Жанр: Научная фантастика
Мистер вертиго
...ть. Тем не менее
в сентябре 1939 года, через три дня после вступления Гитлера в Польшу, в
"Мистере Вертиго" появился
Летучий Дин, и все пошло прахом.
Чтобы объяснить, почему это произошло, мне придется немного вернуться
назад, в Сент-Луис, во
времена своего полубездомного детства. Именно тогда я влюбился в бейсбол и, еще
не выросши из
пеленок, стал ярым болельщиком "Кардиналов", красненьких моих птичек. Я уже
рассказывал, в какой
пришел восторг, когда они выиграли матчи двадцать шестого года, но ведь это лишь
эпизод, а я каждое
утро начинал с газеты, с новостей о своих любимцах - ежедневно, с тех самых пор,
как Эзоп научил
меня читать и писать. С апреля и по октябрь я не пропускал ни одного отчета,
знал, сколько мячей на
счету у каждого игрока, от самого лучшего вроде Фрэнки Фриша или Перца Мартина
до распоследнего
лопуха, протиравшего штаны на скамье запасных. Это было в добрые старые времена
с мастером
Иегудой, было и потом, когда мастера не стало. Потом, после его смерти, я
превратился в собственную
тень, рыскал по всей стране в поисках дядюшки Склиза, но как бы тяжко мне ни
пришлось, этой своей
привязанности я не изменял. В тридцатом и тридцать первом они выиграли чемпионат
и здорово
поддержали мне дух, помогая преодолеть тяготы и невзгоды. Пока "Кардиналы"
одерживали победы,
не все было в этом мире плохо и рано было предаваться отчаянию.
В то время как раз на сцене и появился Дин. В тридцать втором "Кардиналы"
съехали на седьмое
место, но я не об этом. Дин тогда был новичок, самый сильный, самый горячий и
самый шумный за всю
историю высшей лиги, и от его гиканья, воплей и улюлюканья красивая клубная игра
превратилась в
деревенский цирк. Дин был нахальный, самодовольный, и все это ему прощалось,
потому что другого
такого питчера не было на земле. Реакция у него была феноменальной, и весь он
был как машина,
стремительная и мощная, и смотреть на него захватывало дух. К тому времени,
когда я осел в Чикаго,
Дин успел стать самой яркой звездой американского бейсбола. Его любили за талант
и за дерзость, за
чудовищный английский, за скандальность, за мальчишеское кривлянье, за "да пошли
вы" со всеми
продолжениями, и я тоже его полюбил и любил больше всех на свете. Моя жизнь
тогда поднималась в
гору, и вскоре, всякий раз, когда "Кардиналы" приезжали в Чикаго, я стал ходить
на их матчи. В
тридцать третьем Дин побил все рекорды, отправив бьющих в аут семнадцать раз за
игру, и вообще вся
команда стала опять высший класс. У них появилось несколько новых имен, и с
такими парнями, как
Джо Медвик, Лео Дюроше и Рип Коллинз, "Газовая компания" начала набирать
обороты. Тридцать
четвертый принес "Кардиналам" настоящую славу, и это был лучший бейсбольный
сезон за всю мою
жизнь. Младший брат Дина, Пол, выиграл девятнадцать игр, сам Дин тридцать,
"Кардиналы" на десять
очков обошли "Гигантов" и заняли первое место. С игр на первенство мира в тот
год впервые велись
радиорепортажи, и все семь игр я просидел дома возле приемника. В первой игре
Дин наголову разбил
"Тигров", но в четвертой, когда Фриш выставил его бегущим, этот лопух
подставился, получил по
башке и потерял сознание. На следующий день все заголовки писали: "На рентгене
травмы черепа у
Дина не обнаружено". На следующий день он снова вышел на поле, но сыграл
неудачно, а два дня
спустя, в финальной игре с Детройтом, в пух и прах разбил "Тигров" со счетом
11:0 и ржал, когда они
пропускали его стремительные броски. Как только их ни называли газетчики: и
"Ретивая свора", и
"Скандалисты с берегов Миссисипи", и "Гремучие птички". Эти парни, стоявшие на
страже интересов
"Газовой компании", только подтверждали свою репутацию, и в финальной игре,
когда в последних
иннингах счет стал расти в пользу "Кардиналов", болельщики "Тигров" ответили
Медвику на левом
поле примерно десятиминутной бомбардировкой, забросав его фруктами и овощами.
Игра не была
сорвана только потому, что на поле вышел глава судейской коллегии судья Лэндис и
удалил Медвика
до конца матча.
Полгода спустя мы с Бинго и другими нашими смотрели из ложи первую игру,
которой
открывался в Чикаго новый сезон, когда Дин вышел против "Щенков". В первом же
иннинге "Щенки",
пропустив два броска, получили первую базу, их бегущий Фредди Линдстрем,
прорвавшись через
среднее поле, угодил Дину по ноге, и тот упал. Когда на поле выскочили санитары
с носилками и
понесли его к выходу, сердце мою секунду-другую потрепыхалось, однако ничего
серьезного не
произошло, и уже через пять дней Дин выступил в Питсбурге, где открыл личный
счет в том сезоне,
сделав пять отличных бросков. Он уверенно повел свою команду вперед и вверх,
однако в том году
судьба явно благоволила "Щенкам", и они, уверенно одержав двадцать побед подряд,
к концу сезона
обошли "Кардиналов" и вырвали у них вымпел. Не буду утверждать, будто я убивался
по этому поводу.
Весь город едва не свихнулся от радости, а что было хорошо для Чикаго, то хорошо
было для моего
бизнеса, а что было хорошо для бизнеса, хорошо было и для меня. Я потерял на
ставках, но принял
участие во всеобщих празднествах и к тому времени, когда пыль на поле осела, так
укрепился на своих
позициях, что в награду получил от Бинго личную базу, то есть химчистку.
Однако именно начиная с 1935 года все взлеты и падения Дина я стал
переживать, словно свои. Не
скажу, будто тогда только о нем и думал, однако после его падения в первом
иннинге на открытии в
Ригли - случившемся слишком скоро после травмы, полученной в тридцать третьем, -
я все время
чувствовал тучи, собиравшиеся над его головой. В тридцать шестом чувство это
только усилилось,
когда брат его сломал руку, и особенно летом, когда во время игры с "Гигантами"
Берджесс Уайтхед
послал мяч, угодивший Дину немного выше правого уха. Бросок был такой мощный,
что мяч свечкой
отлетел на левое поле. Дин снова потерял сознание, и, хотя пришел в себя в
раздевалке минут семь или
восемь спустя, врач заподозрил черепную травму. На самом деле это оказалось
тяжелое сотрясение
мозга, которое на две недели вывело его из строя, однако придись ударчик на дюйм
пониже, и великий
питчер никогда больше не выиграл бы двадцать четыре игры в сезон и перебрался бы
совсем на другие
лужайки.
Следующей весной землячок мой опять ругался, дрался и всех ставил на уши,
но это лишь оттого,
что иначе он не умел. Один раз он устроил свару, из-за своих же неудачных
бросков, в другой - был
удален с поля на две игры за боки [Боки - ошибка питчера (в бейсболе).] и
устроил на горе сидячую
забастовку, а на последнем банкете поднялся и по-нашему, по-ковбойски, обозвал
нового президента
лиги жуликом, в результате чего случился скандал, за которым все следили с
восторгом, особенно после
того, как Дин отказался подписывать якобы заявление об уходе. "Ничё я не буду
подписывать!" -
только и сказал этот засранец, а без подписи заявление было не заявление, и
пришлось Форду Фрику
волей-неволей взять свою угрозу обратно и снова допустить Дина к играм. Я был
горд тогда этой
историей, но должен признать: если бы Дина выперли из команды, он не участвовал
бы в Играх Всех
Звезд, а если бы не участвовал, то, возможно, немного отодвинул бы роковую
минуту.
В том году, когда Дин вошел в Национальную лигу, игры шли в Вашингтоне,
окрут Колумбия.
Сильно, как подобает рабочему парню, Дин провел два первых иннинга, а в третьем
помешал ДиМаджо
сделать бросок, а Геригу добежать до базы. Потом был Эрл-Эврил, Дин стоял
на горе, а когда
кливлендский аутфилдер отбил первый же мяч, над величайшим из правых бьющих
неожиданно
грянула гроза, и занавес пошел вниз. В тот момент, правда, это всем показалось
очередной мелкой
неприятностью. Мяч угодил Дину по башмаку, дал свечку, отскочил к Билли Герману,
и Билли вывел в
аут первого противника. Когда Дин, прихрамывая, покидал поле, об этом все уже
успели забыть, в том
числе и сам Дин.
Так случился знаменитый перелом левого пальца. Дай Дин пальцу спокойно
срастись, возможно,
все обошлось бы. Но "Кардиналы" теряли очко за очком, Дин нужен был на горе, и
этот чертов тупой,
безмозглый кретин сказал: все в порядке, он может играть. Он ходил с костылем,
палец раздулся, Дин
был не в состоянии даже обуться и все-таки напялил форму и вышел. Дин, как все
великие люди,
считал, будто он бессмертен, и пусть палец болел так, что на ногу было не
наступить, Дин продержался
девять иннингов. Ему пришлось переменить обычную манеру броска, и рука в
результате была
перегружена. Она разболелась за первую же игру, а он - видимо, чтобы довершить
неприятности -
играл так потом еще месяц. После шести или семи выходов ему до того поплохело,
что на следующий
раз он сделал только три броска и ушел. Мазал он теперь тоже. почем зря, так что
в самый раз было
повесить форму на гвоздик и отдохнуть до конца сезона.
Но и тогда в голову никому не пришло, что это конец. Думали, за зиму Дин
отдохнет, а в апреле
выйдет как новенький и опять не будет знать поражений. Закончились весенние
тренировки, а потом
произошло одно из самых громких событий в истории спорта: "Щенки" купили Дина,
заплатив СентЛуису
185 тысяч долларов и отдав в придачу парочку игроков. Я знал, что особой
любви между Дином
и главным тренером "Кардиналов" Бранчем Рикки нет, но знал также, что, будь все
в порядке, ни за что
бы Рикки с ним не расстался. Конечно, я радовался его переезду в Чикаго, однако
в то же время
понимал, чем это пахнет. Стало быть, мои опасения подтверждались, и еще немного,
и лучший питчер
всех времен и народов, двадцати семи или восьми лет от роду, превратится в
"бывшего". Тем не менее
тот первый год Дина в "Щенках" есть чем вспомнить. Когда начался бейсбольный
сезон, "Мистеру
Вертиго" было только четыре месяца, но раза три или даже четыре мне все-таки
удалось удрать, и я
видел, как этот придурок, даже искалеченный, выиграл несколько иннингов. Я
хорошо запомнил игру с
"Кардиналами", которая состоялась одной из первых, где были все полагавшиеся,
классические свары и
попреки между бывшими сотоварищами, когда Дин, правдами и неправдами, обыграл их
по полной
программе. В конце сезона, когда "Щенки" уже вышли в финал и тренер чикагской
команды Гэбби
Хартнетт, удивив всех, выбрал для решающей схватки с "Пиратами" Дина, Дин стоял
насмерть. Игра
шла жесткая, Дину доставалось больше других, но победу своим обеспечил именно
он. Ему удалось
почти повторить те невероятные чудеса, которые он совершил во время второй игры
на мировом
чемпионате, но в восьмом иннинге его блокировали, а потом блокировали в девятом,
и тогда Гарнетт
решил его заменить, а когда Дин пошел с поля, то шел он под такие овации, каких
я в жизни не слышал.
Весь стадион поднялся, все зрители аплодировали, орали, свистели, чтобы выразить
свое восхищение
этому крепкому парню, и это была такая буря и она гремела так долго, что потом
многие вытирали
слезы.
Так он и должен был бы сойти со сцены. Доблестный воин, отвесив последний
поклон, тихо
сматывается восвояси. Лично я оценил бы такой уход, только Дин оказался чересчур
безмозглым и не
услышал в буре оваций похоронных раскатов. Я злился на него: этот сукин сын не
знал, когда нужно
останавливаться. Наплевав на гордость, он продолжал играть, и если сезон
тридцать восьмого года был
еще ничего и несколько раз Дин сыграл с прежним блеском, то в тридцать девятом
это уже был
сплошной непроглядный мрак. Рука часто болела так, что Дин вообще был не в
состоянии бросить мяч.
Все чаще и чаще он оказывался на скамье запасных, а когда становился на гору,
получалось черт знает
что. Ползал и ползал, как бродяга по свалке, и даже близко не был похож на
прежнего Дина. Я страдал
за него, жалел его, но считал последним придурком.
Примерно таким образом выглядели наши дела, когда в сентябре 1939 года Дин
появился у меня в
клубе. Это был вечер пятницы, когда всегда было полно народу, к тому же
бейсбольный сезон подходил
к концу, "Щенки" вылетели из финала, так что на Дина с парочкой приятелей и
подружками почти
никто не обратил внимания. Разумеется, для душевного разговора о будущем момент
был
неподходящий, однако я улучил минуту и подошел познакомиться.
- Рад тебя видеть, Дин, - сказал я, протягивая ему руку. - Я из Сент-Луиса
и болел за тебя с
первого дня, когда ты появился на поле. Защитник твой номер один, так сказать.
- Приятно слышать, приятель, - сказал Дин, горячо встряхнув мою руку,
которая совершенно
утонула в его огромной ладони. Он было улыбнулся мне своей ослепительной,
мгновенной, как
вспышка, улыбкой, но тут же на лице его возникло озадаченное выражение. Он
нахмурился, роясь в
памяти, а потом заглянул мне в глаза, будто в них хотел найти то, что потерял у
себя. - Мы ведь
знакомы, а? - сказал он. - То есть вроде как виделись. Только не помню, где и
когда. Когда-то давно,
наверно?
- Думаю, незнакомы. Возможно, Дин, ты меня заметил как-нибудь на трибунах,
но разговаривать
мы с тобой никогда не разговаривали.
- Черт. Вот ей-богу, будто я тебя знаю. Идиотское чувство. Да ладно. - Он
пожал плечами и
широко улыбнулся. - Какая разница, правда? У тебя тут, парень, отличное
местечко.
- Спасибо, приятель. Первый круг за мой счет. Надеюсь, вы с друзьями
неплохо проведете здесь
время.
- За тем и пришли, малыш.
- Ну, смотрите шоу. Если что понадобится, я рядом.
Я разыграл эту сцену как по нотам и спокойненько удалился. Я не заискивал,
но и в то же время не
обидел намеком на то, что он сошел с круга. Я был "Мистер Вертиго", известный в
городе франт,
элегантный, с хорошо подвешенным язычком, и я не хотел показать раньше времени,
как много он для
меня значит. Более того, явление во плоти моего кумира несколько разрушило
романтический образ, и,
возможно, со временем я выбросил бы его из головы как еще одного неудачника. В
конце концов, какое
мне было до него дело? Знаменитый Летучий Дин летел под гору кувырком, и
наверняка я вскоре о нем
и не вспомнил бы. Тем не менее все произошло иначе. Дин сам не дал мне о себе
забыть, и пусть мы не
стали друзьями - преувеличивать не хочу, - но он прочно вошел в мою жизнь.
Исчезни Дин с
горизонта, как и положено случайному гостю, события бы не приняли столь
драматический оборот.
Второй раз он зашел ко мне только в начале следующего сезона. Был апрель
1940 года, в Европе
шла полным ходом война, а Дин вернулся в Чикаго еще раз попытать счастья. Когда
я поднял газету и
прочел про его новый контракт со "Щенками", я едва не поперхнулся бутербродом с
салями. Кому он
морочит голову? "Старый козел, оно, конечно, не молодой бычок", - сказал он, но
Боже ты мой, он же
и в самом деле любил бейсбол, как же он может опять соваться. Ладно, болван ты
этакий, сказал я себе,
твое дело. Хочешь срамиться перед всем белым светом, срамись, но на мое
сочувствие более не
рассчитывай.
В один прекрасный вечер Дин показался в клубе, веселый и беззаботный, и
обрадовался мне так,
будто нашел брата, которого проискал лет сто. Дин никогда не пил много, и вовсе
не хмель был
причиной тому, как он при виде меня просиял, а потом минут пять любезничал.
Возможно, ему опять
показалось, будто я его старый знакомый, возможно, он считал меня важной
персоной, - не знаю, но
так или иначе Дин обрадовался мне от души. Мог ли я перед ним не растаять? Я
сделал все от меня
зависевшее, чтобы не брать его близко к сердцу, но он так по-дружески ко мне
отнесся, что я не устоял.
В конце концов, он все равно был великий, он был Летучий Дин, мое альтер эго,
мой брат по духу,
которого так же, как и меня, тьма застигла врасплох, и когда он так взял и
раскрылся, в моих чувствах
опять произошел кавардак.
Не скажу, что он стал у меня постоянным гостем, однако все шесть недель
подряд он являлся
достаточно часто, чтобы перестать считаться просто случайным знакомым. Несколько
раз он приходил
один, и я подсаживался к нему за стол, и мы болтали, пока он заглатывал ужин (и
куда ни попадя лил
"Лен и Перринз. Для бифштексов"). Болтали мы о бейсболе, а еще чаще о лошадях, и
я пару раз
подсказал ему, на кого поставить, и с тех пор он ко мне прислушивался. Мне
сказать бы тогда ему
прямо, что я думаю про его новый контракт, но я не сказал ни слова, даже когда
сезон начался и каждое
появление Дина на поле стало выглядеть как оскорбление. Но я уже слишком к нему
привязался, а он
так, изо всех сил, старался держать марку, что я не решился.
Через пару месяцев жена Дина Пэт уговорила его перейти в младшую лигу,
спокойно
отрабатывать другую подачу. Смысл затеи заключался в том, что вдали от шума Дин
будто бы
восстановится быстрее - идиотская бредовая затея, которая лишь поддержала в нем
бессмысленную
надежду. Тогда я наконец не выдержал и подал голос, но высказать все до конца
кишка оказалась тонка.
- Может, пора, Дин, - сказал я. - Может, пора паковать вещички и
возвращаться на ферму.
- Ага, - сказал он и взглянул на меня так беспомощно, что беспомощней не
придумать. -
Наверно, ты прав. Беда в том, что кроме как играть в бейсбол я ничего не умею.
Стоит мне отсюда
уехать, и я дерьмо, Уолт. Я, может, и погорбатился бы, да вот где?
Очень даже много "где", подумал я про себя, но вслух ничего не сказал, а
через несколько дней он
уехал в Талсу. В жизни не видел, чтобы кто-нибудь из великих падал так низко.
Все то долгое,
тоскливое лето Дин играл с техасскими командами, объезжая пыльные стадионы,
проходя тот самый
круг, который десять лет назад он разорвал молниеносным броском. Теперь же он
был здесь в самый
раз, и вся эта техасская шушера гасила его мячи только так. Новая подача была
или старая, приговор
оставался в силе, а Дин упорствовал, клял невезуху и не сдавался. Он влезал под
душ, переодевался,
покидал раздевалку, шел в гостиницу, брал пачку заявок и начинал обзванивать
букмекеров. В то лето я
сам ставил за него много раз, а когда он звонил, то говорил со мной не только по
делу, и мы трепались
минут по пять или десять, рассказывали друг дружке свои новости. Я поверить не
мог, как спокойно
относится он к своему позору. Парень стал всеобщим посмешищем, а шутил и
смеялся, как прежде, и
всегда пребывал в отличном настроении. Какой смысл был что-то ему объяснять? Я
считал, что теперь
его уход - вопрос времени, а до поры держал при себе свои мысли и подыгрывал
Дину. Рано или
поздно в голове у него прояснится, и он сам все поймет.
В сентябре "Щенки" снова его пригласили. Хотели посмотреть, оправдает ли
себя техасский
эксперимент, и в том сезоне Дин сыграл пусть не блестяще, но и не то чтобы из
рук вон. Самым
подходящим определением для его игры тогда было слово "посредственно": один-два
выхода почти
удачных, один-два провальных, но как раз тогда и открылась последняя глава этой
печальной истории.
Опережая события, тренер "Щенков", по какой-то странной, вывернутой наизнанку
логике, решил,
будто Дин теперь возвращается в форму, и заключил с ним еще один контракт, на
следующий сезон. Я
узнал об этом только после того, как Дин на зиму уехал из города, и внутри у
меня все сжалось и
похолодело. Так я и прожил несколько месяцев, будто со студнем в желудке. Я
боялся, злился, страдал,
но когда подступила весна, я уже знал, что делать. Как мне тогда казалось,
выбора не было. Судьба
избрала меня орудием, и я должен был во что бы то ни стало спасти Дина. Если он
сам не способен, я
ему помогу.
Даже сейчас я не в состоянии объяснить, каким образом в моей голове могла
появиться настолько
жестокая, настолько вымороченная мысль. Ведь я действительно счел своим долгом
убедить Дина, что
ему больше незачем жить. Высказанная прямо и без прикрас, мысль эта отдает
сумасшествием, но
именно так я и вознамерился его спасать: уговорить согласиться на собственное
убийство. Даже если
оставить в стороне остальное, одного этого достаточно, чтобы понять, как я
изменился после смерти
мастера и как тяжко была больна моя душа. Я прицепился к Дину, потому что он
напоминал мне меня, и
пока карьера его шла вверх, успех его воскрешал во мне память о собственной
славе. Возможно,
окажись он родом не из Сент-Луиса, все было бы иначе. Возможно, все было бы
иначе, будь у него
другое прозвище. Не знаю. Ничего не знаю, знаю лишь, что однажды наступил
момент, когда я перестал
различать, где заканчиваюсь я и начинается он. Победы его стали моими победами,
а потом, когда
счастье окончательно от него отвернулось и все пошло прахом, его позор стал моим
позором. Я не смог
пройти через это еще раз и постепенно сам утратил контроль и стал зависеть от
обстоятельств. Дину
больше незачем было жить, он умрет ради собственного же блага, а я тот человек,
который подскажет
ему верное решение. Не только ради него, но и ради себя. Оружие у меня было,
доводы были, а еще у
меня была сила безумия. Я уничтожу Летучего Дина и таким образом уничтожу себя.
Десятого апреля "Щенки" вернулись в Чикаго на открытие чемпионата. В тот же
день я разыскал
Дина по телефону и попросил срочно заехать, будто для важного дела. Он принялся
было
расспрашивать, но я сказал, что это не телефонный разговор. Если тебя интересует
предложение,
которое, может быть, изменит всю твою жизнь, сказал я, ты найдешь время. До
обеда он занят был под
завязку, и потому мы условились встретиться на другой день в одиннадцать часов
утра. Опоздал Дин
всего на пятнадцать минут, войдя расхлябанной своей походкой и гоняя во рту
зубочистку. Он был в
синем шерстяном костюме, в светлой ковбойской шляпе, за те шесть недель, которые
мы не виделись,
проведенные им среди кактусов, посвежевший и прибавивший в весе. Он вошел, как
всегда улыбаясь, и
первые две минуты болтал про мой клуб, днем пустой и для него непривычный.
- Похоже на пустой стадион, - сказал он. - Аж дрожь пробрала. А еще на
склеп, только больно
уж здоровенный.
Я его усадил и достал для него из ящика со льдом из-под стола шипучку.
- Пусть хоть пару минут разговор, но займет, - сказал я. - Не хочу, чтобы
ты у меня страдал от
жажды. - Руки у меня задрожали, я налил себе "Джима Бима" и сделал пару глотков.
- Как рука,
старик? - сказал я, усаживаясь в свое кожаное кресло и изо всех сил стараясь
сохранить
невозмутимость.
- А почти как была. Будто сустав выскакивает.
- Говорят, весной ты на тренировках почти восстановил бросок.
- Да, побросал маленько. Ничего особенного.
- Понятно, ждешь, когда вернется особенное?
Он уловил сарказм моего вопроса, виновато пожал плечами, а потом полез в
нагрудный карман за
сигаретами.
- Ладно, малыш, - сказал он, - чего там у нас горело? - Он вытряхнул
сигарету, прикурил и
выдохнул в мою сторону клуб. - По телефону ты говорил так, будто речь о жизни и
смерти.
- Именно. Именно так и есть.
- Ну да? Ты чего, открыл новое лекарство, что ли, вроде бромида, а? Бог
мой, коли ты нашел бы
средство поправить мне руку, Уолт, я бы отдал тебе половину всех гонораров на
десять лет вперед.
- Я придумал кое-что получше, Дин. Что не будет стоить ни цента.
- Все чего-то да стоит. Такой закон жизни.
- Я хочу не денег, я хочу спасти тебя, Дин. Позволь мне только тебе помочь,
и тот кошмар, в
котором ты живешь вот уже четыре года, закончится.
- Да-а? - сказал он, ухмыльнувшись так, будто услышал средней паршивости
анекдот. - Ну и
каким же способом?
- Не важно. Способ не имеет значения. Важно только, чтобы все закончилось и
чтобы ты понял,
почему сделать это необходимо.
- Загадками говоришь, малыш. Что-то не пойму я, куда ты клонишь.
- Когда-то один великий мастер сказал мне: "Если человек прошел свой путь
до конца, то смерть
- это единственное, чего он на самом деле хочет". Теперь понимаешь? Он сказал
мне это очень давно,
но я тогда был еще слишком глуп, чтобы разбираться в подобных вещах. Теперь я
знаю, что он имел в
виду, и скажу тебе больше, Дин: он был прав. Был прав, как никто и никогда.
Дин расхохотался.
- Ну ты и шутник, Уолт. Любишь, значит, разыгрывать, а по виду вроде и не
скажешь. За это ты
мне и нравишься. В этом городе поди найди, кто еще такое отмочит.
Я вздохнул, огорчаясь человеческой глупостью. Иметь дело с шутом непросто,
однако меньше
всего на свете я хотел потерять терпение. Я пригубил еще раз виски, пару секунд
погонял во рту
терпкую жидкость, проглотил.
- Слушай, Дин, - сказал я. - Я такой же, как ты. Двенадцать, тринадцать лет
назад я взлетел на
вершину мира. В моем деле мне не было равных, и в своей лиге я выступал один.
Можешь поверить -
то, что ты вытворял с мячом на поле, ничто по сравнению с тем, чего добился я.
По сравнению со мной
ты пигмей, насекомое, жучок долбаный. Ты меня слушаешь, Дин? Потом, так же как и
у тебя, кое-что
произошло, и мне пришлось бросить свое занятие. Но я не строил из себя шута, не
превратился в
посмешище и не вынуждал людей себя пожалеть. Я вышел из игры, пошел и создал
себе новую жизнь.
Я молился за тебя, болел, я надеялся, что и ты так же поступишь. Но тебе это
просто не приходило в
голову, так? Для этого в голове нужно иметь мозги, а не кукурузную труху с
патокой.
- Погоди-ка, - сказал Дин, направив на меня палец, и лицо его радостно
вспыхнуло. - Погодика.
Я вспомнил, кто ты. Черт, а я-то все голову ломал. Ты же и есть тот самый
мальчишка, а? Тот самый
чертов мальчишка. Уолт... Уолт Чудо-мальчик. Господи Иисусе. Отец как-то взял
нас с Полом и
Элмером на ярмарку, ты выступал в Арканзасе. Мать честная, вот это было да. А я
все голову ломал,
куда ты потом подевался. А ты вот он, тут сидишь. Мать честная, глазам не верю.
- Поверь, поверь, друг. Я был по-настоящему великим, потому что сделал то,
чего никто не мог.
Я взлетел, как комета.
- Точно, был. Голосую. Ничего подобного в жизни не видел.
- И ты был таким же. Тебе не было равных. Только теперь ты пошел вниз, и у
меня сердце
кровью обливается смотреть, что ты с собой делаешь. Позволь мне тебе помочь.
Смерть совсем не такая
страшная. Все когда-нибудь умирают, и стоит хорошенько подумать, как ты сам
поймешь, что сейчас
лучше, чем потом. Если ты согласишься, я избавлю тебя от позора. Я верну тебе
твою славу.
- Ты что, серьезно, что ли?
- Конечно. Я серьезен, как никогда в жизни.
-
...Закладка в соц.сетях
