвером, ты мертвец.
Понял?
Он коротко нервно хохотнул.
- Ага, понял.
- Вспомним старые добрые времена? Один сидит на стуле, другой стоит с
револьвером. Надеюсь,
тебе по душе, что племянник пошел по семейным стопам.
- На кой тебе это, Уолт?
- Заткнись. Только вякни ползвука про жалость, сам заткну раз и навсегда.
- Господи Иисусе. Дай же ты хоть опомниться. Я потянул носом воздух.
- Чем это тут пахнет, а, дяденька? Не наложил ли ты у нас в штаны, а? А ято
всегда думал, будто
ты крутой. Три долгих года я только и думал, какой же ты у нас крутой.
- Рехнулся, Уолт? Я же тебе ничего не сделал.
- Точно, воняет говном. Или это так страхом несет? Может, так воняет твой
страх, дорогой дядя
Эдди?
Я переложил револьвер в левую руку, а правой снял сумку. И, не давая ему
заполнить возникшую
паузу в разговоре, который уже начинал действовать мне на нервы, швырнул поверх
его головы на стол.
- Открой, - сказал я.
Пока он расстегивал молнию, я подступил к столу сбоку, забрал его револьвер
и опустил в карман.
Потом, медленно отводя от затылка ствол, встал перед ним. Теперь я целил ему в
лицо, а он сунул руку
в сумку и достал из нее содержимое: сначала бутылочку с завинчивающейся крышкой,
в которой было
отравленное молоко, а потом серебряный потир. Потир я спер два года назад в
одном ломбарде и с тех
пор носил с собой. Он был не из дорогих - просто с серебряным покрытием, зато с
красивой чеканкой,
изображавшей всадников и лошадей, а тем вечером я его еще и начистил до блеска.
Когда потир
оказался на столе рядом с бутылочкой, я отступил шага на два назад, чтобы лучше
видеть всю сцену.
Спектакль вот-вот начинался, и я ничего не хотел упустить.
Склиз показался мне старым, будто создан был прежде холмов [Иов, 15:7.].
После нашей
последней встречи он постарел лет на двадцать, а в глазах было столько
страдания, столько смятения и
боли, что человек послабее мог бы его пожалеть. Я не пожалел. Я хотел его
смерти, и, даже отыскав у
него в лице следы человекообразия, при мысли о том, что сейчас он умрет, простотаки
вспыхнул от
радости.
- Что это значит? - сказал он.
- Что время принять коктейлю. Наливай себе сам, амиго, а потом выпей за мое
здоровье.
- Похоже на молоко.
- Молоко и есть... на все сто процентов и даже больше. Прямо из-под
буренки.
- Детское развлечение. Терпеть не могу это дерьмо.
- Молоко полезное. Укрепляет кости и способствует хорошему настроению. Ты
что-то постарел,
дядюшка, и сдается мне, самое время тебе припасть к источнику вечной юности.
Молоко способно
творить чудеса. Сделаешь пару глоточков и никогда больше не состаришься.
- Стало быть, ты хочешь, чтобы я налил молоко в эту чашку. Больше ничего?
- Налей молоко, подними чашу повыше, скажи: "Долгих тебе лет, Уолт" - и
пей. Пей до дна. До
последней капли.
- А что потом?
- Ничего. Ты окажешь миру большую услугу, Склиз, и Бог тебя вознаградит.
- Здесь ведь яд, так?
- Может, так, а может, не так. У тебя есть только один способ проверить.
- Псих. Ты, должно быть, совсем спятил, если думаешь, что я буду это пить.
- Не выпьешь, получишь пулю в лоб. Пей, а вдруг повезет?
- Ага, повезет. Как тому самому парню, который закрутил "китайца" ["Китаец"
- крученый мяч
в крикете.], да угодил себе по башке.
- Заранее-то как узнать? Может, это я просто попугать тебя решил. Может,
если выпьешь за
здоровье племянничка, я еще и о деле с тобой поговорю.
- О деле? О каком деле?
- О том самом. Может, я хочу с тобой посотрудничать. Я ведь на мели, Склиз,
так что мне нужна
работа. Я, может, помощи пришел попросить.
- Да конечно, я тебе помогу, о чем речь! На кой это молоко. Если надо, я и
так утром же
поговорю с Бинго.
- Ладно. Ловлю на слове. Но для начала ты все-таки подзаправишься витамином
"Д". - Я
шагнул к нему, перегнулся через стол и приставил ствол к подбородку. - И
сделаешь это немедленно.
Руки у Склиза затряслись, но он все-таки взял бутылочку и отвинтил крышку.
- Не расплескай, - сказал я, когда он наклонил ее над потиром. - Прольешь
хоть каплю, спущу
курок.
Белая жидкость перелилась из сосуда в сосуд, и на стол не упало ни капли.
- Хорошо, - сказал я, - очень хорошо. А теперь поднимай и говори тост.
Скунс этот уже обливался потом. Он поднес молоко ко рту, и я полной грудью
вдохнул его вонь, и
был, был в эту минуту счастлив потому, что он понял, что пьет. Я смотрел, как
растет у него в глазах
страх, и вдруг тоже задрожал. Не от жалости, не от стыда, я задрожал от радости.
- Да пей же ты, старый хрен, - сказал я. - Раскрывай пасть и давай делай
буль-буль.
Он закрыл глаза и начал пить. Выпил бы он или нет, Склиз был все равно
обречен, но по крайней
мере я дал ему каплю надежды. Яд лучше пули. Пуля убивает наверняка, а про яд я
мог и наврать. А
даже если и не наврал, вдруг ему повезет и он отравится, да не насмерть. Если
дают пусть один, но
шанс, хватаешься как за соломинку. Потому Склиз зажал пальцами нос и стал пить,
и что бы я ни думал
об этом подонке, выпил он прописанное лекарство, как полагается хорошему
мальчику. Проглотил
свою смерть, будто касторку, и ничего, что лил слезы, глотал воздух я всхлипывал
после каждого
глотка, все равно держался он молодцом.
Я стоял как дурак и ждал, когда подействует яд и в лице появятся признаки
муки. Секунды шли
одна за другой, но этот ублюдок и не думал откидываться. Я-то думал, что все
произойдет быстро -
что пара глотков, и он сдохнет, а Склиз допил до конца и стукнул чашкой о стол,
и только тут я
сообразил, что молоко нейтрализует стрихнин.
- Вот же гад, - сказал он. - Вот же гад, сукин ты сын долбаный.
Видимо, он заметил мое удивление. Он принял такую дозу, какой можно было
свалить слона, но
поднялся, опрокинув стул, и ухмыльнулся, как злобный гном, только что выигравший
в русскую
рулетку.
- Стой где стоишь, - сказал я, указав револьвером место. - Иначе пожалеешь.
Он в ответ только рассмеялся:
- Кишка тонка, жопа ты, жопа.
И он был прав. Он повернулся, двинулся прочь, а я был не в силах
выстрелить. Спина его была
отличной мишенью, а я только стоял и смотрел и никак не мог заставить себя
нажать на курок. Он
сделал шаг, еще шаг, он почти уже скрылся в темной глубине склада. Я слушал, как
рассыпается
дробью, отскакивая от стен, его безумный, издевательский хохот, и это было
невыносимо, но, как раз в
ту самую секунду, когда я подумал, что все - я дал ему уйти, яд вдруг сработал.
Склиз прошел шагов
целых двадцать или, может быть, даже тридцать, только дальше он не ушел, а это
означало, что самым
последним буду смеяться все-таки я. Я услышал, как в горле у него вдруг
заклокотало, потом - как он
упал, а потом я оторвался от места, подошел и увидел, что он лежит,
распластавшись на полу, мертвее
мертвого.
Сначала я даже не поверил и потому поволок его назад к свету, а волок я его
за шиворот, носом по
цементному полу. Я дотащил его почти до стола и наклонился, чтобы на всякий
случай всадить в него
пулю, как вдруг сзади раздался голос.
- О'кей, приятель, - сказал голос - А теперь брось пушку и подними руки.
Я выпустил револьвер, поднял руки, а потом медленно - очень медленно -
развернулся лицом к
вошедшему. На вид он абсолютно ничем не отличался от прочих людей: обыкновенный
парень, лет
около сорока или немного постарше. Он был в шикарном, синем в полоску, костюме,
в дорогих черных
туфлях, а из нагрудного кармана выглядывал край платка веселенького такого
персикового оттенка. В
самую первую секунду он было показался мне старше, но это я обманулся из-за
седины. А как только
взглянул на лицо, сразу увидел, что он никакой не старик.
- Ты пришил одного из моих людей, - сказал он. - Нехорошо, малец. Мне
плевать, сколько
тебе лет. Ты поступил очень плохо и должен быть за это наказан.
- Ага, верно, - сказал я. - Убил ублюдка. Его следовало убить, вот я и
убил. Со змеей иначе не
поступают. Когда змея заползает в дом, что с ней прикажете делать. Хотите -
пристрелите меня, мне
все равно. Я сделал, зачем пришел, а на остальное плевать. Если уж умирать, то
по крайней мере
счастливым.
Брови у незнакомца от удивления приподнялись на одну шестнадцатую дюйма.
Маленькая моя
речь произвела большое на него впечатление. Две секунды он думал, а потом мне .
показалось, что
впечатление это хорошее.
- Значит, ты хочешь умереть? - сказал он. - Правильно ли я тебя понял?
- Я такого не говорил. Но револьвер у вас, а не у меня. Так что если вы
решите спустить курок,
один черт.
- А если я не стану стрелять? Как, по-твоему, я должен с тобой поступить?
- Ну, учитывая, что вы только что потеряли одного из своих людей, вы могли
бы решить нанять
кого-нибудь взамен. Не знаю, давно ли Склиз проходил у вас по платежке, только
наверняка
достаточно, чтобы вы уже знали, что это за мешок дерьма. Иначе я тут уже не
стоял бы, правда?
Валялся бы на полу как миленький с дыркой в сердце.
- Склиз был, конечно, не сахар. Спорить не стану.
- Вы немного потеряли с ним, мистер. Подсчитайте плюсы и минусы и поймете,
что лично вы в
выигрыше. Чего ж делать вид, будто вам с ним жалко расставаться, - пакость она
пакость и есть.
Какую бы он там работу ни выполнял, я все равно ее выполню лучше. Слово даю.
- Язык у тебя, малец, точно подвешен неплохо.
- После того, через что мне пришлось пройти за три года, больше у меня,
кажется, ничего не
осталось.
- А имя? Имя-то у тебя осталось или тоже потерял?
- Меня зовут Уолт.
- И все?
- Уолт Роули, сэр.
- А знаешь ли ты, Уолт, кто я?
- Нет, сэр. Понятия не имею.
- Я Бинго Уэлш. Слышал когда-нибудь?
- Конечно, слышал. Вы "Мистер Чикаго". Правая рука босса О'Мэлли. Вы
главный в лучшей
команде, Бинго, вы стартер - человек, который приводит в движение маховик, а
потом все остальное.
На такую характеристику Бинго не мог не улыбнуться. Когда второму номеру
говорят, что он
первый, хочет он или нет, он проглотит лесть. Я же, учитывая, что револьвер все
еще смотрел на меня,
не очень стремился передавать ему вторую часть того, что о нем говорилось. Коли
нашелся способ
продлить себе жизнь, я готов был чесать ему спинку хоть до петухов.
- О'кей, Уолт, - сказал он. - Можно попробовать. Поработаешь два-три
месяца, а там
поглядим. Назначим тебе, так сказать, испытательный срок. Если спечешься, пеняй
на себя.
Отправишься в долгое странствие.
- Куда я отправил Склиза?
- Такова сделка, малец. Хочешь - соглашайся, не хочешь - отказывайся.
- По-моему, это по-честному. Если не справлюсь, отрубите мне башку топором.
Ну, да с этой
мыслью жить можно. С какой стати я должен отказываться? Коли я не смогу вам
понравиться, Бинго, то
на кой мне черт вообще жить?
Так началась моя новая карьера. Теперь за веревочки дергал Бинго, и
постепенно я стал его
мальчиком на побегушках. Два месяца испытательного срока оказались и впрямь
непростым
испытанием для моей нервной системы, однако по их истечении голова моя осталась
при мне, а потом я
привык и мне даже понравилось. О'Мэлли контролировал огромную сеть предприятий в
округе Кук, а
Бинго отвечал за всю музыку. Игорные залы, бордели, игровые автоматы, охрана -
Бинго всеми правил
твердой рукой, ни перед кем не отчитываясь, только перед самим боссом. Мы
познакомились с ним в
сложный момент, когда шел переходный период, но к концу того года Бинго снискал
себе репутацию
одного из самых умных людей на Среднем Западе. Мне повезло, что я стал учиться
именно у него.
Бинго меня прикрывал, я его слушался, и вскоре жизнь моя переменилась. После
трех голодных,
сиротских лет я опять наконец отъелся, в карманах завелись денежки, а в шкафу -
приличные вещи.
Счастье опять неожиданно мне улыбнулось, и поскольку я был мальчиком Бинго,
передо мной были
открыты все двери.
Я начал его посыльным: бегал по поручениям и выполнял мелкую работу.
Подносил зажигалку,
отдавал в чистку костюмы, покупал его подружкам цветы и надраивал колпаки на
колесах; я бежал на
свист, как ретивый щенок. Звучит это унизительно, однако лично я ничего не имел
против, чтобы
побыть лакеем. Я знал, мое время придет, и, под крылышком Бинго, чувствовал к
нему лишь
благодарность. В конце концов, шла Депрессия, и на что еще я мог рассчитывать? У
меня не было ни
образования, ни опыта, ни профессии, кроме той, о какой следовало забыть, так
что я запихнул свою
гордость куда подальше и делал, что велено. Если бы, чтобы заработать на жизнь,
мне сказали лизать
башмаки, лизал бы как миленький, и более того - стал бы лучшим башмаколизом
штата. Кому какое
дело, что мне приходилось выслушивать его болтовню и смеяться шуточкам? Бинго
был отличный
рассказчик, и, собственно говоря, шутить он, когда хотел, тоже умел.
Потом, убедившись в моей преданности, он отпустил поводок. Начиная с весны
я двинулся вверх,
и с тех пор вопрос состоял только в том, насколько быстро я одолею следующую
ступеньку. Бинго дал
мне напарника, бывшего боксера, которого звали Заика Гроган, и вдвоем с Гроганом
мы еженедельно
обходили все кондитерские, рестораны и бары, собирая для О'Мэлли дань,
причитавшуюся за "крышу".
Заика Гроган был не мастер вести беседы, что явствовало из его прозвища, и я
молол языком за двоих, а
когда нам случалось столкнуться с разгильдяем и лодырем, отказавшимся платить
мзду, столь живо
рисовал, какая участь ожидает таких клиентов, что Заике почти что не приходилось
пускать в ход
кулаки. Он, разумеется, был полезен, отлично играя роль убедительного аргумента
и альтернативного
варианта, однако я ставил себе задачей только так его и использовать, ловко
улаживал спорные
моменты, чем и стал вскоре гордиться. Через короткое время Бинго, который следил
за моими
успехами, повысил меня в должности, отправив собирать лотерейный налог в Южном
районе. С Заикой
мы поработали хорошо, но одному мне было еще лучше, так что потом шесть месяцев
я ходил по
цветным кварталам, заговаривал зубы клиентам, и за выигрыш в пару долларов они
платили мне медяки
и серебряные монетки. У всех - от церковного сторожа до мальчишки, уличного
разносчика газет, -
была собственная система, и им нравилось мне про нее рассказывать, а мне
нравилось их слушать.
Откуда они только ни брали цифры. Цифры снились, получались в результате
сложения - или деления
- цены на картошку, даты рождения, числа трещин на тротуаре, суммы номерных
знаков на
автомобилях, номера счета из прачечной или числа прихожан, в воскресенье
пришедших на проповедь.
Поскольку шанс выиграть в лотерее обычно равнялся нулю, если они проигрывали, то
зла на меня не
держали, зато в тех редких случаях, когда кто-то все же выигрывал, я становился
посланцем Госпожи
Удачи, придворным ее кавалером, герцогом Ее Величества Фортуны, и приятно было
смотреть, как
светлели при виде меня их лица и они легко расставались с деньгами. Одним
словом, славная была
работка, так что когда я снова пошел на повышение, жалко было бросать.
После лотереи, в начале 1936 года, я занялся тотализатором и отвечал за
ставки в одном грязном,
прокуренном притончике, в задней комнате при химчистке, располагавшейся на
Локаст-стрит.
Посетители приходили туда будто что-то сдать в чистку, бросали грязные штаны и
рубахи возле
прилавка и проходили дальше, в глубь помещения, сквозь ряды висевшей на плечиках
одежды. Много
кто из переступавших порог задней комнаты посмеивался на счет того, как их у нас
чистят. Это же было
постоянным предметом шуток и среди моих подчиненных, а еще мы заключали пари,
сколько человек
сегодня сострит по этому поводу. Мой кассир Уальдо Макнейр однажд
...Закладка в соц.сетях
