Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...нела в середине...
Прошло две минуты — Андрей бормотал в магнитофон, не отрываясь от
кинокамеры, Алена меняла катушку. Трубка перестала наращиваться — странное
образование, не слишком правильной формы, сантиметров пять в диаметре, около
десяти в длину. С фронта было трудно оценить длину.
— Волновод, — убежденно сказал Андрей. — Смотри, какие они
светленькие. Юнцы. Сегодня раскуклились, держу пари.
... Колокол грянул, разрывая череп и сердце, и все стало фиолетовым, и
сразу тяжко ударило в спину и затылок. Копошась в земле, она разрывала землю
острой головой, извиваясь всем телом, проталкиваясь сквозь землю кольчатым
телом. В землю, пока бешеный свет тебя не ожег, вниз, вниз, вниз...
... Свет ударил в глаза. Она лежала на земле, глядя в фиолетовое небо.
Андрей снял с ее груди штатив, обрызгал маску аэрозолью и поднял стекло.
Алена села.
— Как червь. Они превратили меня в червя. В дождевого червя:
— Ничего, маленькая, ничего, — бормотал Андрей. — Ну все и прошло,
они больше не посмеют, ничего...
Ее вырвало. Потом она заплакала, и все отошло, как отходит дурной сон
после первых минут пробуждения.
— Как ты... это перенес?
— Да что там... — сказал Андрей. — Не знаю. Ничего, в общем. Голова
так закружилась, и все.
— Ничего себе, — сказала Аленка.
— Да чего там... — Андрей придерживал ее двумя руками, как вазу. --
Индивидуальное воздействие...
Он бормотал что-то еще, вглядываясь в нее перепуганными глазами.
— Ничего, — сказала Аленка. — Все прошло. Я себя лучше чувствую, чем
утром. Что у тебя в руке?
— Изотопчик. — Андрей показал ей свинцовую трубку с пластмассовой
рукояткой — кобальтовый излучатель. — Я вчера еще брал с собой — кое-что
проверить.
— Ну и что?
— Когда ты упала, я сбил крышку, и резанул по акустике, один раз. Ты
сразу перестала корчиться, я резанул еще раз, и трубка разбежалась.
— Так им и надо,-- сказала Аленка.
... В лодке они сразу потащили с себя комбинезоны. Не было сил терпеть
на теле мокрую толстую ткань, Андрей дышал с тяжким присвистом. Вымыть бы
его в ванне, с хвоей. Но где там — ванна... Лучше об этом и не думать...
Она посмотрела вдоль берега. Воздушные корни переплетались диковинным
узором, — как на японских гравюрах. Под самым берегом дважды ударила рыба,
побежали по воде, пересекаясь, полукруглые волны. "Это было уже, — подумала
Аленка. — Гравюра, черные корни и два звонких удара". И еще она вспомнила,
как в самый первый выезд, когда вертолет еще стоял посреди поляны, она
почувствовала, что много-много раз увидит эти корни, и берег, и поляну.
Андрей протянул ей тяжелую фляжку, обшитую солдатским сукном. Чай был
холодный и свежий на вкус, потому что фляжка все утро стояла на солнце;
Аленка сидела, опираясь на борт, и пила маленькими глотками. Уплыть, и
больше никогда не видеть --ни Клуба, ни берега, ничего. Лежать в домашних
брюках на ковре и читать. Какую-нибудь дрянь, Луи Буссенара, или "Маленькую
хозяйку большого дома". Она знала, что это пройдет, но ближайшие два дня им
не стоит ходить в муравейник. Она не могла бы вспомнить, что с ней было,
когда она корчилась там, перед Клубом. Даже если бы захотела. Все это было
где-то внизу, под человеческим, и сейчас она была сухая и шершавая, как
сукно, и чудное дело, все это подействовало на Андрея больше, чем на нее.
Он и торжествовать не в состоянии. День торжества. "Сегодня — день
победы и вчера был день победы, — подумала Аленка. — Но тебе не до побед".
Андрей сидел, опустив распухшие руки.
— Ну-с, можешь плясать, — сказала Аленка. — Гипотеза муравьев
разумных получила экспериментальное подтверждение.
— Да, — ответил Андрей и отвернулся. Аленка почувствовала, как сердце
остро подпрыгнуло — тук-тук — и отозвалось в животе. Палатка одиноко
маячила вдали над поляной.
— Пошли домой. Надень-ка шляпу, сейчас же.
Андрей надел шляпу. "Плохо; Плохо ему совсем".
— Что это было, Андрей? Инфразвук?
— Не знаю. Наверно. Как ты себя чувствуешь?
— Отменно я себя чувствую.
— Не врешь? — вяло спросил Андрей.
— Чудак, — сказала Аленка. — Я прекрасно себя чувствую.
— Посчитай пульс.
— Брось, ей-богу. Не больше восьмидесяти.
— Гребем в рукав.
Аленка опустила весло.
— В какой рукав?
— К запруде.
— Никакой запруды. Обедать и спать.
— Хорошо, — ватным голосом сказал Андрей. Оставайся обедать, а я
пойду к запруде.
— Ты же помрешь.
Андрей посмотрел на нее и надел черные очки, которые она ненавидела.
Лодка повернулась на месте и двинулась к рукаву.
— Они-то мыслят, и заботятся о будущем, — бормотал Андрей, — зато мы
думать перестали... — Это почему?
— Сейчас увидишь.
"Ладно, я тебя разговорю", — подумала Аленка.
— А почему... — она хотела спросить, почему она забеременела здесь, а
не дома, в Москве, в тишине и покое.
— Что — почему?
— Каким образом они заботятся о будущем?
— Пытаясь нас уничтожить.
— Вот это — да... — сказала Аленка. — По-моему, совсем наоборот.
— Ну, конечно, конечно... Разум — всегда гуманен... Ты об этом
спрашиваешь?
— Ну, примерно, так.
Андрей, как спросонья, почесал голову под шляпой, вздохнул, и, наконец,
посмотрел на Алену сквозь очки.
— Предположим, это логичный вопрос, если говорить о человеческом
разуме. Который, м-м-м, ну, прошел определенную школу эволюции. В какой-то
мере логичный. А насчет Клуба — это зряшный вопрос.
Он опять замолчал, но Алена знала его хорошо, и она уже почувствовала
себя в силе — пирога ходко шла под веслом, и с каждым взмахом дышалось все
глубже, и голова становилась яснее.
— Излагай, — сказала Алена. — Давай, давай, я слушаю.
— Хорошо. Гуманность — продукт эволюции, и продукт достаточно
поздний. Это ощущение человечества как единого целого, — сказал Андрей, и
Алена увидела, что он готов. Голова заработала.
— Каждый человек — член человечества. Но мы едины. Убить человека --
значит убить самого себя. Это сущность гуманности.
— Теория, а? — сказала Алена.
Андрей фыркнул — удовлетворенно:
— Вот и я про то... Ощущая другого человека как брата своего, мы все
равно с охотой его убиваем. За примерами ходить недалеко, — он кивнул через
плечо в сторону деревни. — А крокодилов уж ты решительно отказываешься
считать братьями меньшими, сколько я тебя ни уговаривал...
— Сначала ты их уговори, — сказала Алена.
— Ну, пока ни один крокодил тебя не скушал... А вот муравьеды очень
охотно жрут эцитонов, а мы с точки зрения Клуба очень похожи на муравьедов.
Гигантские, бессмысленные, жадные твари... Скажешь, у нас есть орудия? У
муравьеда тоже есть, и тоже убийственные — когти и язык... в метр длиной...
Лазим к ним, лазим; Сколько мы уже перебили солдат? Тысячи...
— Андрюш, ну опять ты за свое... Они же на нас нападают.
— Лазим, как крокодилы под палаткой, — не унимался он — Муравьеда
тоже укусами не прогонишь... пока не гукнешь в морду инфразвуком.
Гуманность, гуманность... С его точки зрения, — теперь он кивнул в сторону
Клуба — гуманно было бы оставить его в покое.
Сегодня он мог убедиться, что мы неагрессивные, а?
— Крокодилы тебя сто раз убеждали... Ну, поглядим, вдруг он
действительно что-то поймет.
— И окажется умнее меня, — сказала Алена.
— Ах черт, руки так трясутся... Давай я погребу.
Он греб одним веслом, по-индейски, стоя на колене, лицом к носу пироги.
Аленка не видела его лица, но знала, какое оно: отрешенное и вытаращенное:
смотрит как будто очень внимательно, но ничего не видит и про себя свистит.
Ей приходилось подруливать.
— Когда ты свистишь про себя, ты воздух не выдуваешь, а втягиваешь,
да? — спросила она и добавила: — О, мудрейший!
— Что? — спросил Андрей. Он отрешенно взглянул через плечо и вдруг
ухмыльнулся, щеки пошли складками.
— Я думал, что летучие мыши тоже дают ультразвук. Его ультразвуком не
удивишь.
Пирога развернулась, и там, где сидела Алена, теперь был нос. Она сняла
пистолет с комбинезона и повернулась вперед. За спиной плескало весло, нос
пироги резал застойную воду, как студень. Болото лопалось пивными пузырями
— гнилые коряги, серые столбы москитов над водой, а слева от берега --
гигантский фиолетово-розовый цветок. От него тоже пахнет гнилью. И похоже,
что впереди — целое стадо крокодилов.
— Жутко здесь жить, — сказала Алена не оборачиваясь. — Отвернулась
от тебя, и сразу одиночество такое, как Робинзон. А если они не убедились?
Еще одна такая атака...
— Будем осторожней, только и всего, — сказал Андрей с кормы.
Удивительно приятно звучал его рассудительный голос. — Атаки будут, ты не
сомневайся. Он убежден в своей исключительности, ибо он одинок в своей
Вселенной. Таков его эволюционный опыт. Коллектив, необходимый для эволюции
разума, он содержит внутри себя, а все внешнее — враждебно. Высшая гордыня.
Сам себе отец, и сын, и любовь... Здорово, да?
— И жутко.
— Аленушка, — позвал Андрей.
— Что?
— Тебе страшно? Взаправду?
— Взаправду, — сказала Аленка. — И противно. Мне было противно --
поправилась она. — Сейчас ничего.
— Почему-то трубку он направил на тебя. Потом еще дальнослышанье, --
ты слышишь, а я нет.
— Эх, ты, логик, — сказала Аленка. — Ясно, что трубка целилась на
кинокамеру. Камера на штативе — треногая цапля, которая гуляет с
муравьедами. Как будем работать? Он придумывает новые штуки. Предположим, он
увеличит дальность действия нового... пугача. Увеличит угол захвата и
накроет обоих. Что предпримем?
— Представления не имею, — озабоченно сказал Андрей. — Аленка, тебе
не кажется, что мы спим?
— Нам бы сейчас третьего... Чтобы стоял с изотопом в сторонке... Пока
Клуб не сообразит, зачем он стоит...
Андрей внезапно захохотал:
— Экспериментальный объект, экспериментирующий над исследователями!
Вот дожили! Собрать большую экспедицию, чтобы охранять друг друга от
насекомых, а?
— Тихо...
Алена выстрелила. Поставив ногу на сиденье, она послала две пули в
воду.
— Подбирался снизу, из тени...
Они подплывали к запруде. Река совсем обмелела в этом месте,
подстреленный крокодил шипел и колотился об отмель, как паровой молот.
В Аленке что-то содрогнулось. Ящер хотел уйти, зарыться, спрятаться от
смерти. Алена стала смотреть в сторону. Слева темнели затопленные джунгли,
справа солнце слепило глаза, а прямо возвышалась беспорядочная куча бревен
— запруда.
Андрей повел лодку вдоль нее, осматривая ошкуренные разбухшие бревна,
бесчисленные водопадики, зигзагами текущие по стволам, а Аленка надвинула на
брови беленькую кепочку и смотрела в воду, держа наготове пистолет.
— Стой, — сказала Алена. — Табань.
Пирога закачалась и встала.
— Что там?
— Змеюка. Еще ненавижу змей. Андрей, это водяной удав. Вон, у самых
бревен.
— Большой? — равнодушно спросил Андрей.
— Ушел, все, — соврала Алена. Ей больше не хотелось стрелять сегодня.
— Метров десять в длину.
— Ничего себе, — сказал Андрей. — Пошли домой.
Запруда, мокро блестящая на солнце, стала отходить, и где-то под ней
плыл удав, который не боится никого, даже крокодилов.
— Прошляпили; — сказал Андрей. — Ты видишь, сколько там воды?
Наверху?
— Ну, вижу.
— Там метров шесть. Если взорвать, пройдет волна и захлестнет старицу.
Аленка недослышала. Она думала про удава, которого боятся даже
крокодилы, и о том, что они с Андрюшкой устали, ничему уже не удивляются.
Даже Клубу.
Бегущие вернулись. Они шли по деревне и женщины молча выбегали из
домов. Было тихо, как всегда, но Тот Чье Имя Нельзя Произносить проснулся.
Он сел на коврике из сухих лиан и протер гноящиеся глаза. За домом
вполголоса распоряжался старшина Змей. Воины, тяжело ступая под грузом,
носили ящики с патронами.
Вождь толкнул пяткой младшую жену, свернувшуюся на его коврике. Женщина
выскользнула наружу, а старшина Бегущих вошел в дом.
— Мы взяли водяную машину.
— Хорошо, — сказал вождь. — Будет праздник.
Старшина подал ему палочку с зарубками и он посчитал их, загибая
пальцы, и махнул рукой: "Иди".
Он долго сидел, неподвижно глядя на светлое пятно у входа, курил и
думал. Жена подавала ему трубки. "Теперь можно нападать, — думал вождь, --
каждый воин может убить четырежды столько солдат, сколько пальцев на руках".
Он сидел, курил, и в голове у него вились, как змеи, изгибы Великой
Реки, и воины выпрыгивали из лодок и перебегали по тайным тропинкам, и
пулеметы трещали из-под корней на каучуковых плантациях.
Светлое пятно отползло от входа направо, в глубину дома, а вождь все
думал и курил трубку за трубкой. Потом вошел старшина Змей.
— Белые плавали к запруде. Они опять готовятся в путь. Садятся в
пирогу.
"Много беспокойства, — подумал вождь. — Сейчас надо быть
осмотрительными и мудрыми, как крокодилы". Он решил. Поход открывается
завтра после захода солнца.
— Иди, — произнес вождь. Это значило, что старый приказ остается в
силе. Следить, не выдавая себя, но если белые увидят воинов или заплывут в
протоку, их надо схватить.
Воин подхватил карабин и, пригнув голову, помчался к воде. Отшелестели
легкие шаги Змей, простучали по воде днища пирог, и все стихло.
— Другого выхода нет. И они прилетят моментально. Вот увидишь.
Андрей сидел на корточках у ящика радиостанции.
— Послушай, что ты делаешь?
— Вызываю этих сволочей. Мелкие диктаторы обожают меценатство.
Перуэгос завтра же пришлет взвод саперов.
"Столица слушает Демидови, — говорило радио, — слушает Демидови".
Аленка вырвала микрофон и зажала его ладонью.
— Скажи, что проверяешь связь, слышишь? Передай что-нибудь, не смей
вызывать, слышишь?
— В чем дело?
— Бемба, — сказала Алена шепотом. — Бемба. Забыл?
— Ах ты, черт, — сказал Андрей. Он взял микрофон. — Столица,
столица, на связи Демидов. Все благополучно, проверка связи, проверка связи.
Конец. Конец.
Он выдернул микрофонный штекер из гнезда. Лег на мешки.
— Ах ты, черт. Это конец.
— Андрей. С каких пор ты принимаешь такие решения в одиночку?
— Мы же договорились по дороге, — сказал Андрей.
— Что-о-о?
Андрей сел. Они смотрели друг на друга во все глаза. Попугай
подпрыгивал над головой и скреб лапами по коньку палатки.
— Я тебе сказал по дороге.
— Ты молчал всю дорогу.
— Дела... — сказал Андрей. — Твоя правда, биополе. Я же все
рассказал очень подробно.
— Ты сказал, что если взорвать запруду, пройдет волна и захлестнет
старицу. Потом всю дорогу помалкивал. Здесь ты объявил, что нужно двадцать
саперов и включил рацию.
— Биополе, — сказал Андрей. Он потер лицо грязными ладонями.
— Объясни насчет саперов, — сказала Алена.
— Да не только саперы... Ты права, вдвоем опасно. Неплохо бы вызвать
дона Сантоса.
— Объясни насчет саперов...
— Да сейчас... — Он вытащил из пакета рабочий журнал и открыл крок
местности. — Вот остров Огненных, вот рукав и запруда. Рукав проходит в
лессовом коридоре. Сейчас вода поднялась метров на пять над прежним уровнем,
вот здесь, над запрудой. Над коридором огромный запас воды. Теперь смотри.
Клуб опущен на полтора метра в сухую старицу, у ее берега вода стоит всего
на полметра от гребня. Если она пойдет через верх, Клуб окажется под водой.
Алена потянула к себе журнал.
— Сейчас, — сказал Андрей. — Слушай. Мы боялись, что его захлестнет,
если вода пойдет через край коридора, вот сюда. Мы считали, что взрыв спасет
положение. Сегодня до меня дошло, что после взрыва обрушатся все пять, то
есть шесть метров воды и до муравейника докатится волна метра в два. Я даже
посчитал чуть-чуть. Его накроет... с головой. Ждать нельзя, взрывать нельзя,
следовательно, надо отвести воду в главное русло, вот сюда. Надо прорыть
канал. Вот зачем саперы.
— Клуб, — сказала Аленка, — почему Клуб не принимает свои меры?
— О, господи, — Андрей начинал злиться. — Его эволюционный опыт не
содержит наводнений, он же неподвижен. Вероятнее всего, он и сохранился
потому, что в старице гигроскопичная почва. Откуда ему знать, что люди
спустили по реке больше леса, чем она может пропустить?
Он помолчал, посмотрел на Алену и спросил с отчаянием:
— А вдруг это не Бемба?
... Они увидели деревню два месяца тому назад, случайно. Аленка
забралась на дерево, чтобы осмотреть ферму червецов, и в мглистой дали
увидела крышу из пальмовых листьев. Она сбросила шнурок, Андрей привязал к
нему бинокль, и через пять минут они уже знали, что рядом живет Бемба.
Старый Бемба, великий повстанец, за голову которого обещано целое состояние.
В столице говорили, что можно обещать вдесятеро больше — Бембу никто, не
поймает, никогда. Никто не знает, где он отсиживается между походами и
смолит свои пироги, пока города зарастают травой, а гарнизонные комманданте
пересчитывают живых.
Почему они были уверены, что за протокой — деревня Бембы? Пилот
вертолета, — лейтенант жандармерии, — говорил, что ближайшее поселение в
пятидесяти милях отсюда. Второе. Деревню не видно ни с воздуха, ни с суши.
Единственное немаскированное направление — на муравейник, где заведомо не
бывает людей. Наконец — полная тишина. Собаки не лают, дети не подают
голоса, не промелькнет по воде пирога. Но в бинокль видны люди с ружьями, и
внизу, у самой воды, пулеметчик сидит на корточках за треногой.
Аленка тогда сказала: "Забыть". И они забыли, хотя Аленка иногда
стонала про себя от любопытства. Рядом, в километре всего, отсиживался
настоящий повстанец, и нельзя никак проявить участие. Они старались не
смотреть в ту сторону, проплывая мимо протоки — на этом настоял
рассудительный Андрей. Он, в отличие от жены, понимал, что нельзя проявлять
любопытство: если там действительно хоронится Бемба, он любопытства не
потерпит...
Она устала за этот день. Отвратительно устала, тошно, расслабленно.
Андрей смотрел чужими глазами, лежа на мешках. Как тюк.
— Это Бемба, — сказала Алена.
— Ты что, допустишь, чтобы Клуб погиб?
— Будем копать канал.
— Чепуха. Придется месяц валить деревья, а саперы пойдут с мотопилами,
и пророют канал двумя направленными взрывами.
— Саперов вызывать нельзя, — сказала она. — Я. думала на днях, что
дневники придется засекретить. Пока не скинут этого Перуэгоса. Экспедиции
помчатся толпами.
Андрей сел рядом с ней. Алена не отодвинулась и не смотрела на него.
— Ах, черт, — сказал Андрей. — Идем в космос, чтобы найти разумных,
а они здесь, вот они. Мы ничего не знаем, мы сотой доли не знаем, и. в самом
начале познания мы, могучая цивилизация, своими руками его убьем... Что он,
виноват, — закричал Андрей, — что мы в своем доме порядок навести не
можем?!
Аленка молчала.
— Бемба уйдет, — говорил Андрей. — Сорок лет его ловят, он их бьет,
как хочет, и уходит, когда хочет. У него есть еще деревни. Думаешь, у такого
тигра одно логово?
Алена молчала, крутя на пальце пистолет.
— С одной стороны — некоторое беспокойство, причиненное крохотной
частице человечества. С другой стороны — гибель целого разума, обрыв
эволюционной ветви. Нечто эквивалентное гибели человечества... Аленка, что
ты молчишь?
— Красно говоришь, — сказала Аленка. — И врешь. Лезешь в космос за
человечностью.
— Ты что предлагаешь конкретно? Сидеть сложа руки? В конце-то концов,
не наше дело. Мы могли не знать о деревне, и...
— Краснобай, — сказала Аленка.
— А, к черту! --пробормотал Андрей и затих. Тогда Аленка вышла из
палатки и стала смотреть на тени, далеко протянувшиеся по воде. Попугай,
нахохлившись, сидел на перилах. Сейчас некогда было соображать, что
случилось, и как теперь будет с Андреем. Будь что будет. Она вернулась в
палатку, подобрала микрофон и положила в карман. Андрей протянул руку, но
Аленка выскочила на мостки и спрыгнула в пирогу. Все-таки руки тряслись,
когда она отвязывала жесткий шнур, и Андрей спрыгнул в воду, и взялся за
борт пироги.
— Убирайся вон, — сказала Аленка. — Пришел сообщить, что лес рубят
— щепки летят? Тебе еще орденок подкинут: От благодарного Перуэгоса.
Он молча влез в лодку и начал вычерпывать воду. Взял весло, встал на
левое колено, и сказал:
— Вылезай. Я пойду сам.
Страшное было у него лицо. Распухшее, грязное, отчаянное. На голой
груди — черные пятна укусов. И Аленка опять с тоской посмотрела кругом, и
снова увидела те же джунгли, и столбы, и москитов, цыкнула на себя, как на
кошку, и начала грести.
... Они шли по деревне. Конвоиры шли сзади, и стволы карабинов,
горячие, как пыточные прутья, обжигали спину при каждом шаге.
— Не смотреть, — сказал Андрей. Они видели только серую землю,
плотную, влажную, пружинящую под их подошвами и под босыми ногами конвоиров.
От конвоиров пахло ружейной смазкой и жевательным табаком. Где-то поблизости
ревун ухал басом. Конвоиры остановились и разошлись полукругом. "Не
смотреть!" Кто-то шел навстречу. Он медленно переступал ногами, кривыми и
жилистыми от старости, обутыми в солдатские ботинки на пуговицах. На ходу он
спросил что-то по-испански.
— Не понимаю по-испански, — сказал Андрей. Тогда старик ломано
заговорил по-английски.
— Кто есть?
— Мы русские, — сказал Андрей.
Старик переспросил монотонно:
— Кто есть?
— Русские.
— Почему идете?
— Мы пришли просить, — сказал Андрей. — Нам нужна помощь. Мы друзья.
Пришли просить помощи.
— Белая собака, — сказал старик по-испански, и Андрей понял его и
поднял голову. Старик смотрел с ненавистью. Из-под тяжелых морщинистых век.
Так смотрят на змей. С безразличной ненавистью. На людей так не смотрят.
"Неужели это Бемба?" — подумал Андрей и сказал, чтобы не тянуть больше:
— Я буду говорить с вождем. — Он смог сказать это медленно и
раздельно, и пока старик молчал, Андрей чуть двинулся вправо и Аленка
прижала к нему плечо и шепнула "ничего".
— Я вождь, — безразлично сказал старик, но Аленка сейчас же сказала
"Нет!". Андрей покачал головой.
— Я буду говорить с вождем.
Старик медлительно повернулся и повел их к большой круглой хижине.
Внутри было прохладно и полутемно. У срединного столба сидел человек. В
полутьме белела его голова; он сидел неподвижно, а они стояли шагах в
десяти, не видя его лица, и только чувствовали на себе его взгляд. Потом
глаза привыкли к полумраку.
Человек был стар. Он был древний, как резьба на столбе, но в его лице
не было выражения старческой мягкости. Он сидел очень прямо. Седые волосы,
перехваченные через лоб шерстяной лентой, опускались на плечи прямыми
прядями.
... Тот Чье Имя Нельзя Произносить смотрел на молодых белых, стоящих у
входа в его дом. За их спинами светило заходящее солнце и сидели на
корточках Змеи. Белые смотрели на него непонятно. Женщина смотрела с
любопытством, а мужчина — с тревогой, и еще с каким-то выражением, которого
он не сумел понять.
— Зачем они пришли?
— Он говорит, что им нужна помощь, что они друзья, что они просят
помощи.
"Они смотрят приветливо, — понял Бемба. — Агути приветливо смотрят на
крокодила".
— Кто они?
— Рашен, — сказал Многоязыкий. — Так он себя называет.
— Что это означает?
— Не знаю. Это язык северных белых.
... Он хотел бы спросить, что они делают среди Огненных в своих зеленых
одеждах. Как они узнали о его деревне, и на каком языке они говорят. Знает
ли белый, что он привел беременную жену на смерть.
Он не спросил ничего. "Если ты должен убить хороших людей, не заводи с
ними дружбы".
Он понимал, что это неразумно. Белые могут знать многое о солдатах, их
привезла военная летающая машина, но Дождь в Лицо не может их спрашивать.
Еще несколько мгновений он колебался, потом приказал:
— Пусть они уснут, и во сне их смерть будет легкой. Отвези их обратно,
положи в доме. Ничего не трогайте и не оставляйте следов.
Он произнес это, не глядя на Аленку и Андрея, — тихо, даже равнодушно,
но они поняли.
"Вот как это, оказывается, — подумал Андрей, — и страха нет. Ничего
нет".
Нельзя было смотреть на Аленку.
— Андрей! — сказала Аленка, и вдруг он начал хохотать, и корчась от
хохота, чувствуя слезы на глазах, он все время видел Бембу, неподвижно
сидящего под резным столбом, и черно-белую ленту над его седыми бровями.
Его толкнули в спину, стянули локти, свет остро ударил в глаза. Аленка
крикнула: "Старый идиот! Идиот!". Потом они шли по улице и он говорил Аленке
какие-то слова, а она смотрела на него ясными спокойными глазами, только
брови были подняты и лицо спеклось, как опаленное сухим жаром.
— Сядьте, — сказал старик в ботинках. Оказалось, что трудно сесть на
землю со связанными руками. Они. сели в тени, старик что-то приказал
конвоирам.
— Вот старый идиот, — сказала Аленка.
— Смешно, — сказал Андрей. — Один против мира. Что он знает о мире?
Как большой Клуб.
— Да, — сказала Аленка.
... Тусклым голосом пропела за спиной птица. Старик повернул узкое лицо
и посмотрел назад из-под руки, в прошлое. Птица пропела еще раз. Старик
сплюнул коричневую слюну к их ногам и проговорил с ненавистью:
— Встать.
Их снова ввели к вождю и развязали руки.
Теперь Бемба смотрел на Аленку. Андрей отвечал, старик в ботинках
переводил, но, задавая вопросы, вождь смотрел только на Аленку.
— Что кричала? Она?
— То, что кричала.
Бемба покачал головой — чуть заметное движение.
— Что она кричала? — повторил переводчик.
— Что вождь поступает неправильно, — уг
...Закладка в соц.сетях
