Жанр: Научная фантастика
Мистер вертиго
... не
слышал подобного смеха. Он был страшный, как десять казней египетских, как
стоградусный джин, как
вой двух сотен гиен на улице какого-нибудь Психбурга. А потом, так как дом
продолжал грохотать, она
заорала что было мочи.
- Слышишь? - закричала она. - Слышишь, Уолт? Это я. Это мысли у меня так в
башке гремят.
Лопаются, как попкорн, Уолт! У меня сейчас голова лопнет. Ха-ха. Сейчас моя
бедная черепушка ка-ак
рванет.
В ту же секунду стуки заглушил грохот бьющегося стекла. Сначала разбилось
что-то одно, за ним
еще что-то: зеркала, чашки, бутылки с оглушительным звоном полетели со своих
мест. Трудно было
сказать, что именно падало, но звенели они, когда бились, по-разному, и
продолжалось это довольно
долго - я сказал бы, дольше минуты, - а уже через несколько секунд стало
казаться, будто звенит
везде, будто вся ночь полна скрежетом разлетавшегося стекла. Не раздумывая, я
вскочил и бросился к
дому. Миссис Виттерспун тоже было предприняла попытку последовать моему примеру,
однако
надралась так, что далеко не ушла. Насколько я помню, я тогда оглянулся и
увидел, как она упала -
рухнула ничком, точь-в-точь как пьяные в кино. Упала и вскрикнула. Быстро
смекнув, что подняться ей
не удается, она снова принялась хохотать. Так она там и осталась: каталась по
газону и хохотала,
каталась и хохотала и от смеха плевалась излишками джина.
Единственная мысль, которая мне тогда пришла в голову, это что кто-то
ворвался в дом и напал на
мастера Иегуду. Однако едва я, вбежав в дом через заднюю дверь, помчался по
лестнице наверх, все
прекратилось. Это мне показалось странным, но потом я увидел нечто еще более
странное. Миновав
холл, я подошел к комнате мастера, осторожно постучался и услышал, как ясным и
совершенно
нормальным голосом он отвечает: "Войдите". Я вошел и увидел, что мастер стоит
посредине спальни, в
банном халате, в шлепанцах, сунув руки в карманы и приятно мне улыбаясь. В
спальне был разгром
полный. Кровать развалилась на части, по стенам поползли трещины, в воздухе
плавали пух и перья.
Пол был завален мусором - разбитые рамы, разбитые стекла, разбитые стулья и бог
весть что еще за
обломки. Мастер дал мне несколько секунд, чтобы я осознал картину, и заговорил -
спокойным
голосом человека, только что принявшего теплую ванну.
- Добрый вечер, Уолт, - сказал он. - Что случилось, почему тебя не было
наверху в такое
позднее время?
- Мастер Иегуда, - сказал я. - С вами все в порядке?
- Со мной? Конечно, со мной все в порядке. Или я что, не так выгляжу?
- Не знаю. Да нет, вроде бы ничего. Но вот это, - я показал на обломки на
полу, - это-то как
понимать? Здесь же все к чертям вдребезги.
- Практика катарсиса, сынок.
- Практика чего-чего?
- Не имеет значения. Нечто вроде лекарства, от разбитого сердца и
скорбящего духа.
- Вы что, хотите сказать, это все сделали вы?
- Пришлось. Прошу прощения за доставленное беспокойство, но рано или поздно
это все равно
бы пришлось сделать.
По его взгляду я понял, что мастер наконец оклемался. Голос снова обрел
прежние интонации, но
теперь в нем еще звучали одновременно теплота и сарказм.
- Надо ли так понимать, - сказал я, не смея себе поверить, - надо ли так
понимать, что теперь у
нас пойдет другая жизнь?
- Мы не имеем права забывать о мертвых. Это основа основ. Тот, кто не
помнит о мертвых,
теряет право называть себя человеком. Ты меня понял, Уолт?
- Да, сэр, понял. Не было такого дня, чтобы я не вспоминал о наших и о том,
что с ними сделали.
Только...
- Что "только", Уолт?
- Только время-то идет, и кому, спрашивается, будет лучше, если мы будем
думать о них, а о
себе нет?
- Ты смышленый мальчишка, Уолт. Вполне возможно, для тебя еще не все
потеряно.
- Вы же понимаете, речь не только обо мне. Есть ведь еще и миссис
Виттерспун. Последние две
недели у нее, похоже, сплошная истерика. Вот сейчас, пожалуйста, если я,
конечно, не ошибаюсь, она
валяется там на газоне в луже.
- Я не намерен оправдываться за то, что не нуждается в оправданиях. Я делал
то, что было
нужно, и столько, сколько было нужно. Но теперь пора открывать новую главу.
Демоны улетели, и
ночь, сковывавшая душу, рассеялась. - Мастер сделал глубокий вздох, вынул из
карманов руки и
крепко взял меня за плечи. - Так что скажете, молодой человек? Готовы ли вы
показать миру, на что
способны?
- Готов, хозяин. Спорьте на что хотите, готов. Вот найдите мне, где
выступать, и я ваш, пока нас
не разлучит смерть.
Мое первое публичное выступление состоялось 25 августа 1927 года, в
Канзасе, в Ларнеде на
ярмарке, и аттракцион мой назывался "Уолт, Чудо-мальчик". Трудно себе
представить более скромные
для дебюта подмостки, однако и там события приняли такой оборот, что первое
выступление едва не
обернулось для меня лебединой песней. Не то чтобы я плохо выступил и за это меня
освистали, но
толпа на ярмарке собралась до того злобная и крикливая, столько в ней было
пьяных и крикунов, что
если бы не реакция мастера, не видать бы мне следующего дня.
За пустырем возле сельскохозяйственной выставки, куда выходили задами
клетушки с призовой
кукурузой, с коровой о двух головах и шестисотфунтовым боровом, нам выделили
огороженный
веревками участок, и, помню, дорога вдоль них до крохотного пруда, где по
грязной зеленоватой воде
плавала белая пена, показалось мне длиной, наверное, в полмили. Несоответствие
между убожеством
декораций и тем, что должно было произойти, было потрясающее, но мастер хотел,
чтобы я начинал с
малого и чтобы фанфар и шумихи было как можно меньше.
- Даже Тай Кобб играл в дворовой команде, - сказал он, когда мы выгружались
из "крайслера"
миссис Виттерспун. - Нужно что-то иметь за спиной. Выступи хорошо здесь, а через
несколько
месяцев подумаем о большой сцене.
К сожалению, скамеек в поле не поставили, ноги у зрителей, заплативших с
носа по десять центов,
устали, они злились, и, к тому времени, когда я появился, им уже казалось, будто
их хорошенько
надули. Толпа собралась лбов так в шестьдесят - семьдесят, и были они там все,
как один, в
комбинезонах и фланелевых рубахах - ни дать ни взять делегаты Первого
Международного Слета
Козлов. Половина держала в руках коричневые пузырьки вроде как с пектуссином, а
на самом деле
скорей с жидкостью для сортира, другая половина свою дозу уже приняла и глядела,
где бы добавить.
Когда мастер Иегуда вышел к ним в своем черном смокинге и шелковом цилиндре, они
разразились
смешками и хамскими шуточками. Возможно, им не понравился его костюм или
венгерскобруклинский
выговор - не знаю, но знаю отлично, что, когда появился я,
раздражение только
усилилось, поскольку хуже того наряда, в который я был одет, не знала история
шоу-бизнеса: на мне
была длинная белая рубаха, кожаные сандалии и пеньковая веревка вместо пояса,
отчего я казался
похож на уменьшенную копию Иоанна Крестителя. Мастер утверждал, будто вид у меня
и должен быть
"не от мира сего", а я в такой хламиде чувствовал себя полным идиотом и,
услышав, как один из этих
клоунов в толпе орет: "Уолт-чудо-девочка", понял, что думаю так не один.
Я сумел найти в себе мужество и начать только лишь благодаря Эзопу. Я знал,
что он на меня
откуда-то смотрит, и не хотел его подводить. Эзоп верил в мою звезду, и что бы
там ни подумали эти
тыквоголовые, на них было наплевать, а перед моим братом у меня были
обязательства. Потому я
подошел к пруду и сделал свое "руки-в-стороны-и-в-транс-брык", стараясь
закрыться и не слушать
издевательских выкриков. Я услышал несколько изумленных возгласов, когда тело
оторвалось от земли,
- но смутно, только очень смутно, ибо я уже плыл в другом мире, отгороженный от
друзей и врагов
светом подъема. Выступал я впервые в жизни, однако задатки скомороха у меня были
от рождения, и я
непременно завладел бы этой толпой, если бы не один кретин, которому взбрело в
голову швырнуть в
меня бутылкой. В девятнадцати из двадцати случаев снаряд не попадает в цель, но
тот день будто
нарочно был создан для неудач и провалов, так что эта чертова дрянь долбанула
меня точно по
кумполу. Я выпал из транса и не только из транса (я потерял сознание) и, не
успев понять, что
происходит, уже пускал пузыри посреди этой задрипанной лужи. Не будь мастер на
стреме и не нырни
за мной, не побоявшись испортить парадный костюм, так бы я и пошел ко дну, как
мешок с медяками, а
мой первый низкий поклон перед публикой стал бы последним.
Мы с позором покидали Ларнед, а вслед нам летели камни, куски арбуза и
яйца. Никого там,
кажется, не взволновало, что я едва не погиб, и все хохотали, глядя, как мастер,
не дав мне до смерти
нахлебаться вонючей воды, уносил меня в надежное место, то есть в машину миссис
Виттерспун. Он
бегом бежал со мной по полю, и я, еще не пришедший в себя, болтался у него на
руках, как мокрая
кукла, кашлял и плевался водой, и заблевал ему всю рубашку. Из слов, летевших
нам вслед, я
расслышал тогда немногое, однако достаточно, чтобы понять, что мнения
разделились. Одни, встав на
позиции церкви, громко кричали, будто мы заодно с дьяволом. Другие обзывали нас
обманщиками и
шарлатанами, а у третьих никакой позиции не было. Они вопили исключительно
развлечения ради,
радуясь случаю поучаствовать в травле, и просто злобно, без слов, улюлюкали. К
счастью, машина у нас
стояла сразу возле веревочного ограждения, и мы успели влезть в нее, прежде чем
эти ублюдки
кинулись догонять. Едва мы отъехали, в заднее окошко вмазались несколько яиц,
однако стекло не
разбилось, выстрелов не последовало, мы ушли живыми и невредимыми, так что,
насколько я теперь
понимаю, нам тогда все же здорово повезло.
Мы проехали мили две, не меньше, и только тогда собрались с духом, чтобы
что-то сказать. К
тому времени Ларнед уже остался позади, и мы неслись мимо ферм и пастбищ по
ухабистому проселку,
подскакивая на всех кочках, и все на нас хлюпало. На каждой очередной рытвине из
карманов на
роскошную обивку машины миссис Виттерспун выплескивалась очередная порция
прудовой водички.
Конечно, сейчас это все звучит очень даже смешно, но в тот день лично мне было
не до смеха. Я сидел,
исходил паром на переднем сиденье "крайслера" и пытался не злиться, а понять,
где что было не так.
Обвинять мастера, несмотря на его очевидные ошибки и просчеты, мне казалось
нечестно. Конечно,
придумал все он, но я с самого начала знал, что он не прав, и, значит, сам
виноват. Нечего было лезть в
эту задницу, участвовать в неподготовленной игре. А когда все сказано, сделано и
я уже вышел на
линию, я сам должен был держать оборону.
- Ну, партнер, - сказал мастер, изо всех сил постаравшись выдавить из себя
улыбку, -
поздравляю с вступлением в мир шоу-бизнеса.
- Не было там ни шоу, ни бизнеса, - сказал я. - Оскорбление словом и
действием, вот что там ,
было. Нарвались на засаду, чуть было без скальпов не остались.
- Обычные издержки, малыш, толпа непостоянна. Когда занавес пошел вверх,
никогда заранее не
знаешь, что будет.
- Не хочу показаться невежливым, сэр, но все это пустые слова.
- Надо же, - сказал он, забавляясь моим нахальством. - Молодой человек
изволит сердиться.
Ну и какие же слова показались бы вам весомыми, мистер Роули?
- Такие, от которых есть польза. Чтобы не повторять ошибок.
- Мы не сделали никаких ошибок. Мы выступили перед паршивой аудиторией -
вот и все. Но в
жизни иногда везет, а иногда нет.
- Ни при чем тут никакое везение. Мы все сегодня сделали не так и
поплатились.
- А по-моему, ты сегодня был великолепен. Если бы не та бутылка, успех
потянул бы на четыре
звезды.
- Если бы не костюмчик. Если честно, зафигачил бы я его куда подальше. В
жизни не видел
такого безобразия. Не нужно нам "не от мира сего". У нас весь номер такой, так
чего еще сбивать народ
с толку, наряжать меня, будто какого пай-ангелочка. Это же злит. Это же будто мы
сразу говорим, что я
их лучше.
- Ты действительно лучше, Уолт. Никогда не забывай об этом.
- Может, оно и так. Но если им дать это понять, нам крышка. Они же
настроились против меня,
когда я еще и не начал.
- Костюм тут ни при чем. Они были пьяные, набрались до бровей. Такие косые
не смотрят, в
. чем ты.
- Мастер, вы самый лучший учитель на свете, а сегодня я вам еще и жизнью
обязан, однако в
данном конкретном случае вы ошибаетесь - как всякий простой смертный. Костюмчик
ваш дерьмо.
Больше я его не надену, орите сколько хотите.
- С какой стати я на тебя буду орать? Мы работаем вместе, и ты волен
выражать свое мнение,
когда посчитаешь нужным. Если ты хочешь сменить костюм, твое право, можно это
обсудить.
- Вы серьезно?
- Дорога в Вичиту долгая, и что нам мешает сейчас поговорить?
- Не хочу показаться занудой, - сказал я, мгновенно ныряя в приоткрытую мне
щель, - но так,
как я вижу это дело, шанс у нас будет только в том случае, если они будут наши с
самого старта. Эти
гаврики выпендрежу не любят. Не понравился им ваш пингвиний хвост, и мое
паршивое платьишко
тоже не понравилось. А вся эта заумь, которую вы им гнали, - это же в одно ухо
вошло, в другое
вышло.
- Но ведь это же так, для затравки. Исключительно чтобы создать настроение.
- Вам лучше знать. Но, может, в другой раз лучше обойдемся, а? Говорить
нужно по-людски,
понятно. Сказать что-нибудь вроде: "Леди и джентльмены. Имею честь представить
вашему
вниманию..." - и тут отойти назад и пригласить меня. А если при этом вы еще и
оденетесь в
обыкновенный старый костюмчик из легкого крепа и приличную соломенную шляпу,
никто и не
обидится. Все подумают: вот славный наш свойский парень Джо, он приехал немного
подзаработать.
Тут вам и ключ, тут вам и дверца. А я буду маленький такой балбес, с широко
раскрытыми глазками, в
клетчатой рубашке и обыкновенном фермерском комбинезоне. Никаких носков,
башмаков, и чтобы с
такой же тупой рожей, как у всех ихних детей. Они меня только увидят и сразу
оттают. Я покажусь им
свой. И когда я начну подниматься, сердчишки-то и дрогнут. Проще пареной репы.
Сначала задобрить,
а потом бац и в пятак. Непременно должно сработать. Посмотрят наш цирк две
минуты и начнут есть с
ладошки, как белочки.
Домой мы ехали почти три часа, и все это время я говорил без умолку,
изливая мастеру все, на что
раньше ни за что не решился бы. Я коснулся всего, что только смог припомнить, -
от костюмов до
выбора площадки, от распространения билетов до музыкального оформления, от афиш
до времени
выступления, - и мастер Иегуда дал мне высказаться до конца. Его, безусловно,
удивили, если не
сказать обескуражили, и дотошность моего разбора, и твердость позиции, но я
знал, что от этого
разговора зависит все мое будущее, вот и рубил с плеча, а если бы краснел да
запинался, толку было бы
чуть. Мастер Иегуда спустил на воду корабль, в котором было полно дыр, и я
решил, что чем их
затыкать, а потом сидеть ждать, как бы затычки не вылетели и нас бы не потопило,
лучше уж вернуться
в тихую гавань и все основательно переделать. Мастер слушал меня серьезно, не
насмешничая, не
перебивая, и в конце концов сдался почти по всем пунктам. Наверное, ему было
непросто признать свой
провал, однако он не меньше меня желал успеха и был достаточно умен, чтобы
понять, что завел нас не
в ту степь. Это не означает, будто у мастера не было концепции, а у меня была,
однако его концепция
давным-давно устарела, соответствовала больше пошленьким вкусам поры его
довоенного детства, а не
бурным и быстрым ритмам нашего времени. Я же искал новую, современную форму,
простую и
бесхитростную, и постепенно он меня понял и согласился как минимум с тем, что
мой i подход тоже
имеет право на существование.
В чем-то он, конечно, уперся. Мне, например, ужасно хотелось съездить в
Сент-Луис и подняться
в воздух на глазах у всего родного города, но эту идею он зарубил на корню. "Это
самое опасное для
тебя на земле место, - сказал он, - и в ту минуту, когда ты туда приедешь, ты
подпишешь себе
смертный приговор. Запомни мои слова. Сент-Луис для тебя не лекарство. Это яд, и
тебе оттуда живым
не вернуться". Я не понимал, отчего он так горячится, но тут он стоял твердо, и
его было не
переубедить. Потом вышло так, что слова его оказались пророческими. Всего через
месяц после этого
нашего разговора на Сент-Луис обрушился ураган, самый страшный за все столетие.
Он сокрушил
город за пять минут, будто артобстрел из преисподней, а когда все закончилось,
тысяча домов осталась
лежать в развалинах, похоронив под собой сто человек, и две тысячи раненых, с
переломами,
истекавшие кровью, стонали на улицах. В тот момент мы ехали в Верной, штат
Оклахома, пятый город
из тех четырнадцати, где мы подписались дать выступления, а когда потом, после
завтрака, я потянул к
себе полистать местную газетенку и увидел снимки, меня едва не вывернуло
наизнанку. Я-то решил
было - все, мой мастер спекся, а вот вам, пожалуйста. Он знал то, чего мне не
узнать за всю жизнь,
слышал то, чего никто больше не слышал, и не было на свете ему равных. Если еще
хоть раз, подумал я
про себя, я позволю себе в нем усомниться, да покарает меня Господь и да скормят
мой труп свиньям.
Но я слишком забегаю вперед. Ураган смел Сент-Луис в конце сентября, а у
нас пока что еще
двадцать пятое августа. Мы с мастером все еще в прилипшей к телу одежде едем в
Вичиту в дом миссис
Виттерспун. После долгой беседы о спасении номера будущее перестало казаться мне
таким мрачным,
хотя не берусь утверждать, будто на душе стало совсем уж легко. Сент-Луис была
ерунда, мелкое
расхождение, существовали куда более серьезные причины для беспокойства.
Недоговоренности по
основным пунктам нашего, если хотите, договора, вот я и решил, что коли начал
прямой разговор, то
обязан довести его до конца. Потому зажмурился и заговорил о миссис Виттерспун.
Раньше я ни за что
не посмел бы даже близко коснуться сей темы, и теперь оставалось надеяться, что
мастер не озвереет и
не врежет мне по рубильнику.
- Может, это и не мое дело, - сказал я, приступая как можно осторожней, -
но я не совсем
понимаю, почему миссис Виттерспун не поехала с нами.
- Она не захотела мешать, - сказал мастер. - Побоялась сглазить.
- Но ведь она у нас шеф, разве нет? Она платит по счетам. Я бы, например,
подумал, что ей тоже
захочется посмотреть, куда пошли ее денежки.
- Она у нас, что называется, партнер без голоса.
- Без голоса? Шутите, хозяин. Да у нашей миссис голоса будет побольше, чем
у этой колымаги.
Она ухо тебе разжует и выплюнет быстрее, чем слово вставишь.
- Дома - да. Я говорю о деле. А дома у нее, безусловно, язычок еще тот.
Спорить не буду.
- Не знаю, что ее достает, но пока вы там приходили в себя, она иногда вела
себя очень странно.
Она, конечно, хорошая тетка, ничего не скажешь, но иногда, прошу прощения,
просто оторопь брала на
нее смотреть.
- Она была не в себе. Нельзя ее за это винить, Уолт. За это лето ей
пришлось проглотить много
неприятного, а она существо куда более хрупкое, чем может показаться. С ней
нужно просто набраться
терпения.
- То же самое она говорила про вас.
- Миссис Виттерспун умная женщина. Возможно, немножко взбалмошная, но
голова на плечах у
нее имеется, да и сердце доброе.
- Мамаша Сиу, да почиет ее душа в мире, мне сказала как-то, будто вы хотели
на ней жениться.
- Хотел. Потом передумал. Потом опять захотел. Потом опять передумал. А
теперь не знаю. Если
я за свою жизнь что-то и понял, малыш, так это что никогда ничего нельзя знать
заранее. А когда речь
идет об отношениях между мужчиной и женщиной, тут бессмысленно и гадать.
- Да уж, она тетка норовистая. Что правда, то правда. Только решил, что
стреножил, а она
возьмет скинет веревку да и ускачет на соседний лужок.
- Вот именно. Потому иногда лучше ничего не предпринимать. Если ждать на
месте, то есть
шанс, что то, чего хочешь, само тебя найдет.
- Чересчур умно для меня, сэр.
- Не только для тебя, Уолт.
- Но если когда-нибудь вы таки решитесь жениться, спокойной жизни вам не
видать.
- Не забивай себе этим голову. Думай о работе и предоставь мне самому
разбираться в любовных
перипетиях. Не хватало еще, чтобы всякая мелочь меня наставляла. Это моя
песенка, и я буду петь ее
так, как считаю нужным.
Мне не хватило духа продолжать этот разговор. Мастер Иегуда был, конечно,
волшебник и гений,
но мне и тогда было уже понятно, что в женщинах он ни черта не смыслит. Я-то
знал все сокровенные
мысли, которые прятала от него миссис Виттерспун, слышал, и не раз, ее
непристойные пьяные
излияния и знал, что ничего моему мастеру не светит, если он не возьмет быка за
рога. Не желала она
сама его находить, она желала, чтобы он до- , бивался ее и добился, и чем дольше
он будет ждать на
месте, тем меньше у него шансов. Но как я мог это ему сказать? Никак. Никак -
если мне дорога была
своя шкура, и потому я закрыл рот на замок, предоставив событиям развиваться
своим чередом. Это его
гусыня, сказал я себе, вот пусть он ее и жарит, коли так хочет, и кто я такой,
чтобы лезть в его дела?
Вернувшись в Вичиту, мы занялись подготовкой нового номера. Миссис
Виттерспун ничего не
сказала нам по поводу пятен на сиденьях, думаю, она отнеслась к ним как к
неизбежным издержкам, без
которых не обойтись ни в одном крупном начинании. Все приготовления, от
репетиций в новых
костюмах до составления расписания и печатания афиш и рекламных листков, заняли
три недели, и все
это время мастер Иегуда и миссис Виттерспун были, против моих ожиданий,
исключительно веселы и
друг с другом ласковы. Может, я и не прав, думал я про себя, может, мастер и
понимает, что делает.
Однако в день отъезда он совершил одну оплошность, одну тактическую ошибку,
которая-то и показала
несостоятельность всей его стратегии. Я стоял у дверей, ждал, пока они
попрощаются, и больно было
смотреть, как заканчивалась эта маленькая печальная главка из истории разбитых
сердец.
Он сказал:
- До встречи, подруга. Мы вернемся через месяц и три дня.
А она сказала:
- Да, мальчики, вам пора... Вас ждут голубые дали.
Тут наступила неловкая пауза, мне стало совсем уж не по себе, и я разинул
свой большой рот и
сказал:
- А в чем дело, мэм? Почему бы вам не прыгнуть за руль да и не уехать всем
вместе?
Я видел, как при этих словах у нее заблестели глаза, и уверен - так же как
в том, что если раз
двадцать подряд сказать "банка", то получится слово "кабан", - она готова была
бы отдать шесть лет
жизни, только чтобы начхать на все и действительно сесть в машину. Она
повернулась к мастеру и
сказала:
- Ну и что ты об этом думаешь? Ехать мне с вами или нет?
И тут он, надутый болван, похлопал ее этак по плечу и сказал:
- Решай сама, дорогая.
Глаза у нее на секунду потемнели, но это еще был не конец. Еще не теряя
надежды, она дала ему
новый шанс исправить ошибку и сказала:
- Нет, реши ты. Я не хочу вам мешать. А он сказал:
- Ты свободный человек, Марион. Не в моих правилах указывать тебе, как и
что делать
Вот это был конец. Я видел, как свет в ее глазах померк, лицо замкнулось,
приняло натянутое,
насмешливое выражение, и она пожала плечами.
- Как угодно, - сказала она. - У меня и тут дел хватает. - А потом, храбро
выдавив из себя
улыбку, добавила: - Если будет время, черкните открытку. Насколько я знаю, они
до сих пор стоят
цент за штуку.
Так оно всегда и бывает. Возможность, какая случается раз в жизни, была
упущена навсегда.
Мастер позволил ей выскользнуть у него из рук, но хуже всего то, что он,
кажется, даже не понимал,
что наделал.
На этот раз мы отправились в путешествие в другой машине - после Ларнеда
миссис Виттерспун
купила нам черный подержанный "форд". Она назвала его "Чудо-мобиль", и пусть он
и уступал
"крайслеру" по размерам и по мягкости хода, но то, что от него требовалось,
делал исправно. Мы
выехали в дождливое утро в середине сентября, и Вичита вскоре осталась позади, а
примерно еще через
час я и думать забыл про мокрый платочек, которым только что утирал глаза.
Мысленный мой
прожектор устремился вперед к Оклахоме, первому штату, намеченному в нашем
турне, и в Редберде я
выскочил из машины резвей обезьяны - как черт из табакерки. На этот раз все
получится, твердил я
про себя. Да, сэр, вот сейчас все и начнется. Даже название города я счел
счастливым
предзнаменованием, и хотя я в те времена не очень верил приметам, это совпадение
здорово подняло во
мне дух. Редберд. Как мой любимый бейсбольный клуб в Сент-Луисе, дорогие мои
"Кардиналы" [Red
bird (англ.) - красная птица. Кардинал - ярко-красная американская птица
семейства кардиналовых.].
Номер у нас был тот же, только в других костюмах, но это все изменило, и
зрители заулыбались,
едва меня увидев, что было уже поддела. Сначала сказал свое слово мастер Иегуда,
выдав класс и
запудрив этим шлимазлам мозги только так, а потом вышел я, а уж мой костюмчик
под Гека Финна был
в том же искусстве последним словом, так что в конечном итоге мы их сразили
насмерть. Среди
женщин шестеро или семеро бухнулись в обморок, дети принялись вопить, а мужчины
замерли, не веря
глазам, и в благоговении ахнули. Я продержал их тридцать минут, кувыркаясь,
взмывая в воздух,
скользя над гладью большого, на солнце сверкавшего озера и под конец подбросив
свое легкое тело на
рекордную высоту в четыре с половиной фута, после чего плавно спланировал на
берег, встал и отвесил
поклон. Меня встретила буря оваций, сплошной восторг. Они визжали, орали,
отчаянно били в ладоши
и бросали в воздух конфетти. Я впервые вкусил успеха, и этот вкус мне
понравился. Как ничто, ни до и
ни после.
Данбар и Баттист. Джамбо и Планкетсвиль. Пик-кес, Мьюз и Бетель. Вапанука.
Богги-Депот и
Кинг-зфишер. Герти, Ринглинг и Марбл-Сити. Если бы я не писал книгу, а снимал
кино, в этом месте на
экране возник бы настенный календарь и полетели бы, отрываясь, листки. Сквозь их
мелькание на
заднем плане было бы видно деревенские дороги, катящиеся шары перекати-поле,
карту восточной
части Оклахомы, по которой мчался бы наш старенький "форд", и крупно, по очереди
появлялись бы
названия городов, в которые он въезжал. Все это шло бы под быструю, с синкопами,
музыку
вперемежку со звонким лязгом к
...Закладка в соц.сетях
