Жанр: Научная фантастика
Повести и рассказы
...нако, совсем не детскими, увлекаясь, она не замечала
меня, и тогда диалог шел между ней самой и еще кем-то, кем-то вторым с ней,
с ее вторым "я".
— Есть, моя маленькая девочка, огромный мир, настолько непонятный и
неизведанная, что даже, владея чем-то, иногда никто не знает, что есть то,
чем он владеет, и откуда. Мы с тобой живем на одной из бесчисленных
плоскостей этого мира, но даже такие, как мы, одноплоскостные, сложны так,
что понять это практически невозможно. Что есть человек, никто и никогда не
даст верного ответа, это неизведанное и будущее неизведанным всегда.
Материальность — это здесь, духовность и новая форма — там, принципиально
отличное качество еще дальше. Мы многослойны, малышка, как рождественский
пирог, мы состоим из нескольких составляющих, и то, в чем мы есть и будем,
познать до конца немыслимо и бесполезно.
Я слушала, уже почти задремав. Странно, но я не испытывала никаких
трудностей, встречая в бабушкиной речи сложные, не у всякого взрослого
бывающие в разговорах слова. Я понимала их, иногда слыша совсем впервые.
Бабушка осторожно посмотрела на меня.
— Спи, моя хорошая, ну, спи, спи,-- она покачала меня на руках. --
Спи, а я расскажу тебе дальше.
Я не могу видеть и знать все, но то, что я способна, позволяет видеть
дальше. Я человек такой же, как все, и даже если я буду способна видеть и
знать в три раза больше, чем сейчас, и тогда я буду иметь желания и рвения
людей. Ничего уж тут не поделаешь. Хотя, разве это плохо, — неизвестно это,
может быть, единственное, что спасает и держит нас в существовании вообще.
Мы все страшно интересные существа, моя милая. Мы тело, душа, мысль. Мы
симбиоз духовного и разума, неизведанными путями получившего телесность. Это
самое слабое наше качество, нежное и хрупкое, смертное и, казалось бы,
настолько зыбкое, что неспособно ни на что и не нужно вовсе. Но нет. Это
одновременно форма, форма, позволяющая жить и присутствовать еще и в этом
измерении, поглощать мироздание и тут, делая свое наступление глобальным и
неумолимо вездесущим. Странно, мы сами даже не знаем, как мы велики и
ничтожны, хотя это потом, пока просто, как и что мы вообще можем. Великие
лекари пошлого, гении, канувшие в небытие, светлые и пытливые умы, рвущиеся
в бездну познания, все они есть, все они будут, но уже не для нас. Здесь им
делать нечего, они исчерпали лимит этой формы, отдав ей все, что могли и
были в силах отдать. Но вот, что интересно. Конец понятен, я его видела
много раз, я его изучила и в курсе происходящего, но сама себе не могу
поверить, когда все в начале. Где, как и когда получает плод все три формы,
везде они или что-то происходит, этого мне и сейчас не понять, не понять до
этого конца, это точно.
Сами мы с тобой, малышка, и не подозреваем, что мы связаны незримыми
нитями с миром звезд и планет, с пустотой. Связаны высшим разумом со
сверхобъединением и организацией.
Я видела ушедших, я разговаривала с ними, они давали советы живым, и
эти советы помогали. И в этом я вижу свою роль и долг. Я не думаю, что я
что-то изменившееся, и способна это сама собой. Я не так наивна. Это мой
крест и призвание, выбранное не мной, а для меня. По сути, я даже не имею
такой свободы, как все, я не индивидуальность, я пешка. Мной руководят, и я
делаю. Кто, не знаю. Я думаю, я сама, но, скорей всего, это не так. Я не
говорю о каком-то боге. Примитивизм, ерунда, и даже не одна грань во
множестве, еще меньше, капля в мировом океане.
Я зашевелилась, и бабушка замолчала. Детство иногда делает нам
исключительные сюрпризы. Вот и я получила такой.
Частенько я подглядывала и подслушивала, стоя за старым шкафом, но все,
что видела, было стерто памятью, оставляя лишь те несколько бабушкиных
рассказов, слившихся в один, долгий и бездонный по смыслу, как окружающий
мир. Это стало золотым слитком в белизне беспамятной пустоты. Это я помнила
всегда, везде и в любой обстановке.
Как и где соединились они? Соединились — и все. Вроде, только я
проснулась после первого рассказа, точнее, очнулась от дремоты, сразу
начался второй, и я опять стала дремать и слушать бабушку, а потом опять и,
наконец, совсем заснула и больше ничего, совсем ничего об этом не помню.
Помню лишь бабушку... ее глаза, улыбку, житейские эпизоды и ее смерть, помню
отца, мать, но то, о чем шла речь вечерами в комнате с канделябром, кроме
этого, совершенно ничего.
— Спи, маленькая, спи, я расскажу тебе еще кое-что. Закрывай глаза и
слушай.
Я закрыла глаза, но спать совершенно не хотелось, я просто удобно
лежала и слушала.
— Общее поле энергии, наши преобразования, все это хорошо, и это есть,
потому что я чувствую и вижу. Я общаюсь с этим, и если это у кого-то
вызывает разные сомнения, то мне такого лишь немного жаль. Он все равно
убедится в том, что это правда, дело будет только в том, что сказать об этом
он уже никому в этой форме не сможет. А тем, кто напряженно пытается найти
утешение своим мириадам вопросов в теориях об инопланетном разуме и
пришельцах, я могу пожелать, всего-навсего, надеяться и ждать, как и себе.
Их выдумки, даже если совпадут с реальностью, то не на много. Так
всегда бывает, не возможно предсказать все полностью. Особенно, если
касается такой темы. Если кто-нибудь когда-нибудь заявит, что он, как я,
вижу то, о чем говорила, видит пришельцев и их мир, это будет ложь. Он не
может этого видеть и знать. Гигантский мир его собственного высшего разума и
измерения не отпустят его от себя ни на шаг. Проблема же пришельцев из
другой вселенской области? Она недосягаемая для нас, может быть, пока, но
недосягаема.
По правде говоря, я сама знаю точно, что они есть, дело не в том --
есть или нет. Есть-то они есть, но какие и что представляют для нас и мы для
них. Научно установившиеся гипотезы проблематичны. Сейчас уже большинство
утверждает, что их не менее двух. Одни, якобы, злые, для нас, разумеется,
другие к нам почему-то благоволят. Я разговаривала с людьми, которые
беседовали и с теми и с другими, и надо сказать, то они не врут. Они,
действительно, кого-то видели, меня, ведь, не проведешь. Вопрос в
глобальности наших знаний о них. Без этого нам с ними никогда не стать даже
на правах младших.
Так вот, те, кто к нам благоволит, вроде бы нас же защищают от вторых.
Те же, в свою очередь , на нас сильно сердиты, мол, мы несовершенны и
каким-то образом загрязняем космос. Мы для них схожая по форме, но
паразитическая культура, вирус, с которым нужно бороться. Похожа на первую и
вторая модель пришельцев. Отличие небольшое, но нам приятное. Нас вроде бы
создали, эксперимент. Развились мы немного, возмужали, и вот они заявляют,
таких людей я тоже видела, которые это от них слышали, что нас вскоре
выплеснут из нашей экспериментальной пробирки и солью куда-нибудь на
помойку. И то, и то правда, правда не в их противоречивости, а в том, что
было это. И то, и то говорили они. Смысл в том, что где-то здесь зачем-то
они же и соврали, ибо подобные вещи вместе не совместимы. А зачем они это
сделали, вот это вопрос.
Я землянка, и хотя немного выше своих собратьев по среде, землянкой
буду везде и всегда. Я склонна не принижать того, что мы можем. В любом из
случаев мы невыгодны. Почему?. До потому, что, перерастая теперешний порог
развитости, мы вступаем в их соседство и живем их делами и масштабами. Даже
если мы созданы ими, мы уже давно перестали подчиняться в том, куда идти и
что делать. Теперь же это стало для них просто опасно. Плод перерос
создателя, нет, не по уровню. Перерос по срокам прогресса развития в
соотношении со своим собственным и их уровнем. Завтра, послезавтра их
собственное произведение начнет разговаривать с ними, как с равными, а
потом, вообще, черт знает что будет. Поэтому они, еще не решив до конца, что
делать, уже, тем не менее, четко знают, что делать что-то с нами надо, или
будет плохо. Плохо — это неконтролируемо.
Они тоже живые и совсем не сверхразумные. Я думаю, они, как и мы часто,
просто ошиблись, недооценив наши способности, и пока они думают, уже,
по-моему, стало поздно.
Их произведение осознало, что есть, где и как. Мы мгновенно перешагнули
через тот рубеж, после которого уже становимся самостоятельной единицей. Они
сами не предполагали, что у нас появятся такие мощные ускорители мысли, как
сознание их присутствия и намерений к нам, а также многое другое, нам
грозящее. Подстегнутый мозг работает у землян продуктивнее вдесятеро, и им
сейчас уже поздно брать нас голыми руками. Им придется хорошенько
поднатужиться, ведь мы, хоть и слабы, тоже кое-что можем. В годах
семидесятых, кажется, ах, нет, в восьмидесятых, хотя ты, малышка, откуда это
можешь помнить.
Так вот, тогда один американский, кажется, военный проговорился
принесшему ему ученому сведения об агрессивности НЛО, что администрация
совершенно обо всем в курсе, и меры принимаются. Он заплатил за откровение
постом и положением. Мы неплохие стратеги, и созданный негласный указ не
трогать объекты пришельцев, в тех же годах преследовал лишь одну цель --
выиграть время, нужное для создания нового оружия.
В каждом человеке есть нечто, рвущееся вперед. Это его стимул, его
энергетическо-умственный запас, исчерпывая который мы поднимаем себя все
выше и выше. И так мы взбунтовались, взбунтовались тихо, но необратимо и
мощно. Мы тайком собираем сведения о создателе и разрабатываем против него
новейшие виды оружия. Я сама точно не знаю, кто они, эти пришельцы, но вижу
свою среду и знаю, что им уже сейчас уготована достойная встреча. Странно,
что в свое время люди не согласовали свои проекты, и нужные действия одних
подвергались нападкам других. Хотя мои собратья отнюдь не глупее меня и тех,
кто их, якобы, создал. Они прекрасно понимали, что, слейся мы в единый
кулак, — мы бы сразу стали со своими намерениями там, где претендуют на
роль вершащих судьбы. Мы останемся, я в этом убеждена, слишком хитры и
изворотливы, , слишком широко можем думать и чрезмерно быстры в развитии.
Завтра нам могут, не желая уничтожать свой труд и терять силы, предложить не
столь унизительную роль над нами. Скажем, просто кураторов и наставников. И
мы, разумеется, согласимся, нам, ведь, выгодно. А потом, повзрослев и опять
же втайне скопив силы, есть шанс втиснуться в ряд с ними. Впрочем, все это,
малышка, теории, реального здесь всего на одну треть. Так что, кто знает,
кто знает...
Возможности всех как ограничены до минимума, так и велики до
бесконечности. Один мужчина, которого они забрали, говорил, что до созвездия
Весов они долетели за 40 минут. Фантастика, да, фантастика, но даже не для
нас. Не для нас, потому что мы уже можем сказать, ну и что. Ну, за 40 минут,
ну, мы далеко, очень далеко от такого уровня, но ведь за целых 40 минут, а
не за одну секунду. Значит, вы тоже далеки от чего-то, мы это вполне в силах
понять, мы видим истину, а, значит, у нас все шансы пролететь это же
расстояние так же быстро и может гораздо раньше, чем понадобилось для этого
им.
Вселенная бесконечна, разве это возможно? Вообще-то нет, но это же так.
А посему я вполне согласна с теми, кто твердо заявляет, что раз так, то все
возможно. Задача и проблема лишь во времени и нашем теперешнем уровне, чем
дальше, тем больше. Архиважно одно — границ нет, запретов нет, ничего нет,
мы можем все. И я уверена, что они, к примеру, настолько же одержимы, как и
мы, и ставят себе задачу, подобную нашей.
А задача поистине достойна величия. Вот когда мы сможем переместиться
не до созвездия Весов и не за 40 минут, а до неисчислимого расстояния за
ноль минут ноль секунд, тогда мы можем, может быть, уже все, а, может и нет.
В этом наш плюс и перспективность, в этом и многом другом, придуманном, я
убеждена, впервые на удивление всем и, как выясняется, на опасение. Но что и
как ни делай, нельзя считаться сильнее из-за того, что ты старше и имел
больше времени для роста своей силы. Демонстрация мощи над слабым в этом
случае становится демонстрацией своего страха и беспомощности.
Она надорвет непоколебимость уверенности и еще больше затормозит
победителя, чем просто пассивность.
Я понимаю их беспокойства, но если они не имеют, как мы, трех и больше
форм существования одной цивилизации одновременно, то их посягательства, в
худшем для нас случае, уничтожат лишь одну форму нашего существования. Самую
ценную, правда, дающую начало, но всего лишь одну. Тогда они не просто
ошиблись, тогда они совсем ничего не знают в этом мире и обречены
безусловно.
Я открыла глаза.
Вопрос появился сам собой
— Бабушка, а как тогда мы опять появимся, ведь Земли может и не
остаться?
Она с интересом заглянула в мои полуприщуренные глаза.
— Ты делаешь успехи, малышка, если подобные мысли становятся тебе
понятны.
Я и сама не знаю, для этого надо быть не здесь. Но я уверена, что выход
будет найден, можешь быть спокойна.
Бабушка подвинула съехавшую подушку и села глубже в кресло.
— Ну, я смотрю, ты совсем не засыпаешь. Давай-ка спать, я тебе
дорасскажу сейчас, а ты засыпай, время уже позднее. — Она зевнула.
Я опять закрыла глаза, но заснуть так и не смогла.
— Нападение, оборона, все так безнадежно ничтожно перед лицом
вселенной. Помню, в одном из журналов прочитала, что в 1973 году на Солнце
был гигантский выброс плазмы. Сверхпротуберанец был так огромен, что без
труда мог сжечь дотла всю Землю. К счастью, огненный язык ушел вне плоскости
орбиты нашей планеты. Это наводит меня на грустную мысль, что все мы
настолько способны к существованию, насколько милостива будет окружающая нас
пустота. Мы все равны перед ней: и мы, и пришельцы. Мы ее создания, и кто
знает, может, так и было задумано, что создав нас, они заканчиваются, или мы
объединяемся и идем дальше. А, может, еще что-нибудь. Весь наш путь может
быть жестоко лимитирован и ограничен, так же, как хаотичен и беспределен.
Спасение наше пока заметно лишь в нашей крошечности. Мы никто и ничто
для этой бездны, мы даже не ее крохи, совсем ничто. Но это ничто есть наше
величие и, вероятно, наша вечность в нашей ничтожности. Пространство и всем
в нем заключенное бесконечно, невозможное совершенно реально, а, значит, и
мы, как часть всего этого, имеем и пользуемся всем этим в полном объеме, то
есть, беспредельно и всегда.
Я стала постепенно засыпать. Бабушкины слова постепенно отдалялись,
звучали все мягче, все тише, пока, наконец, совсем не исчезли. Было тихо, в
старом кресле сидела бабушка, она смотрела на догорающие свечи и думала о
чем-то своем. На руках у нее спала маленькая девочка. Она лежала спокойно и
видела чудесный сон. Она обладала ключом к тому, что знали от ее бабушки
другие люди, которые понятия не имели, что такой ключ есть. Впрочем, так же,
как и спящая внучка совершенно не догадывалась, что есть еще что-то и что
она вообще что-то имеет.
Тогда эта история произвела на него большое впечатление. Он и раньше
слышал разные рассказы о подобных людях, но в данном случае его потрясло не
это. Гипотеза потусторонности — вот что явилось зерном, брошенным в его
душу, которое постоянно мешало ему спать, есть, жить. Оно, и только оно
заставляло его каждый день и каждый час думать и делать что-то, чтобы хоть
на сантиметр продвинуться вперед в этом деле.
— Вы желаете знать, что я намерен делать с ней, с душой, так сказать.
Да ничего, дорогой мой. Я, даже если очень захочу, ничего с ней и не сделаю.
Проявить лишь могу, как фотопленку, уничтожить могу, знаю как, ну, а что до
управления и чего-либо более сложного, то не могу — и все тут.
Бородач присел возле Шалли.
— Нет, вы мне подробно сейчас объясните, наконец, суть дела или я не
посмотрю на недоговоренное вами и прерву нашу беседу на трагической для вас,
господин, ноте.
Шалли понял, что тот не шутит, ибо в руке у него появился пистолет.
— Ну, хорошо, не волнуйтесь вы, я ведь и так обещал вам, что открою,
что за угроза это для нашей веры. Для меня , ведь, главное практическая
сторона секрета, как и что, а это вам не надо. Вот и славно.
Ну, так вот, могу я эту вашу душу проявить, могу убрать, а почему? Да
потому, что не есть она ничем, кроме как тенью вашей в среде. Тень, как та,
что на стене, только в другом состоянии и в опять же среде. Вас уже нет, а
те процессы, которые вы собой создали в вакууме, превратившись в уже
упомянутую пространственную макроквантовую структуру, продолжают
существовать. Как столб пыли, пока не осядет. Это и не душа, вовсе, она не
жива, это просто тень и не более. Она не способна не то, чтобы думать и
действовать, она не в силах даже повторять все то, что делал ее хозяин. И
хотя я еще до конца не сумел добиться результата в том, какая же связь между
уже тенями и живым и между самими тенями, но уже твердо могу сказать одно.
Не тешьтесь, что ваш всевышний вас ждет. Как только последняя клетка вашего
организма умрет, вы не возвыситесь в рай, а начнете просто разлагаться, как
протухшее мясо, вас окутает мрак, чернота и вечность смерти.
Вы живы и воспринимаете все, лишь пока вы живы, ни секунды более смерти
вы не просуществуете ни в каком состоянии, ни в астральном, ни в эфирном.
Цените жизнь, это единственное, что есть у вас, и больше ничего.
А что касается религии, то я понимаю, что не суждено сбыться
пророчествам тех, кто говорил о слиянии науки и религии на общих, якобы,
принципах нового видения мира. Не будет этого хотя бы потому, что религия
терпит здесь более сложное поражение, и не о примирении на равных идет речь,
а о полной капитуляции. Ну кто теперь полезет на смерть ради господа, зная,
что после него останется только тень в пространстве, как на стене в Хиросиме
после ядерного взрыва. Что за последствия будут — не трудно себе
представить, крах и конец.
Шалли отодвинулся от бородача.
— Спасибо за разъяснения, господин Шалли, теперь я понял все. Не стану
говорить религиозных речей, это при вас бесполезно, но за тот вред, который
вы нанесли нам, уверяю, будете наказаны сурово.
Именем господа мы выносим вам заслуженный приговор и пусть вместе с
вами уйдет это лжеучение, что намеренно внести панику в нас и лишить нас
самого необходимого, нашей веры. Она укрепляет нас, она дает нам силы и
благодаря ей мы живы. Вы замахнулись на то, что вам не по плечу, господин
Шалли, вы замахнулись на нашу надежду и опору.
С самого начала Шалли понял, что надо этим людям. Не вымолви он ни
слова, они все равно уничтожили бы его даже просто на всякий случай. Узнав
же все, они сделают это тем более. Странно, но вопреки всем ожиданиям было
очень страшно. До панического смеха не хотелось становится Джордано Бруно в
это уже более, чем развитое время. И когда Шалли привязывали к столбу,
аккуратно обкладывая сеном и поливая бензином, он бы засмеялся, если бы не
было так грустно. Он хотел лишь быть первооткрывателем, а теперь руками этих
маньяков он напрочь вталкивался в историю. Но единственное, что заставляло
хоть на мгновение проясниться, помутившемуся от ожидания казни сознанию, это
то, что не зря, все-таки, он, скопировав все результаты и методы
исследований, уже давно послал их на освидетельствование как первый, кому
это удалось. — Они все равно обречены, и это есть лишь их предсмертная
агония, последний крик бессилия.
1989 г.
ШАХМАТИСТ
Инспектор поднял простыню.
— О, господи, какое жуткое уродство. — Лицо его исказилось от
инстинктивно возникнувшей гримасы отвращения. — Вы только посмотрите, --
обратился он к своему спутнику.
— Какие страшные мутанты, и это мы должны содержать и обхаживать! Нет,
действительно прав начальник станции в том, что пора положить этому конец.
— Помощник инспектора подошел к закрытой кровати с высокими стенками,
стоявшей у входа в следующий блок. — Инспектор. Подойдет-ка сюда, я думаю,
этот экземпляр вызовет у вас побольше эмоций, чем предыдущий.
Инспектор закрыл мутанта простыней и подошел к кровати со стороны
дверей.
— О, я вижу, инспектор, вы уже побаиваетесь, осторожно так подходите.
Не волнуйтесь, врачи сказали мне, что среди них нет ни одного,
сколько-нибудь опасного для окружающих. Они страшны и неполноценны, да и
только. — помощник отступил, освобождая пространство перед кроватью для
инспектора.
Помедлив еще секунду, тот, словно на что-то решившись, шагнул к
кровати. Видя состояние шефа, помощник не стал ждать, пока он решится, и сам
стянул простыню с лежавшего в кровати.
Почти треугольный череп с длинным отростком на макушке, невероятное
сплетение множества ужасных рук и одна-единственная восьмипалая нога,
довольно густо покрытая какими-то лишаями. Все это конвульсивно дергалось,
издавая щелевидным ртом непонятно ужасные звуки.
Помощник задернул урода и, вздохнув, посмотрел на инспектора.
— Осталось посмотреть еще два отделения. Врачи и обслуживающий
персонал будут ждать нас после этого в холле, это будет минут через десять.
Ну, что, пойдем дальше?
Инспектор побледнел.
— Если у меня хватит сегодня сил на все это, то я буду считать, что
прошел самое ужасное испытание за всю свою жизнь. Что ж, пойдемте, что бы
там ни было, а осмотреть это все надо. Будем искренне надеяться, что мы
последние, кто все это видел..
Следующая комната была намного меньше предыдущей. В ней стояло всего
три кровати, размещенные таким образом, что, казалось, их просто развезли по
помещению хаотично, совершенно не думая, как бы поставить ровнее и удобнее.
У крайней, стоявшей в другом конце комнаты, наклонившись и что-то делая в
ней, стояла няня. Она копошилась в белье, то и дело мотая головой и что-то
произнося. Инспектор остановился и внимательно наблюдал за ее действиями,
пока она, завершив работу, не выпрямилась и, откатив кровать в сторону,
подобрала приспособления для лежачих больных. Няня прошла между ними, открыв
дверь и повернув за ней в коридор направо. На ее лице инспектор не заметил
ни малейших черт неудовольствия. Оно было безэмоциональным настолько, что,
казалось, вовсе не принадлежит живому человеку. Первым очнулся помощник.
— Ну что ж, инспектор, может быть, продолжим? А то мы с вами здесь
такими темпами и до вечера не управимся. Как в нокдауне оказываемся каждые
пять минут.
Инспектор бегло заглянул во все три кровати и с неистребимой гримасой
отвращения вышел в следующий коридор.
— Жизнь, можно сказать, прожил, а такого и не видел вовсе. Это же
надо, до какого ужаса дошли, А вы видели, какое лицо у этой няньки? Маска,
да и только. Никаких эмоций, такой иммунитет ко всему этому, только
позавидовать остается ее выдержке.
— И посочувствовать ее работе, — добавил помощник.
— Мне кажется, что назначать на такую должность людей — это уже само
по себе негуманно, не говоря уже об остальном. — Они постояли с минуту,
молча оглядываясь вокруг себя.
— Ну, что ж, дорогой помощник, не пора ли нам к персоналу? Время
действовать, достаточно насмотрелись.
В аккуратно убранном холле инспектор застал трех человек в белых
халатах, беседующих о чем-то и совершенно их не замечающих. Заведующий
клиникой был бородатый мужчина лет сорока, с орлиным носом и, казалось, не
совмещающимся с ним, довольно мягким взглядом. Рядом сидела женщина, штатный
врач, и молодой мужчина, не более тридцати лет, видимо, врач дежурный.
— Доброе утро всем и спасибо, что все в сборе. Сотрудников тут не
много, ну, оно и лучше, быстрее все решим, — начал инспектор, подходя к
врачам.
Заведующий отсел в сторону и, сняв белую шапочку, добавил:
--Пока еще не все, няня прийти должна с минуты на минуту, тогда будут
действительно все.
Дежурный врач, видимо, заметив недоумение на лице помощника, поспешил
вставить разъяснение:
— Понимаете ли, няня, конечно, к персоналу относится постольку
поскольку, но мы решили, что, раз уж вопрос стоит об отделении в целом, то
ее это тоже касается.
Инспектор качнул головой.
— Да, конечно же. Но начнем, пожалуй, прямо сейчас. Она потом и так
войдет в курс событий, я думаю, без труда. Итак, все вы, дорогие наши
медики, в курсе, какое есть распоряжение по поводу этого всего, что тут у
вас содержится. Не выполнять его мы не имеем права, да и дело, собственно,
не в том, делать или нет, а в том, как лучше это сделать.
Дежурный врач хмыкнул.
— Не гуманное это ваше решение, начальник станции, видимо, не совсем
отдает себе отчет в том, что, имея такие полномочия, нельзя ими пользоваться
во вред общепринятым принципам. Нельзя в угоду каким-то удобствам наступать
на гуманизм и сострадание, даже если это относится к таким, как здесь.
Помощник поспешил возразить, сходу осадив подобную тему.
— Это все несерьезно, доктор. Какие общепринятые принципы, какой там
гуманизм! Вы что, не в курсе событий? Как можно разглагольствовать об этом,
зная, в каком бедственном положении находится наша база?! Раненых полным
полно, их уже некуда ложить, рейсовые корабли идут с опозданием и забирают
слишком мало, чтобы нам стало легче. Я могу согласиться, что в самой сути
кое-кто там и не прав, продолжая интенсивные экспедиционные десанты при
такой
...Закладка в соц.сетях
