Жанр: Научная фантастика
Повести и рассказы
... ситуации. Люди заболевают, калечатся, их не успевают вылечивать, а
новых уже отправляют. Но при чем здесь наш вопрос? Это ведь уроды, доктор,
даже не просто уроды, а черт знает, что такое.
Штатный врач слушала с выражением явного несогласия.
— Я считаю, наш коллега прав, помощник. Это негуманно. Не имеет
значение, в какой ситуации мы находимся. С жиру гуманным кто хочешь будет, а
вот как сейчас, это и есть самый что ни на есть гуманизм. Точнее, был бы, вы
ведь все равно это сделаете, согласны мы или нет. Только имейте в виду, я
ведь знаю, что вы от нас хотите, не согласия ведь. Мы этого делать не будем.
Вам это в голову там пришло, вы уж сами как-нибудь и справляйтесь, а нас
увольте от таких занятий.
Инспектор кашлянул.
— Ради Бога, мы и не собирались вас заставлять, предложить помочь
разве что могли, но теперь вижу, нету смысла это делать, не хотите. А что до
справедливости и гуманизма, так тут я с вами поспорю. Не правы как раз вы.
Помощник уже верно подметил, что, может, в корне и не правы наши начальники,
что штурмуют космос излишне рьяно, но что до нашего положения, то извините.
Вы что, считаете, что лучше пусть страдают от нехватки мест и из-за этого
ухудшения качества обслуживания пилоты, геологи и другие, не просто нужные,
а и полноценные люди. Пусть они гибнут, а эти выродки, которые, между
прочим, даже для самих себя некоторые мертвы, пусть за счет них живут и
здравствуют? А не более ли это негуманно, чем наше намерение, позволю себе
спросить? Не уродливая ли форма лжегуманизма? По-моему, она и есть. И
вообще, мне очень странно, что я вынужден вам это объяснять. И странно, что
почему-то, когда вы и ваши коллеги делают на базе аборты, то вы не думаете и
не говорите о гуманизме, а как дело до мутантов доходит, то горой прямо.
А вдруг вы выскребли гения, великого физика или философа? Да, в конце
концов, просто человека, полноценного и достойного жизни в миллион раз
больше, чем самый нормальный из ваших уродов?! Вы просто привыкли к этому,
вот и молчите.. Уничтожали бы теперешних ваших подопечных все время и везде,
так и к этому привыкли бы также. Разумеется, аборт — это дело еще и личной
свободы каждого человека, хочет он или нет. Дело святое, но святое ли, когда
кругом полно контрацептивов, каких только душе угодно. В этой ситуации вроде
бы наоборот, преступное. Ну, а когда я этих выродков сюда приплюсовываю, то,
ей-богу, посадить хочется ваших коллег, которые делами такими занимаются. Да
и, кроме всего этого, разве ж даже при всем при этом мы бы трогали этих
полуживотных, если бы не прижала нас ситуация? Вот и судите сами, где здесь
гуманно, а где нет. Сплошные противоречия получаются. Выходит,
действительно, правда — она может у каждого своя оказаться. С какой стороны
ни возьмись, везде прав окажешься. Так вот, мы и решили взяться, раз такое
дело выходит, с той стороны, с которой нам, кроме всего этого, еще и польза
получится. Я думаю, решили правильно, и положительных сторон здесь больше
явно, чем в других аргументах.
Заведующий поерзал на диване и, облокотившись о спинку, заложил руки за
голову.
— Убеждать вы, конечно, умеете. Но есть в этом вопросе еще нечто иного
рода, чем просто, кто правее и кто справедливее. Несомненно, девяносто
девять процентов наших пациентов — уроды, как телесные, так и умственные.
Но вот оставшийся один процент я, пожалуй, защищать буду с полной
уверенностью, что прав. Да, почти все из них не живут для себя, кто-то
настолько дебилен, что и не в силах что-либо вообще соображать, кто-то мертв
умственно, живо лишь его тело — последствия запоздалой реанимации. А вот
кто-то лишь внешне ненормален. Вам уже говорили, но вы, видимо, не обратили
внимания, что у нас в отделении есть один такой. Он ужасен, ходить не может,
весь искривлен, но его мутация не имеет ничего общего с просто уродством
бесплодным и окончательным в своей безнадежности.
Поверьте, никто из нас, работающих здесь, ни разу так и не смог
выиграть у него в шахматы, стоило лишь нам научить его правилам. Общаться с
ним невозможно, он не говорит и, пожалуй, не все понимает из того, что мы
ему иногда пытаемся объяснить. Но вот шахматы он схватил слету, так быстро,
что мы с вами учились в свое время дольше, чем он. Не берусь утверждать, что
он обыграет какого-нибудь гроссмейстера, но уже одно то, что проигрываем мы,
говорит о многом. Так что же вы скажете по этому поводу, инспектор?
Правомерны ли мы обрекать его на подобный исход из-за того, что госпиталю
нужна территория на базе для раненых и больных нормальных людей? Да, он один
такой, и, убедившись, что мы хоть костьми ляжем здесь, но вы все равно их
всех уберете, я подумал: Бог с ними со всеми, ваша правда сильнее сейчас,
чем наша, и вы победите, но как же с этим, он ведь не такой, как все они. Он
ведь, согласитесь, достоин жизни не просто даже из пространных идеалов. Он
разумен.
Инспектор прошелся вдоль мебельного уголка, где сидели врачи и его
помощник.
— Что такое шахматы? Вы меня извините, доктор, но даже обезьяну или
собаку в цирке сейчас дрессируют настолько умело, что со всем основанием
можно утверждать подобное вашему.
В разговор вмешалась штатный врач. Глаза ее поблескивали, было видно,
что она рассержена.
— Да что вы им доказываете, доктор, они же, кроме цели, ничего перед
собой не видят сейчас! Плевать им на вашего шахматиста, они бы и вас
устранили, если бы хоть чем-то вы подпали под это распоряжение! Они ведь
спасут его только, когда польза им будет практическая от него. Не шахматки
какие-нибудь ерундовые или шашечки. Вот если бы он формулы щелкал как
орешки, этот мутант, или цифрами оперировал десятизначными как таблицей
умножения. Вот тогда бы они бесспорно признали бы, что он разумен, и
полезен, добавили бы. Обязательно, иначе как же без практической пользы? Не
дело это иначе, не серьезно. А раз такого нет, то и разговора нет, не правда
ли, инспектор? Берете лишь тех, чья мутация эксплуатации полезна, на благо и
для, выгодных только спасаем, другие недостойны. Что, права я?
Помощник поморщился.
— Не кричите, пожалуйста, не надо прессингов психологических нам тут
показывать. Мы и слова сказать не успели, а вы уже в атаку рветесь.
Женщина зло улыбнулась.
— Успели сказать, слышали мы это слово: собачки, обезьянки, цирк, все
поняли, не беспокойтесь.
Инспектор по-прежнему стоял там, где остановился, внимательно слушал
беседу.
— Ну, хорошо, уважаемые доктора, я не буду с вами спорить.
Действительно, этот ваш, извините уж, экземпляр, пусть и звучит из моих уст
несправедливо, ибо не вправе я решать, кому чего, вполне жить достоин.
Достоин хотя бы из-за уникальности своей мутации. Кто знает, может быть, она
такая у него одна на черти -какое количество просто безобразных. Хотя,
честное слово, шахматы — это не показатель. Я не стану возражать, если он
останется, но тогда я вправе спросить: а где мы его поместим? Устранив ваше
отделение, все здесь будет отдано под операционные и палаты с условиями для
нормальных людей. Извините, но места ему госпиталь, боюсь, наотрез откажется
выделять. Он же нуждается в уходе специальном, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, — перебил дежурный врач.
— Спецпитание, гигиенический уход и все такое прочее, без этого он
погибнет. — Инспектор сунул руки в карманы брюк. — Ну, и куда же его
такого неприхотливого прикажете?
Заведующий нахмурился:
— Я считаю, ваши шуточки, инспектор, сейчас не уместны. Вы же порешили
разом очистить базу от уродов, вот и предусмотрели бы все возможные
варианты. Вы ведь такие предусмотрительные, рассудительные, что же так
оплошали?
— Я такого же мнения. Нельзя браться за дело таким образом, инспектор,
это не просто непрофессионально, но и глупо, — добавила штатный врач. — Вы
очень хитрый, инспектор, явились, вот вам, пожалуйста, проблема, вот,
пожалуйста, сами и решайте, а вы — только докладчик о том, что все
шито-крыто, заслуги в этом ваши, и все прекрасно. Не выйдет, инспектор, --
дежурный врач с вызовом посмотрела на инспектора.
Помощник деловито поправил ремень на брюках и посмотрел на шефа.
Инспектор стоял, задумавшись. Решив прервать внезапно воцарившееся молчание,
помощник уверенно начал:
— Уважаемые медики, мы люди полувоенные, грубоватые, и для нас таких
проблем как не существовало, так и не существует. И вовсе мы не
непредусмотрели всякие там варианты. Все мы предусмотрели. Вариантов,
правда, у нас поменьше, чем вам хотелось бы, — только один: раз уроды и
мутанты, то, позвольте, но и собирались поступить с ними соответственно, со
всеми; теперь же вы нам тут прочли лекции о сути гуманизма, сами в этом
вопросе не уверенные, поставили нас перед каким-то, по вашему мнению,
нуждающемся в решении фактом и требуете того, чего мы, увы, не в силах
сделать. Раз уж вы выступили с подобным планом, то кто, интересно, из нас
должен был предусматривать? Мы, которые впервые об этом здесь услышали, или
вы, которые уже знали обо всем? Не надо сваливать на нас свои грехи, у нас
их и так предостаточно, и по милости ваших коллег тоже.
Заведующий открыл рот для защиты чести своих коллег, но внезапно был
перебит еще не знакомым женским голосом:
— Простите, что вмешиваюсь, — явно волнуясь, сказала появившаяся
женщина, — но думаю, что спорить из-за Каспара не надо, — ведь все
решается очень просто.
Инспектор посмотрел на заведующего.
— Кто такой Каспар?
Заведующий слегка смутился и, преодолев свое замешательств, выдавил:
— Ну, этот, шахматист. Каспар его назвали.
Женщина подошла к сидящим.
— Я уже давно здесь, но все как-то не решалась вмешаться. Я работаю
здесь няней, ухаживаю за нашими пациентами и вот, что я думаю. — Она очень
сильно стеснялась, видимо, ощущая, какое положение занимает среди всех
присутствующих. — Я думаю, что проблемы с размещением Каспара нет — Я
возьму его к себе. Вы ведь позволите содержать его в моем номере? Там
достаточно просторно, а моя новая работа вполне позволит мне уделять ему
нужное внимание. Питание и все нужное я ведь сейчас делаю сама, так что,
думаю, я вполне квалифицированно смогу за ним присматривать. Ну, а потом,
когда мой договор о найме на базу истечет, я заберу его домой. Вы ведь не
будете против и разрешите мне все это сделать? Не надо его со всеми, он ведь
не такой, он очень хороший.
Женщина с надеждой в глазах посмотрела на инспектора, потом, опять
смутившись, опустила глаза и замолчала.
Опять повисшую тишину нарушил заведующий.
— Разумеется, милочка, это просто гениальный выход из ситуации, я, без
сомнения двумя руками за это. Нисколько не сомневаюсь, что мои коллеги
поддержат вас в столь благородном поступке.
Дежурный и штатный врач переглянулись и одобрительно закивали головами
— Я надеюсь, инспектор, вопрос исчерпан, и вы окажете всяческое
содействие нашей сотруднице в ее инициативе? — обратился заведующий к
инспектору.
Инспектор молча посмотрел на врачей.
— Без сомнения, окажу, можете не сомневаться. Ну, раз так, то тогда
завтра же с утра мы и начнем. Примерно к часам десяти придут наши ребята,
так что вы можете быть свободны.
Штатный врач встала.
— Я боюсь, что ваши люди, инспектор, наломают здесь дров, у них,
наверняка, нет сдержанности в эмоциях, а это все-таки не вредители
какие-нибудь, а больные. Так что я, пожалуй, помогу им держать себя в рамках
приличия завтра утром
Инспектор пожал плечами:
— Буду только рад этому. Что ж, тогда позвольте откланяться, увидимся
завтра, всего доброго. — Он пожал всем руки и удалился.
Врачи, немного помедлив, также вышли из холла, кто куда.
Помощник встал и тяжело потянулся.
Няня стояла на том же месте, где и раньше. Он рассмотрел ее
внимательнее и сильно удивился.
Няня оказалась очень симпатичненькой, молодой и прекрасно сложенной
девушкой. Ее пышные пепельного цвета волосы растрепались, освободившись от
снятого чепчика, длинные красивые ресницы изредка вздрагивали.
Помощник автоматически поправил галстук.
— Простите, может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Перевозить
больного надо ведь сейчас, — улыбнувшись предложил он.
Девушка оставила свои мысли и быстро скользнула взглядом по помощнику.
— Спасибо, я сама, это нетрудно, — она повернулась и пошла к двери
коридора. Ее шаги звонким отзвуком слышались в коридоре через незакрытую
дверь, пока не стихли совсем.
Помощник пожевал свою губу и, расстегнув пиджак, пошел к лифту,
ведущему на верхние ярусы.
1989 г.
ДРЕМЛЮЩЕЕ ПРОКЛЯТИЕ
Буря, бушевавшая над побережьем, набирала силу. Ураганный ветер сметал
все на своем пути, оставляя землю за собой пустынной и черной. Ближе к морю
в своей центральной части закручивающийся столбом смерч слегка слабел и
смыкался плотно сжатой воздушной массой с основным потоком, более слабым, но
гораздо большим по объему. Постепенно переходя в центр потока, ветер
изменялся и не был столь порывист, но нажимал со всех сторон сплошной
стеной, и устоять было совершенно невозможно.
Воздушный фронт тянулся на многие километры по поверхности моря и
постепенно обрывался возле юго-западного побережья Индии, проходя вдоль
всего западного ее берега. Там, где фронт слабел, начиналась зона теплого
воздуха. Вдыхать его было тяжело и неприятно. Он занимал весь участок
Индийского океана, простирающийся до востока Африки и даже вдоль него,
вплоть до Мадагаскара. Здесь воздушное марево начинало слегка колыхаться и,
не спеша закручиваясь в невидимые спирали и кольца, сливалось с идущим из
Антарктики прохладным воздушным течением.
Проскользнув по западу Намибии и подхватив немного туч, поток вынес их,
смешав в легкий, почти невидимый туман, в Атлантику, понемногу тормозя между
Африкой и Южной Америкой. Здесь, с севера и из глубины материка, на западе,
дули сильные ветры, принесшие много облаков и грозовых туч. Встречаясь, они
перемешивались, меняя высоту, опять поднимались, кружась над океаном и
создавая нечто новое. И окончательно переплетясь и изменившись, двигались на
север вдоль Атлантического океана.
Сопровождающий их туман уже непроницаемой стеной окутывал поверхность
океана, а за ним следовали, постоянно взрываясь молниями, грозовые тучи. В
районе между Испанией и Северной Америкой движение остановилось. Оно
натыкалось на внезапно возникший антициклон. Он отталкивал гигантскими
рукавами напирающие воздушные массы, рассеивая их к побережью, оттуда они
проникали еще дальше вглубь. Огибая рельеф местности и замедляя свое
движение, течение становилось спокойным и размеренным.
Растеряв все тучи на прибрежном участке, где его пересек не сильный, но
напористый ветер с севера, поток преобразовался в обычный ветер средней
силы, то убывающей, то опять усиливающийся за счет давления больших, чем он,
воздушных фронтов. В центре материка все резко изменялось, затихая и уступая
место движению нового циклона, образовавшегося еще позавчера и до сих пор
достаточно сильного и стойкого. Ответвляясь от него и сдвигая другие ветра и
течения, новый, очень сильный поток, вобравший в себя обильные ливни и град,
стремглав понесся на запад побережья всей своей мощью. Смешивание и
перестановка сил внутри него происходили постоянно. То догоняя друг друга,
то отставая, внутренние потоки напоминали клубки прозрачных змей.
Вырвавшись без особого труда на простор Тихого океана, ветра распались,
и над центральной частью океана воцарилась тьма, в которой засверкали молнии
и посыпался град, иногда сменяемый потоками ливней. Теряя силу, поток,
изрядно истощившись, вышел к Китаю и Японским островам, где был немедленно
рассеян и поглощен местными течениями, идущими вдоль берега и
заворачивающими на материк в районе Восточно-Корейского залива.
На материке к проходящему течению присоединилась облачность, неподвижно
висевшая, как бы в ожидании, над центральным Китаем, и все вместе дошло до
Хребтов Тибета. Тут облачность отделилась и, зависнув во впадинах и ущельях
гор, освободила поток от своего присутствия и позволила ветру прорваться,
развалившись на множество ветерков, сквозь скалы и камни Тибета
Уже почти ослабев, остатки течения неожиданно были подхвачены сильным
горячим потоком из Средней Азии и, повернув на северо-запад, понеслись в
сторону Восточноевропейской равнины. Царившее здесь разнообразие,
образованное слиянием и распадом остатков множества потоков ветров и
фронтов, встретило пришедшее с юго-востока, боковым прохладным ветром, что
завернуло поток и вынудило перемещаться раздвоившись. Деление продолжалось,
когда на пути возникли идущие в противоположную сторону потоки,
представляющие остатки других образований.
Слабый теплый ветерок натолкнулся на ударившего его сверху вниз более
сильного собрата и, опустившись, завертелся между бетонными корпусами домов,
огибая их и постепенно слабея. Оставляя на каждом здании часть своей уже
давно потерянной силы, за большим домом из кирпича ветер лизнул траву и,
поднявшись сквозь зашелестевшую листву деревьев, ударился о стену небольшого
девятиэтажного дома. Слегка загудели стекла в окнах и с грохотом
распахнулась форточка.
В кухне стало свежо, зашелестели и перемешались бумаги на столе. Марта
оглянулась, но возвращаться не стала. В руках ее был довольно тяжелый тазик
с бельем, а в таком возрасте каждое движение требует больших затрат силы.
Она прошла по коридору в ванную комнату и, поставив тазик на раковину,
открыла крышку стиральной машины. Электронные часы, переключившись на режим
программирования, замигали белыми нулями на информационной панели.
Марта не спеша сложила белье в машину, набрала воды и, закрыв крышку, с
трудом нагнулась к кнопкам программного устройства. Она уже набрала
программу и переключила таймер на время суток, когда ее взгляд скользнул
чуть левее корпуса машины. Белая, облицованная плиткой стена за ванной
неожиданно привлекла ее внимание. Она была такой же, как обычно, но сейчас
как будто что-то заставляло Марту смотреть на эту стену. Неприятное
предчувствие овладело ею. Ощущение чего-то ужасного нарастало, и Марта уже
почти задыхалась от необъяснимого ужаса, когда на белоснежной поверхности
покрытия стали как бы концентрироваться алые капельки чего-то густого и
непрозрачного. Они росли, набухая и медленно сползали по гладкой
поверхности, они сливались друг с другом и срывались в ванну, разбиваясь об
ее дно и дробясь на множество мелких капель. Через минуту вся стена была
темно-алого цвета от стекающей по ней жидкости.
Марта, трясясь, отступила от машины к стене. Она попыталась разогнуться
и уперлась трясущимися руками в стенку. Руки погрузились во что-то липкое, и
она отчетливо почувствовала отвратительный запах чего-то знакомого, но уже
давно забытого. Сморщив лицо от боли, Марта выпрямилась и оглянулась на
стену, за которую взялась. Алые ручейки сочились по ней, образуя на полу еще
небольшие лужицы. Ее руки были вымазаны в это, и она поднесла их поближе в
лицу, чтобы рассмотреть. Острый запах раздражал, и она неожиданно вспомнила.
Да, этот, именно этот запах она так ненавидела, когда была еще совсем
молодой, когда она, поддавшись повсеместной агитации, стала санитаркой на
той проклятой войне. Именно там она впервые почувствовала этот омерзительный
запах. Это был запах крови.
Марта в ужасе посмотрела на свои руки еще раз, ей уже не было страшно,
она перешла ту грань, когда страх становится жалок и беспомощен по сравнению
с тем, что его заменяет. Истошный вопль вырвался из ее горла. Она стояла
посреди ванной комнаты, подняв руки, а вокруг лилась и сочилась алая
зловонная жидкость. Она свертывалась и, лопаясь, сочилась вновь сквозь
засыхающие корочки предшествующих ручейков. Она скапливалась в уже большие
лужи в ванну и на полу и, наконец, она дождем закапала с потолка. На крик из
дальней комнаты прибежал испуганный муж, он стал в дверях, открыв рот и
совершенно не понимая, что здесь случилось. Марта натолкнулась на него и
чуть не повалила на пол, выскакивая из ванной, с круглыми от ужаса глазами.
— Алекс, это же кровь, настоящая кровь, — она протянула к нему свои
руки, и он в упор посмотрел на них. — Что это, Алекс, что это, я не верю
своим глазам, может быть, мы сошли с ума?
Она взглянула куда-то за спину мужа, и лицо ее исказилось в гримасе
безысходности от чего-то неотвратимо страшного. Он повернул голову и тоже
застыл в недоумении. Стены коридора алели потеками, а на дальней стене
комнаты, которая виднелась через дверь в конце коридора, словно после
взрыва, растекались струйки крови, склонясь к полу и замедляя свое течение.
День начинался динамично, еще с утра Алан почувствовал это. В офисе на
него сразу же набросился директор, желавший непременно знать все подробности
предыдущего дела. Потом, как сговорясь, начали звонить друзья и знакомые, не
давая ни секунды на передышку, и, наконец, этот чертов вызов.
Успев купить утреннюю газету, Алан развалился на заднем сидении и,
решив воспользоваться минутой свободного времени, перелистывал сегодняшние
сообщения. Он просмотрел раздел хроники и углубился в чтении большой статьи
о коррупции правоохранительных органов. Основная идея написавшего это
корреспондента сводилась к проблеме взяток. Автор недоумевал по поводу того,
что не сама взятка является неприемлемой формой отношений между просящим и
решающим, а лишь ее сумма, в некоторых случаях чересчур смехотворная.
Читать до конца Алан не стал и занялся политическим обзором. За
разделом политики шла бытовая хроника и ряд светских сообщений. На последней
странице красовался фельетон, но до него Алан так и не добрался. Машина
завернула за угол и остановилась у подъезда. Девятиэтажного дома. Вздохнув,
Алан сложил газету и вышел из машины. У дверей подъезда стоял полицейский и
скучающим взглядом провожал всех проходящих мимо. Поднявшись по лестнице и
зайдя в подъезд, Алан натолкнулся на своего помощника.
— Эйбл, что вы здесь делается? Мне кажется, я вам еще даже не сообщал
о происшествии.
Помощник слегка растерялся, но замешательство длилось недолго.
— Я не вижу ничего страшного в том, что позволил себе вас опередить,
инспектор, думаю, это только на пользу. А о случившемся мне доложил
дежурный, я его об этом давно просил.
Алан помедлил еще секунду и пошел к лифту, помощник последовал за ним.
— Ну, и что здесь стряслось, Эйбл, — наконец, снова заговорил
инспектор.
— Да по сути дела, ничего уголовного, инспектор, — Эйбл жестом
пригласил Алана в открывшийся лифт. — В квартире одной супружеской пары
преклонных лет из стен ни с того, ни с сего потекла самая настоящая кровь,
причем, в совершенно невообразимом количестве.
Алан с сожалением посмотрел на помощника.
— Не смотрите на меня так, господин инспектор, вы сейчас и сами это
увидите. Зрелище, прямо скажу, не из приятных.
На третьем этаже стояло двое полицейских. Дверь в квартиру была
приоткрыта и оттуда доносились приглушенные голоса. Алан толкнул ее ногой и,
заглянув в левую часть открывшегося коридора, вошел. Помощник прошел за ним
и плотно прикрыл двери.
В большой комнате на сдвинутых к середине стульях сидели двое стариков,
рядом с ними, видимо недавно прибывшие, эксперты-криминалисты, сложив руки
на своих чемоданчиках. Работать они не спешили, ибо, вероятно, не видели
работы здесь для себя как таковой. Увидев Алана, эксперты встали и,
поприветствовав его, отступили к столу.
Алан огляделся. Окружающая картина не радовала глаз. Было такое
ощущение, будто здесь только что растерзали как минимум несколько человек.
Для полноты не хватало лишь парочки изуродованных трупов. Кровь
действительно была везде. Ею были заляпаны весь пол, стены и даже мебель.
Выслушав рассказ стариков о случившемся, Алан еще раз прошелся по комнате.
Эйбл и эксперты молча смотрели на него. Он встал у окна и, выглянув на
улицу, повернулся к ним.
— Ну, что молчите? А кто вам сказал, что эта штука, — он мазнул
пальцем по стене, — что эта штука — кровь? — Он поднес палец к носу и
скривился от омерзения. Похоже, что это действительно была кровь, но Алан
был человеком трезвого ума и отлично понимал, что настоящая кровь никогда не
имеет возможности сочиться из каменных стен.
Эксперты наблюдали за его действиями. Старший из них поставил свой
чемоданчик на стол и приступил к протиранию линз в своих очках.
— Знаете ли, господин инспектор, я тоже не склонен думать, что это
кровь, но по внешним признакам весьма похоже.
Алан вытер палец о платок и шагнул от окна.
— Ладно хватить сидеть, если вы не против, мы немного поработаем, --
обратился он к старикам.
Те молча закивали головами.
— Ну, прежде всего, — начал Алан, — возьмите-ка эту бурду на анализ,
а вы, уважаемый, пока ваш коллега будет этим заниматься, раздолбите мне в
том месте эту стенку. — Алан показал на сплошь залитое кровью место.
Эксперты не спеша открыли свои чемоданчики и занялись работой.
Выдолбленный кусок стены был сух и совершенно не пропитан кровью, как того
ожидал Алан. Лишь внешняя его сторона была как б
...Закладка в соц.сетях
