Рассказы

Александр Мирер. Рассказы
Остров "Мадагаскар" Обсидиановый нож Дождь в лицо
Александр Мирер. Остров "Мадагаскар"
И я ощутил во рту кислый вкус торжества. Г.Белль
Самки жестокий страх стра шащегося -- легкомыслие тех, о ком он печется. Т.Манн
Ночь была нескончаема. Из вечного бессонного света Северного Мегаполиса выпрыгнул стратосферный самолет, вонзился в ночь и теперь неутомимо чертил на юг по пятнадцатому меридиану, проглатывая тысячу километров каждые десять минут, оставляя позади маяки острова Борнхольм, многоцветные лужицы Щецина, Праги. Линца, Триеста. В безоблачной Адриатике, блеснула Луна, и сейчас же за ней -- полоса Большого Неаполя протянувшаяся вдоль побережья Тиррены, до самого Сапри. Хайдаров летел один, и ночь казалась нескончаемой, хотя полет от Мегаполиса до космодрома Теджерхи продолжится чуть больше часа. Стратосферные полеты всегда казались ему бесконечными -- из-за огромности того, что оставалось внизу и позади. Миллионы людей, тысячи миллионов машин, книг, телевизионных экранов и проекторов, горящих окон: и потухших окон, дверей, ступеней, электрических кухонь, деревьев, лабораторий. Он давно смирился с тем, что ему, человеку ученому и жадному до знаний, никогда не постичь и тысячной доли этого множества множеств, составляющего человечество. Он смирился и с одиночеством, но сейчас остро жалея, что Инге нельзя было лететь с ним. Стратоплан был слишком велик и пуст для единственного пассажира -- в порту Мегаполис не нашлось ничего поменьше. "Не надо было соглашаться,-- подумай Хайдаров. -- Они могли, послать Ранка, Смирнова, кого угодно..." Полтора часа тому назад -- всего полтора часа! -- они с Инге хохотали, как безумные, а перед ними лицедействовали эти невероятные комедианты из труппы "Белка в колесе" -- гении смеха. Цветные тени крутились, как белки, по гостиной; гремела музыка, и Хайдаров не услышал сигнала вызова -- Инге крикнула: "Кто-то вызывает!", и он, пошел в кабинет и увидел на маленьком экране хмурое лицо директора. "Никола, ты нужен. "Остров Мадагаскар" столкнулся с метеоритом. Погиб Шерна -- он летел пассажиром." -- "Какая нелепость! -- сказал Хайдаров. -- Как это произошло?" -- "При выходе на Корабельную орбиту, -- сказал директор. -- Нелепый случай. Совершенно нелепый."- "Много пострадавших?"- "Только Шерна. Судно в исправности." -- "Да. Но зачем нужен я?" -- "Командир отменил посадку и просит следователя. Если ты можешь...". -- "Я вылетаю",-- сказал Хайдаров. Сейчас он пытался понять -- почему он согласился? Само слово -- "следователь" -- поражало своим старомодным и зловещим звучанием. Двадцать лет Хайдаров жил в искаженном мире, деликатно именуемом "неправильным поведением". Да, он был специалистом по неправильному поведению -- исследователем. Но не следователем, Пустячный префикс "ис" менял дело...-- Что же там. произошло, на "Мадагаскаре", космическом лайнере, доставившем с Марса отпускников? Какой префикс сопутствовал встрече с метеоритом и заставил командира отложить высадку, отсрочить встречу с Землей после двухмесячного отсутствия? Почему он оставил пассажиров мотаться в исправном корабле, будучи у цели -- на Корабельной орбите, невидимом космическом причале? Хайдаров посмотрел на маршрутник -- позади Мисурата, внизу оазисы Ливии. Пятнадцать минут до посадки. Надо просмотреть судовую роль "Мадагаскара" -- если там обнаружатся знакомые, дело облегчится. Он вызвал рубку, попросил пилота связаться с Межплатрансом. Пилот замялся: -- Нельзя отложить, куратор? Там чрезвычайное происшествие... -- Вот как? -- Авария на лайнере с Марса. Как раз дают информацию. -- Подключи меня, пожалуйста. Как обычно, после короткого устного сообщения, Межплатранс давал подробную информацию визуально -- это быстрее и компактней. ..."Остров Мадагаскар", межпланетный лайнер класса орбита-орбита, -- читал Хайдаров. -- Год постройки такой-то, стапель Канчанабури. запас живучести 190 суток, масса покоя такая-то, радиус свободного полета... Двигатели такие-то, два десантных бота, одна капсула двухместная... экипаж -- 6 человек. Пассажирских мест -- 65. Выполняемый рейс: Деймос -- Корабельная орбита... Дата выхода. Экипаж. Командир, он же второй физик -- космический штурман 1 ранга Грант Уйм, 44-х лет"... Известный человек и образцовый командир, подумал Хайдаров.,. "...Первый помощник и штурман, он же старший кибернетист -- косм. штурм. 1 ранга Лев Краснов, 35-ти лет"... Так, хорошо. Этот у меня стажировался, подумал Хайдаров. Кто второй помощник? "...Косм.штурм. 2 ранга Марсель Жермен, 41-го года. он же судовой космокуратор"... О Жермене Хайдаров что-то слышал. Он выключил экран, прикрыл глаза, сосредоточился. Неужто "префикс" -- второй помощник? Личность, во всяком случае, незаурядная. Был неплохим космокуратором, а в штурманы пошел, уже перевалив за тридцать лет. Причины? Нет, причин он не мог вспомнить. Совет космических кураторов -- учреждение скрытное, а десять лет назад Хайдаров еще не был его членом. ... Связь прервалась. Шло снижение. В ста двадцати километрах впереди был космодром, на котором Николая Хайдарова ждала двухместная ракета.

Лайнер "Остров Мадагаскар" висел на Корабельной орбите, всего в миле от орбитального маяка. Пилот, ведущий двухместную ракету, сказал Хайдарову: -- Орбита -- экстра. Он в отменном порядке, а, куратор?... Хайдаров промолчал. Тот же вопрос: почему корабль в "отменном порядке", ставший на орбиту с такой изумительной точностью, не выпускает пассажиров? Пилот разочарованно кашлянул. Видимо, он рассчитывал кое-что вызнать у космокуратора. "Мадагаскар" стремительно придвигался. Его стояночные огни мигали у самого маяка, Пронзительные рубиновые вспышки рядом с теплой оранжевой. Через минуту ракета скользнула под корпус лайнера, со стороны Земли -- огромная серебристая труба пепельно светилась в отраженном свете планеты. Мелькнули ребра радиаторов, красный диск экрана биологической защиты, и. ракета мягко и аккуратно встала к причалу. Хайдаров попрощался с пилотом и, оттолкнувшись ногами от решетки, закрывающей пульт, выплыл в малую шлюзовую "Мадагаскара". Люк послушно задвинулся. Рядом с Хайдаровым стоял длиннющий, широкоплечий, сутулый африканец и грустно улыбался, придерживая гостя за рукав. -- Я -- Албакай, второй инженер и пилот. Рад тебя видеть, куратор. Ты знал Шерну? Хайдаров сделал неопределенный жест. В ближайшие часы ему не раз будут задавать этот вопрос, как бы Проводя черту между ним, земным специалистом но космической психологии, и покойным -- таким же психологом-космистом, но со станции Марс-2. Дистанция между ними измерялась миллионами километров, отделявшими Марс от Земли, и чем-то еще более внушительным. Подобная дистанция отделяла Христофора Колумба от, безвестных мастеров, строивших его каравеллы. Инженер поднял брови, но переспрашивать не стал. Лицо у него было умное, очень подвижное. Он проверил герметичность внешнего люка, старательно пощелкивая рукояткой течеискателя. Хайдаров отметил это пунктуальное выполнение уставных требований. Отметил и хирургическую чистоту в шлюзовой -- полированную белоснежную пластмассу, сияющий алюминий на покрытиях скафандров, аккуратно растянутых вдоль стен. -- Куда вошел метеорит? -- спросил Хайдаров. -- В кают-компанию, куратор. -- Меня зовут Николай. Николай Хайдаров. Инженер кивнул, пропустил Хайдарова в овальную горловину внутреннего люка и тщательно закрыл и задраил крышку. В корабле было ночное освещение -- тусклые синие лампы горели в коридорчике-отсеке, примыкающем к шлюзовой, и в каютном коридоре, кольцом охватывающем центральный ствол -- рубку. Они были в "первом пассажирском уровне" на этаже верхнего ряда кают, от первого до семнадцатого номера. Бросив взгляд вдоль кольцевого коридора, Николай увидел крупные светящиеся номера Кают, и красное очко под каждым -- пассажиры спали в койках-амортизаторах. Что же, правильно... Болтаться у самой Земли -- это же свыше человеческих сил. Интересно, как пассажирскому помощнику удалось их угомонить? Он подумал еще, что на "Мадагаскаре" не пахнет аварией -- и в переносном, и в буквальном смысле. После аварии горло Щиплет сварочный дым, запах горелой изоляции и азота, застоявшегося в резервуарах. Здесь приятно пахло смолой и чем-то еще, тоже приятным. Методично щелкнул замок -- отворилась рубочная дверь. Почти в ту же секунду корабль вздрогнул -- старт ракете, доставившей Хайдарова был дан строго по инструкции, после проверки герметичности внутреннего люка. "Ускорение, даю ускорение, по счету от пяти даю ускорение", -- пробормотал корабельный компьютер. Все это проделывалось с отменной уставной четкостью. Ровно через пять секунд ноги Хайдарова коснулись пола. Инженер пропустил его в рубку. Замок щелкнул еще раз. Первый уровень рубки-круглая низкая каюта -- была пуста. Пульт вахтенного инженера сонно светил огнями холостого хода. Кресло вахтенного повернуто к двери -- видимо, с него встал Албакай, чтобы встретить Хайдарова. Кресло подвахтенного сложено. Образцовый порядок. Словно не было этого проклятого метеорита, пропоровшего тройную броню пассажирского модуля всего два часа назад... Инженер дал гостю оглядеться, затем скользнул вниз, во второй уровень рубки, занятый главной системой жизнеобеспечения. Затем -- в третий, штурманский, он же командирский отсек. Когда коричневые пальцы Албакая исчезли под полом, и Хайдаров заглянул в люк, чтобы удостовериться, что путь для него свободен? он вдруг понял -- чем пахнет в корабле. Вишневым компотом. Ну и ну, вот дела, подумал он. Поправил каску и прыгнул в люк. Он не сомневался, что экипаж ждет, собравшись в командирском отсеке рубки. Но уровень был пуст. И командирское кресло посреди отсека, и кресло подвахтенного у ходового пульта, и все три "гостевых" -- у нижнего люка. Лишь на месте вахтенного штурмана сидел человек с непокрытой головой. Огненно-рыжий. Его каска висела за спинкой кресла, прихваченная подбородным ремешком к поручню. Он сказал: -- Добро пожаловать, куратор. Такой встречи Хайдаров не ожидал. Он благоразумно удержался от выражения эмоций. Сел. Теперь они с рыжим -- вторым штурманом и корабельным куратором Жерменом -- сидели по диаметру трехметрового отсека. Лучшая дистанция для серьезного разговора. -- Ты -- Хайдаров, я помню тебя,-- сказал Жермен. -- Я тоже тебя помню. Марсель. Это ты настоял, чтобы меня вызвали? -- Ну, не совсем так. Я был за вызов, Албакай был против -- так, старина? Инженер неопределенно улыбнулся. Проговорил: -- Прошу меня извинить -- вахта... -- и одним движением втянулся в горловину люка. -- Старина Ал шокирован, -- сказал Жермен. -- Коллегиальная сплоченность? Штурман энергично кивнул: -- Добропорядочный корабль. Образцовый пассажирский лайнер, "Голубая лента" три сезона кряду. Добропорядочное происшествие -- не взрыв, не утечка, не уход с курса, а метеорная атака. Никто не виноват. И вдруг мы с командиром вызываем специалиста из института космической психологии. -- Но командир голосовал за вызов? -- Грант -- особой конституции человек. -- С чем вы столкнулись? -- Внесистемный метеорит. Небольшой, граммов на сто. Ударил в третий пассажирский ярус. -- А Филип? Филипом звали Шерну. Жермен сморщился так, что его шевелюра двинулась и блеснула. -- Он, видимо, пошел в буфетную -- на стенке кладовой буфетная стойка, знаешь? И как. раз ударило. И -- осколком трубопровода в грудь. -- Кто у вас врачом? -- Пассажирский. помощник, Ксаверы Бутенко. Ты знал Филипа? -- Только по имени, -- терпеливо солгал Хайдаров. -- Я с ним работал на Ганимеде. Эх. Это был всем кураторам куратор. Эх! -- Жермен запустил обе руки в волосы. -- Слушай, Никола. Я, как принято говорить, старый космический зубр. Хоронил многих. Это же Космос -- не прогулка за фиалками. Но -- Филип Шерна! Слушай, с нами едет пассажиром Тиль Юнссон. Не знаешь? Ксаверы боится его будить, потому что Филип дважды спасал Юнссона от гибели. Дваж-ды! Один раз поймал его капсулу, потерявшую ход -- ну, это обычное, -- а второй раз не пустил на пилотирование. Знаешь, как это бывает? Субъект здоров, как зубр, функции в норме, в норме, в норме, а что-то тебе не нравится? -- Разумеется, -- сказал Хайдаров. -- Еще бы. -- Разумеется?? А часто у тебя хватало храбрости отменить задание, когда нет свободных пилотов, и подходит противостояние, или протуберанец, или у кого-то кончается жизнеобеспечение, -- осмеливался ты запретить вылет только потому, что тебе, паршивому психологу, не нравится, как пилот моргает?. -- Бывало, -- сказал Хайдаров. -- Один раз осмелился, а? -- Ну, один. -- Так вот. Шерна запретил Юнссону лететь. А через сутки, когда пилот, полетевший вместо него, вылезал из метеорного пояса, Тиль, праздно слоняющийся по Ганимеду, выдал синдром Кокошки... -- Тиль -- это Юнссон? -- спросил Хайдаров. Надо было прервать нервные излияния Марселя, вернуть разговор из эмоциональной сферы в логическую. Странно было видеть космического куратора в таком взвинченном состоянии. Жермен осекся. Выражение растерянности спряталось под привычной сосредоточенно-бодрой маской. Он снял с подлокотника каску, нахлобучил на рыжую голову. -- Ладно, куратор... Спрашивай, -- что тебя интересует? И снова это было сказано не так. Равнодушие с едва уловимым оттенком Недоброжелательности. -- Странный вопрос... Я хотел бы знать, зачем меня вызвали. -- А! В момент атаки в кают-компании было двое. Шерна и еще кто-то, пожелавший остаться неизвестным. Несколько секунд Хайдаров смотрел в его бодрое лицо. Смотрел, надо признаться, тупо. Нерешительно переспросил: -- Кто-то был в аварийном отсеке вместе с Шерной? И скрылся? -- Абсолютно точно. Субъект "X". -- Ого! Расскажи все как было. -- Была наша вахта -- Албакая и моя, с нуля до четырех по корабельному времени. В ноль пятнадцать начали маневр выхода на Корабельную, при ускорении две десятых. Подняли командир" -- как всегда, за десять минут до подачи двух "же". Вызвали Гранта, тут же компьютер предупредил пассажиров, что ускорение грядет... -- Какой у вас компьютер? -- "ОККАМ". Хайдаров кивнул. Конструкторы корабельных машин любят давать им звучные имена. "ОККАМ" расшифровывается как "Обегающий корабельный компьютер, автоматический, многоканальный" и заодно звучит как имя, средневекового монаха Оккама, который считается основоположником научной методологии. -- ... Ну вот, Грант ответил из каюты, что он проснулся и хочет глотнуть, кофе, а я сказал, что в рубке нет кофе, и пускай он по дороге завернет в буфет. Командир сказал, что потерпит полчаса, до конца. маневра, и отключился. Это было в ноль часов девятнадцать минут -- ну, ты знаешь По уставу положено фиксировать время вызова командира в рубку. Оккам фиксирует все действия команды, я спросил у него время вызова и записал. Заодно спросил, как пассажиры. Ты видел пассажирский список? -- Я еще ничего не видел. -- Мы не везем ни одного туриста. Только космический персонал -- отпускники, сменщики, один заболевший. Эта публика умеет отличать голос компьютера от человеческого и надо было проверить, все ли улеглись. Оккам доложил, что в амортизаторах находится пятьдесят девять человек, а шесть -- на воле: Тогда я сам обратился к пассажирам с акселерационным предупреждением. И тут ударило. -- Он повернулся к пульту. -- Ал! Я ничего не упустил? Из пульта ответил голос инженера, сидевшего в первом рубочном ярусе, в пяти метрах над их головами: -- Упустил. У тебя был неприкосновенный запас кофе. Жермен одобрительно кивнул. Хайдаров отметил это. Корабельный психолог, оказывается, не опустил руки -- следит за своими подопечными, и следит внимательно, в мелочах. -- А еще у меня "Мартель" в термосе, -- сказал Жермен. -- Албакай, твоя очередь. Докладывай. -- Есть, штурман... -- сказал инженер. У него был очень красивый бас, низкий и мощный-- динамик слегка погромыхивал, пытаясь воспроизвести самые низкие ноты.-- Куратор Хайдаров, докладываю. В ноль часов двадцать минут "Мадагаскар" шел под тягой рулевого двигателя. Выполнялся маневр разворота в тормозное положение. Последовал толчок. Я оценил его две-три десятых "же". На пульте вахтенного инженера осветились табло: "авария", "метеорная атака", и сигнал задраивания дверей и люков. Подо мною захлопнулся рубочный люк. Из первого яруса во второй. Через очень малое время на схеме было обозначено место аварии-кают-компания... -- Инженер замолчал. Перед этим он говорил ровно, спокойно, напористо, как океанский прибой. -- Мы слушаем, старина,-- ласково сказал Жермен. -- Продолжаю. Я знал, что командир Грант Уим находился на пути в рубку. Его каюта открывается, в кают-компанию. Я отступил от выполнения долга, куратор, Я отвлекся от руководства авралом и нажал клавиш аварийного воздухоснабжения кают-компании. Клавиш был "завален". -- Как ты сказал? -- Клавиш запал в гнездо. Компьютер уже подал аварийный воздух в отсек номер пятнадцать. -- Это -- кают-компания? -- Да, куратор. Не поднимешься ли ты в мой ярус? Здесь схемы отсеков. -- Иду, -- сказал Хайдаров.

В этот момент он уже кое-что понимал. Во-первых, почему экипаж обратился в Институт космической психологии. Из семидесяти одного человека пассажиров и экипажа на "Мадагаскаре" не было ни одного без диплома Космической Службы. К Космической службе принадлежал, следовательно, и "субъект X". Его было необходимо выявить. Человек, способный бросить раненого товарища в аварийном отсеке, мягко выражаясь, непригоден для работы в космосе, А тот, кто способен еще и скрыть такой поступок -- он просто опасен. Его надо лечить, пока он не выкинул что-нибудь совсем невероятное. Второе: предварительное расследование, проделанное силами экипажа, ничего не дало, или дало так мало, что командир оказался под подозрением наряду с пассажирами. только потому, что в момент аварии он мог быть в отсеке Но -- чудовищная нелепость! Командир, как жена Цезаря, должен быть выше подозрений. Особенно такой безупречный служака, как Грант Уйм. Отсюда вытекало и третье. Вот почему Уйм не стал дожидаться следователя и отправился на отдых -- он хотел, чтобы о происшествии доложили без него, непредвзято. Разумеется, Грант сослался бы на усталость -- если бы его спросили. Командиру такого судна, как "Мадагаскар", не часто приходится отдыхать на пути с Марса в отстоянии... Триста миллионов километров, шестьдесят пять пассажиров, десять тысяч тонн массы покоя. Главный реактор, вспомогательный реактор, дьявольски тонкие магнитные фокусировки ракет -- отклонение пучка плазмы на доли градуса приводит к такому, что об этом лучше не думать" А еще -- метеорный пояс, радиационные зоны, солнечные протуберанцы, воронки, вспышки, выбросы. ... Несколько минут они сидели молча. Албакай -- спиной Хайдарову, в уставной позе -- голова откинута на спинку кресла, лицо обращено к пульту, руки лежат на поручне клавиатуры. Над пультом светилась, как витраж, схема "Мадагаскара" в продольном разрезе. Она была нанесена цветной печатью на толстое матовое стекло, изогнутое по форме рубочной переборки. Стометровый корабль аккуратно уложился в два метра -- вместе с пассажирами, реакторами и дьявольскими тонкостями. За концами продольного разреза располагались поперечные сечения, "блины" в просторечьи. Их было шесть, в том числе два сечения пассажирского модуля -- по первому уровню, в котором сейчас был Хайдаров, и по третьему -- с кают-компанией. -- Разреши продолжать, куратор? -- Конечно, Албакай. -- Я сказал, что клавиш аварийного воздухоснабжения был завален! Вот здесь, -- Албакай притронулся к "блину" третьего уровня, --здесь играла мигалка пробоя. Пробой не катастрофический, но и не слабый. Пассажирский люк в четвертый уровень был еще открыт... -- Ствол "Б"?--спросил Хайдаров. -- Да. В кают-компании оставался человек. Оккам не имел права отсечь его от четвертого уровня. А дверь каюты командира была закрыта. Куратор Хайдаров, я потерял еще несколько секунд: Заметался. Крикнул Марселю, чтобы он открыл дверь своего отсека, за которой лежит командир. Вот эту, справа от пульта штурмана. Но при аврале двери нельзя открыть -- Оккам блокирует переборки... -- Прости, а что ты мог упустить за эти секунды? -- Вообще-то ничего, Оккам отлично справился. Я видел, что течь заделывается, и система жизнеобеспечения не затронута. Через пять-шесть секунд после удара люк захлопнулся. Одновременно я услышал командира. Он спросил: "Албакай?" Я ответил: "Пробой. Пятнадцатое помещение. Опасности нет". Я очень спешил -- Оккам хотел говорить, и едва я сказал: "Оккам?", он заговорил. Прослушаешь воспроизведение? -- Конечно. -- Оккам! Воспроизведи свой доклад инженеру и врачу в ноль двадцать ноль восемь, сегодня. -- Воспроизвожу, -- ответил голос машины -- как всегда, звонкий тенор. -- "Я Оккам. Метеорный пробой, вторая, пятнадцать пэ-эм. В аварийном помещении пассажир номер семь, агония. Агония. Пробой заделан, течь триста единиц, давление под нормой: Ксаверы! Открываю тебе путь через ствол "Б" в пятнадцатое помещение". Албакай, здесь конец доклада. -- Ты слышал, Николай. Все это произошло за восемь секунд. -- И там был Шерна... -- сказал Хайдаров. -- Филип Шерна. -- Врач застал его живым? -- Не знаю. Я проводил регламент аварийного контроля. Вызвать доктора Бутенко? -- Погоди, Албакай. Где он нашел Филипа? Инженер помедлил, словно хотел возразить. Сказал: "У самого ствола. У люка "Б". Перед буфетной стойкой". -- Вот как, -- сказал Хайдаров. Ему вдруг стало необходимо видеть лицо Албакая. И тот почувствовал -- поднял руку и повернул обзорное зеркало. Грустные, угольно-черные глаза с желтыми белками смотрели на Николая из-под каски. -- Да. вот так куратор... Он лежал рядом с единственным отрытым люком. Хайдаров кивнул. Тот, второй, спрыгнул в люк. едва ли не переступив через тело Шерны. "Дрянная история, -- с бессильным раздражением подумал Хайдаров. -- Что за нелепые совпадения! Время и место совпали как нарочно, чтобы подозрение пало на Уима. Дурацкая история... Не мог же он, черт побери, быть "субъектом икс"... Образцовый командир. Вице-президент Ассоциации судоводителей. "Железный Грант". "А если все-таки -- он? -- спросил себя Хайдаров. -- Сейчас-то он действует предосудительно -- задерживает пассажиров в космосе!.. А ресурс у него, небось, на исходе... Черт знает что... Какая нелепая история". Он решительно спросил: -- Так выходил Уим из каюты или нет? -- Выходил. -- Когда? -- После моего доклада. -- И первым увидел Шерну? -- понял Хайдаров. -- Он был в полускафандре? -- Грант всегда действует по инструкции, куратор. -- Врач подоспел позже? -- Может быть, на секунду-другую... -- Так... Что за нелепость! -- сказал Хайдаров! Он сказал это намеренно, чтобы сняться с пьедестала, на который его поставили традиции космической службы, Неформальная -- традиционная --власть психолога достаточно велика. Значок члена Совета космокураторов увеличивает ее в эн раз. А Хайдаров, к тому же, обладал формальной властью, как следователь... Не хотел он этой власти. Любопытно, послушаются ли его, если он прикажет -- кончайте комедию, эвакуируйте пассажиров немедленно, пускай Межплатранс и Интеркосмос сами разбираются со своими. сотрудниками? Он знал, что не будет приказывать. Ибо психологическая модель происшествия напрашивалась скверная. Именно потому, что "Мадагаскаром" командует удачник, образцовый командир, "Железный Грант", портреты которого разошлись миллионным тиражом после знаменитой спасаловки на Ио... Кстати, тогда он тоже рисковал своими пассажирами, но спас команду "Экзельсиора"... Да, вот какая модель: Шерна тоже был удачник, и слава его гремела не хуже, чем слава Гранта Уима. И если ревность к чужой известности дошла до ненависти. Минуту-другую Хайдаров мысленно созерцал эту картину -- с грустным удовлетворением хирурга, обнаружившего раковую опухоль. К счастью, картина не была вполне логичной, внутренне равновесной, а потому поддавалась проверке -- корабельный компьютер, эта машина со средневековым именем, обязана была сохранять в памяти запись токов мозга всех членов команды на всем протяжении аварийной ситуации. Сейчас проверим, подумал Хайдаров. Раздвоение, мучительные колебания между ненавистью и стандартом -- между желанием уйти и чувством долга -- будут видны, как на ладони. -- Инженер, представь меня Оккаму, пожалуйста... -- Есть. Оккам, я Албакай. На борту -- новый член команды, космический куратор первого ранга Николай Хайдаров. В рампе потолочного экрана вспыхнула оранжевая лампочка-"пчелка" -- сигнал, что Оккам включил свой электронный глаз и рассматривает нового члена команды. Неожиданно Оккам ответил просьбой: "Пожалуйста, значок". Обычно этого не требуется -- бортовые машины верят экипажу на слово. Поставив на странном факте мысленное нота-бене, Хайдаров поднялся и приблизил свой кураторский значок к объективу. Компьютер проговорил: "Зафиксировано. Куратор Николай Хайдаров, член Совета космокураторов. Как обращаться?" -- Николай, -- сказал Хайдаров, вынимая из пульта комплект "эльф" -- алые наушники-шумогасители и ларингофон. Албакай подчеркнуто-безразлично повернулся к приборам тяги. -- Оккам, я Николай, -- Ларингофон ловил беззвучную вибрацию голосовых связок и передавал ее Оккаму. -- Кто был в кают-компании вместе с Шерной? -- Неопознанный человек, -- ответили наушники. -- Как это установлено? -- По биодатчикам и видеоканалу. -- Ты видел второго человека? -- Да. -- Почему не опознал? -- Плохая видимость. Туман. -- Какого он был роста? -- Сто восемьдесят тире двести сантиметров. Помнится, Уйм -- высокий, -- подумал Хайдаров. -- Цвет одежды? Значок? -- Неразличимы. -- Что он делал перед самой аварией? -- Не знаю. -- Почему? -- Видеоканал начал действовать через ноль пять секунды после... -- Достаточно, -- перебил Николай. -- Пассажир или член экипажа? -- Не знаю. -- Когда он покинул помещение? -- Через три-ноль две секунды после пробоя. -- Куда он ушел? -- Не знаю. -- Куда он мог уйти? -- В пассажирский уровень четыре. В камбуз. В каюту командира. -- Когда наступила клиническая смерть Шерны? -- Через четыре секунды после пробоя. -- Разве дверь каюты командира не была заблокирована? -- Не была заблокирована. -- Почему? -- Командир был в полускафандре. -- Открывались двери кают четвертого уровня после закрытия люка? -- Не фиксируется. -- Что делал неопознанный человек в момент включения видео? -- Стоял неподвижно. -- Где? -- Ориентировочно у двери камбуза. -- Что он делал потом? -- Стоял неподвижно до момента одна четыре секунды. Затем видимость исчезла полностью. -- Какова разрешающая способность этого видеоканала? -- Пять линяй на сантиметр.. Индикаторный канал, подумал Хайдаров. Действительно, при тумане конденсации ничего не разглядишь... Человек видит в сотни раз лучше. -- Ты различал по видеоканалу Шерну? -- Да. -- Он двигался? -- Упал в момент одна две десятых секунды. Затем имел судороги. М-да... Раз уж Оккам видел судороги, то человек, стоящий буквально в трех шагах... Смягчающих обстоятельств нет -- так, кажется, говорили заправские следователи? Ладно, перестань тянуть, сказал себе Хайдаров. Делай то", что Одолжен делать... И все-таки он тянул еще. Спросил, что делали остальные члены экипажа. Узнал, что подвахтенные -- Такэда, Краснов и Бутенко. были в заблокированных, каютах. Жермен и Албакай не могли покинуть рубку. Оставался командир. И Хайдаров распорядился: -- Дай на экран Обобщенные кривые токов мозга Гранта Уима с момента ноль. Продолжительность -- десять секунд. -- Момент ноль не фиксировался. Разумеется. подумал Хайдаров. Компьютер записывает биотоки экипажа в аварийных ситуациях, или при индивидуальных отклонениях. Иначе ему не хватило бы памяти, и вообще ни к чему. Но Оккам должен -- учитывать наши понятия о точности... -- Когда ты начал записи токов мозга? -- В момент ноль один восемь секунды. -- Дай на экран кривые, начиная е этого момент. -- Запрет. Здесь Албакай, -- сказал компьютер... Формально он был прав. Запись биотоков предназначается только для кураторов. Однако, не дело компьютера указывать куратору, как ему поступать, тем более, что на экране не будет имени проверяемого, не будет абсолютного времени. Постороннему наблюдателю кривые ничего не скажут. Компьютер наивно, по-детски, хитрил. Он не хотел, чтобы куратор проверял командира Уима. -- Я учитываю запрет. Дай запись. Экран озарился скомканной рваной радугой. Семь цветов -- в сплошных; пунктирных, зубчатых линиях, густых и размытых пятнах. Горные хребты. Бесшумные молнии. Хаос. Погружаясь в него, Хайдаров успел подумать: "Марсель. Распустил машину". И исчез. Он стал! Грантом Уимом, сохранив что-то от Николая Хайдарова;'время отсчитало десять секунд для Уима и неизвестно, сколько для Хайдарова, и началось снова, и еще, еще, и пот залил ему лицо. мешая смотреть, и наконец он ощутил вспышку отчаянной тревоги, потом долгую, на шесть секунд, неизвестность и невозможность действовать, и вдруг мучительное облегчение, новую тревогу, но с облегчением. Почти покой. Он прохрипел: "Оккам, экран выключить." Содрал, с себя "эльфа", вбил его в гнездо. Вгонял себя в норму -- дыхание; пульс, и, в особенности, слуховые пороги. В корабле не бывает тишины, а сейчас даже тихое жужжание сервомотора казалось Хайдарову грохотом. Так бывало всегда. Он работал с токами мозга по методу Ямпольского -- скорее искусство, чем экспериментальный метод, четыре года ежедневных тренировок, экзерцисов, как говорил Ямпольский, и затем всю жизнь ежедневные упражнения. Полчасика в день, дети мои. Будьте упорны, дети мои. Почему бы проклятой науке не постоять на месте год-другой... Когда-нибудь я сдохну у экрана, вот увидите. Он посмотрел на себя в зеркало, наладил дыхание и попросил: -- Ал, соберите команду. Кофе бы мне... Инженер подал термос. Встал рядом с Хайдаровым и. сутулясь, смотрел на него сверху вниз. Конечно, он понял -- чью запись изучал куратор, и хотел знать, что сказала окаянная машина, которая все успела -- заделать пробоину, выставить курс, вызвать врача, и еще тысячу дел, кроме одного. Опознать труса, который шагнул через бьющееся в судорогах тело и скрылся в каюте, поставив под сомнение честь обожаемого командира. Мужской пансион, подумал Хайдаров. Кого-то надо обожать, -- иначе кого-нибудь возненавидишь... Он допил кофе. Встал, проговорил сочувственно: -- Неважная история, а? Ну, как-нибудь обойдется. Из третьего уровня рубки доносились голоса -- экипаж собрался по его приглашению. Все? -- спросил себя Хайдаров. Все. Можно идти. И он пошел вниз, по дороге внушая себе, что надо остерегаться приступа болтливости, почти неизбежного после сеанса по Ямпольскому.

Уима он узнал сразу. Весь космос знал это желто-коричневое лицо с треугольным, лихо приплюснутым носом и дьявольски умными и живыми глазами. Сущий бес. Сейчас он скромно помещался в левом гостевом кресле, рядом -- словно бы для пущего контраста -- с бело-розовым, румяным, синеоким Красновым, первым штурманом, тот дружески кивал Хайдарову. Справа сидел седой щеголь Бутенко -- врач, пассажирский помощник, кибернетист. Восседал, подбоченившись, словно опираясь на. невидимую саблю. Напротив, в кресле подвахтенного штурмана, рядом с Жерменом, торчал, как Будда -- прикрыв глаза, -- необыкновенно крепкий японец, мускулистый до уродливости. Первый инженер и физик, Киоси Такэда... А какая любопытная команда, словоохотливо подумал Николай. Словно их нарочно подобрали по принципу внешней несхожести, даже вот Уим и Албакай, малийцы, будто принадлежат к разным расам -- и нос, и Глаза, и цвет кожи другой. Да что внешность -- характерологически все они совершенно разные, эк они сидят рядом, рыжий живчик Марсель и каменный Будда Такэда, думал Хайдаров. Вежливым до изысканности, мановением руки Грант Уим направил его к почетному командирскому креслу. Проговорил: -- Рад приветствовать вас на борту, куратор... Несколько секунд, если разрешите... где танкер. Марсель? Так и есть, ресурс на исходе, подумал Николай, скандалят теперь с Заправочной базой... Давно я не видел такой синтонной группы -- внутренне согласованной, гладкой. Что же, лучшим экипажем Межплатранса не становятся за здорово живешь. Полная синтонность, думал он. разглядывая космонавтов профессиональным кураторским взглядом -- бесстыдным взглядом, как он сам считал, всегда стараясь смягчить и замаскировать его. -- улыбкой, прищуром, поворотом головы, Асы. Биллиардеры. Вон -- у Краснова уже два значка, два миллиарда километров. И у командира два. Вся команда -- с личными значками: "Грант Р. Уим, командир", "Ксаверы Д. Бутенко, пасс. помощник, врач" и так далее. Впервые вижу, чтобы весь экипаж носил личные значки. Каски -- форменные и новые, комбинезоны первого срока и так далее, и так далее. Безупречная стрижка. У всех. Черт знает что! Нельзя же предположить, что все шестеро -- одинаковые аккуратисты, на шестерых мужчин обязательно окажется один неряха, минимум.... А, вот и он. Марсель. Нечисто брит, и ногти... Но тянется, тянется... За кем? По-видимому, за Уимом. "Серого кардинала", -- неофициального лидера --здесь нет, вы уж извините... Если судить по стрижке, каскам и манжетам, командира Уима любит его экипаж, а если судить по другим приметам, то и Оккам, и еще, наверно, половина пассажиров. Счастливчик Уим... Шерну тоже считали счастливчиком... -- Заправочная, здесь командир "Мадагаскара", -- говорил Уим. -- Где танкер, будьте любезны ответить? Его голос и лицо были так же безупречно вежливы, как и слова, с которыми он обращался к Заправочной базе, должно быть, изрядно ему надоевшей. Он всегда таков. Понимает ли он, что его безупречность обернулась скверной стороной, педантизмом, спутником любой безупречности?.. Заправочная загудела низким контральто: "Дорогой Грант, ваш внеочередной запрос поступил всего два часа назад, мы здесь не волшебники!" А, блондинка-англичанка, диспетчер, узнал Хайдаров. Как ее зовут? Грейс? Айрин? Что-то классическое, с буквой "р"... Она права, вот что интересно! Не Грант Уим, а юная Айрин с Заправочной. Они не волшебники и они не виноваты в том, что Уим подвесил на орбите семьдесят человек и требует внеочередной танкер, требует срочно, и правильно делает. Космос беспечности не прощает. В космосе нельзя жить на неприкосновенном запасе, а после рейса на "Мадагаскаре" Остался только эн-зе рабочего тела и, не дай бог, кислорода. -- ... Дорогой Грант, мы стараемся, -- сказала Айрин. -- Благодарю. Ждем, -- сказал Уим и устало улыбнулся Хайдарову. -- Простите меня, куратор. Итак, мы в вашем распоряжении. Прошу вас, задавайте вопросы, какие считаете нужными. -- Спасибо, командир. Начнем. Доктор Бутенко. Оккам меня информировал, но я хочу знать ваше мнение. Смерть наступила до или после закрытия последнего люка? -- До,-- сказал Бутенко. -- А, вы тоже так считаете... Признаки смерти были явными? -- Нет, -- сказал Бутенко. Он высоко держал седую голову, в его позе по прежнему было что-то кавалерийское. -- Нет, -- повторил он. -- Поясните, если можно.. Врач, наконец, повернул голову и посмотрел на Хайдарова. -- Можно. Я, специалист, не сразу установил. Был разрыв артерии. Сердце еще билось. Мозг был обескровлен, но сердце работало. -- Удастся его оживить? Врач сжал губы, встал и несколько секунд смотрел поверх голов, на ходовой экран, высвеченный Млечным путем. -- Вряд ли. Замораживали поздно, долго. Шансы плохи, куратор. Шан-сы-пло-хи-шан-сы-пло-хи, отстукивал хлопотливый насос во втором уровне, и Хайдаров увидел внутренним зрением громадный ледяной ящик и ледяные очертания Шерны в глубине, и глухо постукивающее искусственное сердце на особом столике: и тесный строй хирургов-реаниматоров, стоящих наготове, с традиционно поднятыми руками, вокруг ящика. Да. сейчас, наверно, с ним уже работают. Шан-сы-пло-хи. Не надо думать об этом. Надо работать. Они -- свое, мы здесь -- свое. -- Да. Если признаки не были явными, то проступок налицо,-- заговорил он. -- Раненого бросили в аварийном отсеке, таковы объективные факты... Вот что, коллеги... -- он нарочно говорил медленно. Чуть запинаясь, чтобы в его словах не мерещилось такого, чему мерещиться не следует. -- Вот что. Сейчас я работал с компьютером, три минуты назад. Делал проверку на мой взгляд ненужную, но формально необходимую. Так вот, члены команды решительно исключены из числа подозреваемых. Решительно... Это первое. Дальше... Почему бы нам не десантировать пассажиров? Попросим их оставаться в поле зрения Межплатранса, проведем расследование... Замедленность речи позволяла ему наблюдать, за всеми -- переводить глаза с одного на другого. Когда он сказал, что экипаж вне подозрения, никто и бровью не повел. Гордецы, гордецы; подумал Хайдаров. А ведь кто-то из них голосовал против расследования на месте... Албакай, наверняка -- Бутенко... И еще он подумал, что обе стороны, он и экипаж, заранее знают очередную реплику, словно говорят по готовому сценарию. И ему, как всегда, захотелось перепрыгнуть через формальный диалог людей, принадлежащих к одной группе,--договориться сразу, немедленно. Но -- "размерен распорядок действий, и определен конец пути"... Каждый, и он тоже, обязан проиграть свою роль, и в том почерпнуть удовлетворение. Забавно, что он тоже... Куратору Хайдарову отвечал корабельный куратор, Марсель Жермен: -- Дорогой Никола. Вино уже налито, не правда ли? О расследовании на Земле мм, как ты можешь догадаться, уже говорили. Мы его отвергли. По техническим и этическим причинам. Технически трудно будет обследовать пассажиров на Земле. Значительная часть пассажиров следует транзитом дальше. На Джуп, к примеру. Двое идут ловить астероиды... Ты же понимаешь, экспедицию на Юпитер не откладывают. Вот что еще важней: перенеся следствие на Землю, мы подвергнем пассажиров бесчестию подозрения. Себя -- бесчестию некомпетентности. Упустили. Не сумели справиться. Экипаж на это не согласится. Хайдаров кивнул. -- Не согласитесь, значит не согласитесь. Подумаем, как ускорить расследование. Почему бы не спросить у пассажиров прямо -- кто был в кают-компании? Тогда заговорил командир. -- Пассажирская инструкция предписывает пассажирам сообщать экипажу о каждом происшествии, причем сомнение должно толковаться, как наличие факта происшествия. Не удивлюсь, если он держит в голове оба тома "Корабельного свода", подумал Хайдаров. -- Здесь нет аутсайдеров, -- продолжал Уим. -- Здесь космический персонал. Знание правил и традиций, навыки. чувство локтя у моих пассажиров -- неизмеримо выше, чем у тех людей, для которых составлен катехизис. Пассажирская инструкция. -- Он сделал острое, внезапное движение всем корпусом, -- Куратор! Я не мог оскорбить шестьдесят своих коллег-подозрением в бесчестии и предательстве. -- Он вытянул руку. -- У меня язык бы не повернулся. -- Шестьдесят и не требуется, --флегматично возразил Хайдаров. -- Субъект, о котором идет речь, вернулся в каюту через нижний люк. Следовательно, его каюта в четвертом ярусе? Ведь путь дальше вниз -- люк между четвертым и пятым -- был уже перекрыт, не так ли? Сверху ответил Албакай. -- Перекрыт. -- А сколько кают в четвертом? -- Пятнадцать, -- сказал Бутенко. -- Из шестидесяти пяти, -- сказал Хайдаров. -- Конечно, от вашего внимания не ускользнула еще одна деталь. В момент аварии вне своих кают находились пять пассажиров. Номера... Тридцать четвертый -- Линк, тридцать седьмой -- Гльданский, сорок первый -- Томас, сорок второй -- Стоник. Все из четвертого яруса. Я не ошибаюсь? -- Так есть, -- сказал Бутенко. -- Ярус содержит каюты с тридцать четвертой по сорок восьмую включительно. -- Пятый, Савельев, -- из первого яруса, -- сказал Хайдаров. -- Он будто бы вне подозрении, однако... Что скажет экипаж, если я предложу для начала вызвать этих пятерых пассажиров? -- и он посмотрел на всех по очереди. Уим хмуро улыбнулся -- сверкнули зубы, нос еще сильней приплюснулся, но глаза глядели пристально-печально. Краснов и Жермен кивнули. Бутенко проговорил: "Так можно..." Такэда, глядя в пол, сказал: "Делать нечего. Ты -- специалист, куратор". Албакай почти демонстративно отвернулся от экрана. Да-да, все вернулось на круги своя, сценарий разыгрывался дальше, разыгрывался плавно. Экипаж, мол, не вправе подвергнуть пассажиров допросу, но куратор Хайдаров, старший специалист ИКП, член Совета космокураторов -- он имеет право на все: Сценарий разыгрывался, но Хайдарову чем дальше тем больше хотелось кончить эту игру, высадить пассажиров, вернуть их к земной безопасности, на которую они, черт побери, имеют право... Он мог еще раз обратиться к экипажу с увещеванием. Объяснять еще и еще, что они вместе с водою выплескивают ребенка. Что чувство чести -- не безупречный пробный камень для поведения. Что есть эн кодексов чести и эн взглядов на каждый поступок. С точки зрения земного жителя преступно рисковать пассажирами во имя их чести -- вопреки даже собственному мнению пассажиров. Вопреки разумному опасению, что в космосе неизвестный трус может натворить совершенно страшные дела... -- Пока куратор размышляет, -- сказал Жермен, -- взгляни-ка на кормовой экран. Лев Иванович... Во-он, за маяком... Штурман поднялся с места. Хайдаров рассеянно следил за ним. Чувство чести! В нем-то и заковыка. Если смотреть на дело объективно, куратору Хайдарову было бы на руку, чтобы следствие затянулось, а пассажиры подвергались опасности. Всей Космической службе это было на руку. Несомненно, несомненно! Поэтому Директор и послал его, а не Смирнова, Ранке, или кого угодно -- директор тоже психолог, и знает Хайдарова, и рассчитывает на его чувство масштаба. Ведь в космосе заняты сотни тысяч человек, в космос вкладывается половина планетного дохода, и давно пора вложить настоящие средства в психологический контроль, вести его; как на Земле -- непрерывно" всеохватывающе, с активным воздействием на психику, с системой машин, скользящими критериями, -- как на Земле, и еще более тщательно. В космосе это нужней, и вот вам очевидное доказательство -- гипертрофированная реакция космонавтов на единичный проступок, члена корпорации, и результат -- шестьдесят пять человек в космосе без необходимости... Реакция, угрожающая более серьезными бедствиями, чем сам проступок... Примерно так и выступил бы директор на Совете Межплатранса. Нужны миллиарды? Что из того -- у Земли они есть!.. Чтобы придти к решительным результатам, желательным директору ИКП, надо было следствие сорвать. Или затянуть до безобразия. "На это он и рассчитывал, Маккиавели, -- беззлобно подумал Хайдаров. -- Не выйдет... У меня тоже гипертрофированный стандарт чести..." -- ... Не узнаю, -- говорил Краснов. -- Раньше такого не было. Разве новый телескоп подвесили... -- Телескоп, у маяка?-- командир тоже поднялся и стал смотреть на экран. -- Реестр запрашивал, Марсель? Запроси... Жермен сказал "Есть", и сверху донесся писк позывных -- Албакай соединился с центральной диспетчерской Межплатранса. -- В самом деле, чиф, мало ли здесь понавешали за два месяца, -- примирительно сказал Краснов. -- Телескоп, конечно... -- Вот и запросим, -- сказал Уим. --Итак, куратор? -- Вызываем четверых пассажиров? -- Пятерых. Всех, кто был вне кают. Но я, повторяю, остаюсь при своем мнении. Ладно. Выделяйте помещение, начнем, -- сказал Хайдаров, В конце концов, так будут волки сыты и овцы целы, подумал он. Директор получит Повод для нажима на Межплатранс, экипаж найдет предателя, а я... Я буду козлом отпущения. Экие у тебя зоологические сравнения, Николай, тебе зоопсихологией бы заняться, подумал он и пошел за Уимом. Командир провел его через кают-компанию в свою каюту. Только в ней можно было разместиться вдвоем. Уим откатил дверь, взглянул на. Хайдарова внимательными, несколько воспаленными глазами, и ушел. Хайдаров прошелся по пустой кают-компании. Он был недоволен собой, и как всегда в таком состоянии, его захлестывала тревога, которая -- врачу, исцелися сам, -- мешала ему, как всякому астеничному обывателю. Причины и следствия, тревога направила его мысли к Инге, ласковой, веселой, ласково-ненадежной, к которой он слишком привязался. Он передернул плечами, вздохнул, постоял над местом, где нашли Шерну и решительно двинулся в каюту. В тесноте его голос прозвучал Глухо. -- Оккам! Николай. Пригласи в каюту номер три семнадцать пассажира тринадцать. -- Николай, я Оккам. Пассажир тринадцать, Константин Савельев, подтверди. -- Подтверждаю, конец. Он присел на командирскую койку. Над его головой, почти касаясь затылка, висел распяленный под потолком скафандр, такой же, как пассажирский, только с оранжевым диском на груди. Скафандр был вмонтирован в аварийный колпак, опускающийся на койку при разгерметизации каюты. Все вместе выглядело гробом, перевернутым и подвешенным к потолку. Впечатление портили лишь весело растопыренные рукава скафандра. Обычно к этой штуке привыкают и перестают ее замечать -- вроде бы перестают -- но первый симптом неблагополучия у пассажиров всегда одинаков: попытка снять скафандр с аварийного колпака и убрать подальше. Хайдаров брезгливо посмотрел на "гроб", пожал плечами. Совет кураторов безуспешно добивался, чтобы инженеры затянули скафандр шторками, избавив пассажиров от отрицательных эмоций. Инженеры резонно возражали, что каждая лишняя деталь в системе безопасности недопустима. Что будет, если шторка вовремя не откроется?.. Каюта командира была чуть шире остальных -- за счет переборки, отодвинутой на двадцать-тридцать сантиметров в кают-компанию. В широкую часть каюты конструкторам удалось втиснуть кресло, а изголовье койки отгородить от двери шкафчиком. В ногах, на броневой стене, помещались репитеры основных ходовых приборов. Каюта была безукоризненно чистой, словно бы покрытой тончайшим слоем лака, только клавиш диктофонного бортжурнала выглядел потертым. Тонко, торопливо посвистывал динамик радиомаяка. -- ... Приветствую вас, куратор! Пассажир номер тринадцать, Константин Савельев, главный врач-диетолог Марса. Хайдаров почувствовал, что его лицо само собой расплывается в улыбку -- диетолог оказался живым воплощением своей профессии. Он был румян, белорозов, щеки его походили на пончики, а пухлые губы складывались в трубочку, словно он снимал пробу со сладкого блюда. Кивая и улыбаясь, он уютно устроился в кресле и приготовился слушать. Ну и хитрый мужичок! Можно подумать, что в корабле постоянно возникают кураторы со значками члена Совета, и Савельев уже попривык с ними толковать о том, о сем, а когда не о чем говорить, то и помалкивать... Да, диетолог никак не мог быть "субъектом "Х", зато наверняка был сплетником. Уютным таким, всеми любимым: " А вы слышали, коллега? На борту гость, представьте себе!" Напрасно я его вызвал, думал. Хайдаров, приятно улыбаясь. Ну и пончик. Он сказал: -- На борту "Мадагаскара" происшествие -- метеорная атака. Об этом вы осведомлены. Имело место нарушение пассажирской инструкции... -- Ай-ай-ай! -- пропел Савельев. -- Какое безобразие! И на Хайдарова пахнуло ванилью. И тут же выяснилось, что Савельев, будучи врачом -- космическим врачом! -- с многолетним стажем, безукоризненно соблюдает требования инструкции. Он привык следить за своим здоровьем, и посему регулярно производит небольшой моцион в башмаках-утяжелителях, очень советую, коллега, знаете ли, влияние ослабленной гравитации на организм до сих пор не раскрыто полностью. Да-э-э... Тридцать кругов по коридору -- неутомительно и достаточно. Да-э-э... Итак он делал двадцать третий круг, и прозвучал тревожный сигнал, по которому следовало лечь в амортизаторы, что он и выполнил неукоснительно... Да, К сожалению, атака застала его еще в коридоре, он открывал дверь своей каюты... Что? В коридоре никого не было, ни-ко-го. Вот выйдя на прогулку, он встретил доктора Шерну -- конечно, куратор знает его -- известный, известный человек, главный космокуратор станции Марс-2... Приятнейший человек! Последнее время -- несколько замкнутый. Всегда в одиночестве. Они обменялись парой слов, и доктор Шерна удалился. Кажется, он спешил. Когда это было? Д-э-э, минут за десять до метеорной атаки... Когда Савельев покинул каюту, он знал не больше, чем до разговора с Хайдаровым, но его бледно-голубые глазки сияли огнем бескорыстного любопытства. Вентиляторы боролись с запахом сдобы повышенной калорийности. Хайдаров вызвал следующего -- Марту Стоник. Вот и верь свидетельским показаниям -- Шерна оказался "несколько замкнутым"... Марта Стоник вошла с надменно вздернутой головой. Поздоровалась, швырнув два пальца к козырьку каски -- ладонью наружу. Комбинезон сидел на ней, как влитой. Он был склеен из какого-то особенного материала, мягкого и уютного на вид. Экая малютка, подумал Хайдаров. сантиметров... сто шестьдесят. Возраст определить трудно -- не меньше двадцати пяти. не больше сорока. Губы юношеские, руки-детские, с глазами что-то неясно. Глаза, скользнув по Хайдарову, уперлись в оранжевую стенку шкафчика с личным оружием командира и в них, мелькало. Что-то с ней нехорошо, подумал Хайдаров и напомнил себе, что здесь он следователь, и надо отодвинуть сострадательность и добропомощность... "Да что с тобою сегодня, -- сказал он себе,-- ты Куратор, и оставайся им. С ней что-то происходит скверное. Какое интересное лицо -- не греческое, как можно бы ожидать по фамилий, скорее египетское, коптское. Оно было бы красивым, если бы не мрачность -- обрати внимание, не сиюминутная мрачность, а постоянная, характерологическая... Да что она там увидела, на этом шкафчике?" Пассажирка взглянула, наконец, на него: -- Представляться не нужно, надеюсь? -- Давайте проверим, -- сказал Хайдаров. -- Вы -- доктор Марта Стоник. Физик? -- Химфизик, специалистка по ударным волнам. Институт Систем Жизнеобеспечения, Луна-Северная. -- Полетите вы с Марса. -- Тонко подмечено, -- сказала Марта Стоник, -- Летали на испытания систем? Всегда завидовал вашей службе... -- Ах, вот так... Я всегда завидовала вашей. -- Почему? -- Э, сначала вы объясните, почему. -- Пожалуйста, -- сказал Хайдаров. -- Я делю цели на первичные и вторичные. Вот, скажем, наша служба. Мы... -- Пастыри, -- сказала Марта Стоник. Я, знаете, побаиваюсь Теологических выражений. Но пусть будут пастыри. Овцам прежде всего необходимы пастбища, водопои. Овчарни, а потом уже -- пастухи. Вы даете пастбища, вы -- необходимы. А мы-третий эшелон. -- О Господи! И это говорит психолог! -- Очень понимаю, -- с удовольствием согласился Хайдаров. -- Нисколько не спорю, все изложенное могло быть изложено в семнадцатом столетни. В девятнадцатом -- наверняка. Но каждый имеет право на собственные заблуждения, не правда ли? Я заблуждаюсь, и знаю это, и мало того -- буду упорствовать в своих заблуждениях до конца. -- Любопытно, -- сказала пассажирка. -- Да что вы, ничего любопытного,-- сказал Хайдаров. -- Моя основная цель -- быть адекватным моим обязанностям. Для этого я должен любить и почитать вас. И я стараюсь любить и почитать все вам принадлежащее, даже ваши профессии. Пассажирка щелкнула пальцами и засмеялась. В каюте было темновато, и она наклонилась, чтобы разобрать надпись на значке. -- "Николай Хайдаров", -- прочла она.-- Ладно. Можете называть меня Мартой. Это вы каждому пациенту рассказываете? Насчет любви и почитания? -- Каждой пациентке,-- протяжно сказал Хайдаров. -- Иногда подношу цветы. -- Простите,-- сказала Марта Стоник. -- Язык мой -- враг мой. О чем будем разговаривать? -- О пристрастиях. Почему все-таки вы завидуете нашей профессии? -- Власть. Кураторы для меня -- олицетворение власти. -- А, снова пастыри и овцы...-- сказал Хайдаров. Он не стал объяснять, что власть -- космического психолога в частности -- существует лишь тогда, когда есть две стороны. Готовая ее осуществить и готовая ее признать. Что в XXI веке немного найдется властолюбцев и почитателей власти, а поэтому они подозрительны для психолога, как люди, отступающие от нормы. Ему уже было ясно, что властная, резкая и самолюбивая женщина вряд ли могла быть "субъектом X". Скорее, оказавшись один на один с раненым, она бы голову сложила, но его бы вытащила из аварийного отсека, -- не только из человеколюбия и чувства долга. Ведь Шерна был огромный и здоровенный мужчина, а она -- маленькая и слабая. Вытащив его. Марта лучшим образом удовлетворила бы свое самолюбие. -- Вы возвращаетесь в свой Институт, на Луну? -- спросил он. -- Да. -- Скоро ли у вас отпуск? -- Я только что из отпуска. Но в чем дело, куратор? Вы лучше скажите прямо, что вас интересует. -- Пожалуйста. Где вы были в момент метеорной атаки? -- Ах, вот так... -- сказала пассажирка. -- Вы из Института космических психологов? Что за дело ИКП до метеорных атак и прочей прозы? -- Я говорю с вами от имени экипажа. -- Экипаж... Ах, вот так. Чем же интересуется экипаж: метеорной атакой, или мною? -- Вами. -- Тогда я отказываюсь говорить. -- Простите, -- смиренно проговорил Хайдаров. -- Я думал, вы знаете. Во время атаки смертельно ранен человек. -- Кто?! -- Филип Шерна. -- Какое несчастье,-- с едва скрытым облегчением пробормотала пассажирка. -- Теперь я понимаю. Он безнадежен? Хайдаров рассказал то, что знал: тело заморозили только через двенадцать минут после клинической, смерти, и в малой ракете-контейнере отправили на Землю. Смогут ли там оживить -- неизвестно. Судовой врач полагает, что шансов нет. -- Жаль его, -- сказала Марта. -- Я была едва знакома с ним. Мне говорили -- он выдающийся человек. Николай всмотрелся в ее лицо и перевел взгляд на шкалу акселерометра. Первые три, цифры -- 0, 11 -- ярко и неподвижно сияли в темноте окошечка. Корабль неслышимо плыл по Корабельной орбите, чуть вытянутому эллипсу, увешанному маяками -- по. темной дороге длиной в сто тридцать тысяч километров, которую он пробегай за двадцать четыре часа, оставаясь при этом как бы на месте, в зените западного побережья Африки, и если там сейчас была ночь и облака не застлали небо, то Люди, подняв глаза, могли Видеть яркую, медленно мигающую звезду,-- корабль вертелся вокруг центра тяжести, поддерживая ускорение с точностью до одной сотой земной силы тяготения, о чем и свидетельствовал акселерометр. Ноль одиннадцать и что-то еще -- четвертая и пятая цифры все время, менялись, особенно пятая, она в неистовой спешке стремилась сообщить о каждой десятитысячной доле "же", она отзывалась на каждый шаг вахтенного штурмана в третьем уровне рубки, на движение пневматического лифта, поднимающего из кладовой завтрак для пассажиров, и совсем, уже с безумной скоростью, так что цифры сливались в мерцающий голубой прямоугольник, пыталась успеть при включениях корректировочных двигателей. Глядя на акселерометр, Хайдаров спросил: -- Иными словами, Шерна вам не нравился? Она спокойно уточнила: -- Не понравился. Я видела его в кают-компании, счетом три раза. Или четыре. Редкий случай, -- сказал Хайдаров,-- Филипа все любили.. -- Именно, куратор. Поэтому он не понравился мне. Профессиональный обаятель, стрелок-без-промаха... Вас шокирует мой непочтительный тон? Хайдаров пожал плечами. Он и сам недолюбливал Филипа. Куратор должен быть обаятельным -- но в меру. Личность его должна быть концентрированной, как химикат. Без воды. Демонстрироваться могут лишь те качества, которые. повышают доверие к личности куратора. А Шерна был артистичен, шумлив -- душа общества -- и в нем было что-то мушкетерское или флибустьерское, каска и полускафандр сидели на нем, как широкополая шляпа и кафтан с кружевами. Он был пышен. Бедняга Филип, подумал Хайдаров. Я недолюбливал тебя, но твоя гибель оставит во мне зарубку. Ты был слишком красив и пышен, смерть не по тебе. -- То есть вам Шерна не показался замкнутым и надменным человеком? -- спросил он. -- Замкнутым -- ни в коем случае. Хотя... Он всегда был сам но себе. А в момент аварии я была в каюте Бориса Гольданского, своего коллеги с Деймоса... Еще один долой, остаются двое, подумал Хайдаров. Борис Гольданский -- в числе вызванных для беседам -- Послушайте, куратор. Что вы ищете в корабле? Искать надо в космосе.

Здесь Николай совершил поступок, для куратора непростительный. Он выкатил глаза и замер. Не потому, что его удивили слова Марты Стоник. Просто он понял, что остаются отнюдь не двое. Остаются все пятнадцать пассажиров, потому что Оккам "обегающий компьютер". Он непрерывно переключается с объекта на объект. Например, членов экипажа он обегает с интервалом в пять секунд, а пассажиров -- с интервалом в сорок -- шестьдесят секунд, смотря по ситуации в корабле. В интервалах люди не контролируются. Значит, любой пассажир четвертого уровня имел целую минуту, чтобы подняться в кают-компанию, попасть в аварию вместе с Шерной, и бросить его. "Ай-ай-ай... прокряхтел про себя Хайдаров. -- Все-таки пятнадцать человек..." -- и увидел, что на лице пассажирки появляется изумление. -- Виноват, поперхнулся, -- бодро солгал он. -- Виноват. Кого надо искать в космосе?. Она подняла левую бровь. Это у нее великолепно получалось. -- Так уж сразу и "кого",--сказала она, глядя на оружейный шкаф. -- Установили, что пробило обшивку? -- Внесистемный метеорит, -- сказал Хайдаров. Стоник презрительно фыркнула. -- Извините, я профан, -- сказал Хайдаров. -- Мне было сказано мельком: внесистемный метеорит. Стоник буравила его огненными левантийскими глазами. -- Вы гуманитарий, с вас взятки гладки. Но экипаж! Специалисты -- "Голубая лента", кажется? Рекордсмены! Интересно, что у них на уме... -- Экипаж считается одним из лучших в Межплатрансе, -- корректно заметил Хайдаров. Од определенно не завидовал тем, кому приходится работать с доктором Стоник. Она снова сменила тон: -- Я знаю, я несправедливый человек. Но оставим это. Куратор, метеорит не подпадает под стандартную классификацию! Будь у кураторов профессиональный девиз, он звучал бы кратко "Выслушай!". Хайдаров спросил: -- В чем же? -- Во всем, кроме скорости. Любая скорость свыше стольких-то километров в секунду считается внесистемной, что, я надеюсь, известно даже кураторам. Хайдаров скромно поклонился, Стоник подозрительно спросила: -- У вас есть вторая специальность? -- Инженерная математика. -- О-а! Тогда вы поймете. Скорость у него была какаято чудовищная -- почему и не подействовала метеорная защита. Не меньше двухсот километров в секунду. Слушайте дальше: входное отверстие в броне имело восемь миллиметров в диаметре. Вам ясно? -- Очевидно, метеорит был пяти-шести миллиметров в поперечнике, так я понимаю? -- Не больше пяти. Но метеорит обычной формы, шарообразной в первом приближении, весил бы при диаметре пять всего один грамм. И при любой, повторяю, при любой скорости, сгорел бы в наружной броне. А этот прошел внутрь, и сгорел в третьем слое, понимаете? Я проделала расчеты. Так называемый метеорит был стержнем, предпочтительно из карбида вольфрама или чистого вольфрама, диаметром четырнадцать миллиметров и длиной около сотни. Он весил двадцать-тридцать граммов! -- Ого, -- пробормотал Хайдаров.-- Космический снаряд... -- То-то и оно. Скорее всего у вас сурдокамерная болезнь. доктор Стоник, думал Хайдаров. Да-с. Властолюбие, мерещатся пришельцы... Бывает. Куда чаще, чем принято думать. Но не с сотрудниками Луны-Северной, это во-первых, ибо там перманентный психологический контроль, как на Земле. Хотя -- месяц она провела на Деймосе, плюс сорок дней одиночества в каюте -- психоз мог и объявиться... Трехкратная смена кураторов... С другой стороны -- откровенна и почти адекватна... Во всяком случае, надо поговорить с Жерменом. Он спросил: -- Доктор Стоник, почему бы вам не обратиться к первому инженеру? Ваша информация ему интересней, чем мне. Пассажирка энергично отмахнулась: -- Нет-нет-нет! Догадаются сами-- их счастье. Не догадаются -- приоритет останется за ИСЖО. Воображаю, Такэда удивится, когда мы явимся на ремонтнике и вырежем место пробоя... -- Следовательно, я должен молчать? -- Рассчитываю на вашу профессиональную скромность. -- Мера за меру, -- сказал Хайдаров. -- Когда я начал говорить о гибели Шерны, вы испугались за кого-то другого. 3а кого? Она вскинула голову. Хайдаров мигал с самым простодушным видом. Она вдруг щелкнула пальцами: -- Ладно. Мне померещилось, что... Нет. Ничего мне не мерещилось. -- Мне очень, очень важно -- знать, -- мягко сказал Хайдаров. Марта пожала плечами. Лицо ее опять стало оливковым, мрачным. Встала, шагнула через комингс и проговорила, не оборачиваясь: -- Проклятый рейс... Когда дверь закрылась, Хайдаров поднялся и бормоча. покряхтывая, обследовал оружейный шкафчик. Снаружи -- ничего... Внутри -- обычный комплект: газовый и пулевой Пистолеты и пресловутый "ВК" -- ракетный карабин, одним нарядом которого можно свалить трех слонов. Насколько Хайдаров знал, этим оружием воспользовались лишь однажды при обстоятельствах смутных и малопонятных -- из тех случаев, которые стараются поскорее забыть, или притвориться, что их не было. Он захлопнул шкафчик. Растерянно мигая, осмотрел еще раз -- снаружи. Ровным счетом ничего... Ну, блестит. Ну, одна плоскость оранжевая, другая, над изголовьем койки -- белая. Тем не менее. Хайдаров знал, что Марта Стоник неспроста буравила шкаф своими очами. И право же, не потому, что он принадлежит Уиму. Скорее бы она смотрела на ящик с постельным бельем, или на клавишу бортжурнала. Он постоял еще, покидал на ладони универсальный ключ -- презент Уима. Вызвал следующего. Предположим, что Стоник смотрела на оранжевое просто так. Любит оранжевый цвет. Предположим... А самоубийства она не задумала. уж простите. Не такой человек Марта Стоник... Вызову директора и откажусь, -- злобно подумал Хайдаров. -- так нельзя работать в двадцать первом веке. В сущности, сейчас уже поздно. Поздно. Космическое курирование все чаще осекается. Легко работать на Земле.. Там непрерывный контроль, психики. Там, есть куда убежать, от любовного безумия, сменив обстановку, профессию,--любое. На Земле есть свобода выбора, В космосе нет. Предмет любви или ненависти всегда рядом. Или недоступен. В одном случае от него нельзя уйти, в другом -- недоступен. что, одно и то же. Вынужденная фиксация эмоций. Да если бы только фиксация. Самых отважных, активных, неукротимых выбрасывает Земля в великую пустоту, как семь веков назад выбрасывала их за мыс Нун, за тропик Рака. Отвага -- сестра жесткости. Жажда перемен. дух исследования -- другое название неистовости чувств,. Они активны: жестки, неистовы, современные конкистадоры в синтетических латах, они бешено стремятся к переменам, а мы" выпуская их в пространство, взнуздываем такой дисциплиной, которая це снилась конкистадорам Кортеса, носильщикам Стенли, казакам Пржевальского. На каждого космонавта приходится по нескольку тысяч больших и малых машин, миллионы, деталей -- неверных и ненадежных, работающих на грани возможного. Поэтому люди должны быть абсолютно надежны, как будто они не сострят тоже из миллионов деталей. Люди не должны отказывать, не имеют права поступать непредсказуемо, как будто люди -- не специальные машины для непредсказуемого поведения. Мы взнуздываем их уставами, сводами, инструкциями, затягиваем их в дисциплину, как в перегрузочный корсет, а затем начинаем их жалеть и размахивать перед ними транквилизирующими снадобьями... Да как было этой --несчастной Марте не влюбиться в Гранта. когда он сорок дней перед ее глазами, опустошенными; черным небом Луны и Деймоса? Что было делать ей, когда у меня защемило сердце при виде командира Уима, -- как он он ходит, откинув торс, не шевеля громадными своими плечами, а руки н ноги движутся плавно и свободно, и где-то гремят неведомые там-тамы? И что я знаю о командире Уиме, какие дьяволы терзают его в трехмесячных рейсах, плюс месяц межполетных подготовок? Кроме сводов и уставов есть неписаные правила, которые ставят командира высоко над страстями, но что ему делать, если он неистов -- а он должен быть неистовым, иначе он не стал бы космонавтом и командиром -- что делать ему? Ждать отпуска? Он и так ждет. Ложась спать, он ждет, что его разбудит сигнал тревоги. Миллион деталей, составляющих вместе "Остров Мадагаскар" ежесекундно угрожают ему неповиновением, а он -- ждет. Я не люблю сомневаться в людях, подумал Хайдаров, но... "Я сомневаюсь, следовательно я мыслю". Еще один девиз кураторов, будь оно проклято, я должен предположить, что командир. Уим взглянул в левантинские глаза Марты Стоник, хоть это и запрещено неписаными уставами... Однако, где же очередной пассажир? -- спохватился он. В ту же секунду смолкло пение радиомаяка и голос Жермена, не слишком приятный в натуре и вовсе уж гадкий в трансляции, прохрипел: -- Никола, срочно трубку! Бегом! Хайдаров вскочил. Почему-то он решил, что все уже разъяснилось,-- правонарушитель объявился, и можно вернуться к Инге и к "Белкам в колесе", но выскочив в кают компанию, он услышал характерную вибрацию, пение просыпающегося корабля. Медленно угасал экран земного видео, два-три пассажира, стоящие перед ним, тревожно переглядывались. Та-ак, подумал Хайдаров. Распахнув рубочную дверь, он увидел обоих пилотов, Краснова и Жермена, на рабочих местах, в алых наушниках индивидуальной, связи с компьютером. Так... И спины у них были чересчур прямые -- ох, как знал Хайдаров эту привычно-гордую осанку пилотов... Командир сидел в своем кресле -- посреди рубки -- сутулил широченные плечи. Его спокойная и свободная поза тоже была многозначительна -- своей нарочитостью. Динамик тихо репетовал пассажирское оповещение: "Угроза метеоритной атаки, всем к моменту ноль от пятидесяти быть в амортизаторах! Отсчет. Пять-десят... Сорок-девять..." -- Займешь каюту Шерпы? -- спросил командир. -- Есть, -- сказал Хайдаров. -- Это не приказ. Можешь в моей. -- Я бы остался здесь, -- сказал Хайдаров. -- Разреши взять скафандр Шерны и вернуться. -- Со-рок, -- отсчитал Оккам. -- Не разрешаю, -- сказал Уим. -- Есть. Номер каюты? -- Седьмая, -- командир отсалютовал Хайдарову, двинул рычаг кресла и оно, шипя, развалилось в перегрузочное положение. В пассажирском модуле голос машины гремел, как голос рока. От комингса рубки Хайдаров нырнул в пассажирский ствол "А", и понесся, держась за поручень -- мелькнул коридор второго уровня, ноги ударились в мягкий потолок первого, но уже не было пола и потолка, корабль остановил вращение. Слева от Хайдарова светилась перевернутая семерка. Седьмая каюта. А справа выскочил прыжком.как огромный мяч, диетолог Савельев -- остановился, блеснул глазками. Он же в тринадцатой, подумал Хайдаров, втягиваясь в каюту. Быстро огляделся -- личные вещи Шерны убраны. По-видимому, корабль ориентировали перед маневром. -- Хайдарова то прижимало к амортизатору? то норовило бросить на скафандр, укоризненно покачивающий пустым шлемом. "Десять!" -- предупредил Оккам. вот и амортизатор надувается, наползает на тело, -- такое привычное, но всегда странное ощущение -- локти сами собой приподнимаются, отжимаемые нагрудными пневматиками. "Два!" Николай поднял руки, дернул рукоятки колпака, и тот мягко, готовно ухнул на койку, так что скафандр очутился в полуметре от человека. Оккам заботливо спросил: "Пассажир семь, проверка связи, ответь, пожалуйста!". "Седьмой Оккаму, порядок..." -- прохрипел Хайдаров. Крепко давило по оси икс, то есть от груди к спине, и по этой своей мысли, что "ускорение по оси икс"; а не просто "на грудь", Хайдаров понял, что ускорение больше трех. Скорее всего -- четыре с десятыми. Корабль уходил с орбиты со всей возможной поспешностью. Любопытно, куда мы жмем, подумал Николай. На ближнюю к Земле орбиту, чтобы уйти на ту сторону," загородиться планетой от метеоритов? Он лежал с закрытыми глазами, стараясь не сосредоточиваться на своих ощущениях. Представлял себе, как несется корабль -- боком, опустив нос к Земле, изрыгая кормою бесцветное пламя, и по всему корпусу перебегают, как синие змейки, тлеющие разряды. Откуда вот взялись эти бесконечные метеориты... Вроде бы не сезон. Первый пришел три часа назад, то есть градусах в пятидесяти отсюда. Поток? Похоже на поток. Тем более не сезон. А как лихо Марта Стоник придумала насчет "космической пули" -- на что только не пойдет влюбленный, чтобы привлечь к себе внимание! Космос. Чего он только не вытворяет с людьми. На Земле такая женщина, как Марта, не влюбилась бы в Уима. Проблема просто не возникла бы. Там все просто -- перманентный психологический контроль: у каждого свой канал связи с машиной-контролером, и любой сильный импульс мгновенно фиксируется. У Марты был, наверно, свсрхсильный, когда она знакомилась с Уимом. Для первой встречи с пассажирами командир надевает парадную каскетку, белую с золотом -- нелепость, в сущности. Дикарство, но пассажирам нравится. Да, сверхсильный импульс, сигнал опасной потери равновесия, плюс, несомненно, ощущение боязни и неуверенности в себе. На Земле ГСПК ответила бы транквилизирующим* воздействием, импульс был бы подавлен, еще не пройдя в сознание, и ничего бы не осталось, кроме легкой неприязни при следующей встрече Марты с объектом, то есть с Грантом Уимом. Лихая штука, эта ГСПК, "Глобальная система психического кондиционирования". Величайшее творение человечества, как мы старательно внушаем себе и окружающим... Эх, ты, скептик, поддел себя Николай. Такому скепсису цена грош. Люди-то счастливы. Поди теперь отыщи настоящего, добротного сумасшедшего -- для демонстраций студентам приходится пускать видеозаписи... Экая привычка к бесплодным умствованиям! ГСПК -- факт действительности, столь же значимый, как научно-промышленный комплекс планеты. Бессмысленно теперь рассуждать о негативных сторонах психического кондиционирования -- без * Транквилизация -- успокаивающее воздействие на психику. него уже нельзя обойтись. Без него все развалится. Три поколения выросли в перине душевного комфорта. Импульсы страха, неуверенности в себе, запретных влечений, агрессивности -- подавляются. Побуждается творческая активность, тонко компенсируется недостаток отрицательных эмоций: страха, неуверенности в себе и прочего... ... И все. прекрасно, подхватил Николай Хайдаров. Я сам толковал об этом тысячу раз или чуть побольше, и в это верю -- да-да, верю, и сознательно применяю этот гнусный теологический оборот, потому что знать я не могу, и никто не может, потому что знание невозможно без эксперимента. А чтобы проверить, полезна ли ГСПК, надо одну половину человечества изолировать от другой этак лет на двадцать. И в одной половине применять кондиционирование, а вторую оставить жить, как трава растет и сравнивать количество самоубийств, психических расстройств, количество язвенников и гипертоников, и еще разводов, несчастных случаев на дорогах и бог знает чего. Это невозможно, и не только из-за того, что никто не пойдет на эксперимент с четырьмя миллиардами человек. Даже не потому, что взамен одного человечества мы получим два и неизвестно, к каким конфликтам это приведет. Просто эксперимент не будет чистым -- ГСПК уже есть, это, повторяю, капитальнейший факт действительности и его нельзя изъять из действительности. Может быть, нам лучше жилось бы и без водопровода и канализации -- если бы мы не знали о таковых. Но попробуйте сегодня выключить водопровод! Ох, не пожелаем мы умываться в канаве... А заставь нас, -- вот тут количество самоубийств и возрастет в эн раз. Однако мы ускоряемся и ускоряемся -- куда же мы это? Словно удираем. Не от чего-то, а от кого-то. Космические снаряды -- эк загнула! Однако минут пять уже давит... В амортизаторе, как известно, чувство времени нарушается. Он покашлял, прочищая горло, и позвал: -- Оккам, я Николай. Соедини с рубкой, видео, -- и вдвинул экран между собой и пустым лицом скафандра. Сейчас же он увидел командира. Грант Уим смотрел куда-то, подняв голову, выставив подбородок. Рот его был по-старушечьи поджат. Он покосился на Хайдарова и опять уставился вперед и вверх. Буркнул: -- Как ты там, куратор? -- Спасибо, командир, -- сказал Хайдаров. -- Что происходит? Командир смотрел не вперед, а назад, на кормовой сектор внешнего обзора, -- за его затылком маячили стойки штурманского пульта, "условного носа" рубки. -- Происходит, происходит... -- невнятно проговорил Уим. Звонко, резко спросил: -- Дистанция? -- Уменьшается, командир, -- ответил голос Краснова. -- Рабочее тело? -- Главные баки в нуле. Досасываем припуск. Такэда, понял Хайдаров. Ну и жаргон у инженеров, вяло подумал он: еще чувствуя себя лицом безответственным -- пассажиром, покойно лежащим в амортизаторе. Ну и жаргон... И вдруг он понял, и словно выпрыгнул туда в рубку: "Дистанция уменьшается"! За нами гонятся? Кто-то-а-нечто-то? Не может быть. Не может быть. Это же только говорится, что в космосе может случиться все. Он был изумлен, как никогда в жизни, но еще не верил своему изумлению. Казалось, он чего-то не понял. Не отрывая глаз от кормового экрана, командир распорядился: -- Двигателям -- стоп. Оккам! Ось кормы держать на неизвестном объекте... Экипаж! Пассажиры! Состояние номер один! Неизвестный объект?! Хайдаров прямо-таки чувствовал, что у него отвисает челюсть -- от изумления -- и в то же время как автомат, отбросив экран видео, впрыгнул в скафандр: башмаки, перчатки, шлем, застежка, готово -- он повис внутри капсулы, Ага, невесомость... Он поспешно перевернулся и лег на место, приняв положение, предписанное пассажиру состоянием номер один. И немедля вернул экран на место. -- Оккам, панораму! Рубку! В рубке была суета -- Жермен и Уим еще влезали в скафандры. Краснов неподвижно сидел в своем левом кресле, уже одетый в скафандр, с номером. Хайдарова это поразило -- экипаж "Мадагаскара" был верен уставу буквально до конца. На дисках скафандров зажглись личные номера: Уим -- первый, Краснов -- второй, Жермен -- четвертый. Краснов развернул кресло и уставился туда же, куда и Уим. Жермен сидел спиной к ним, держа растопыренные пальцы на пульте. -- Оккам, кормовой экран! -- вскрикнул Хайдаров, и онемел. Он увидел Что-то. Сквозь ситаллит шлема, на маленьком мутном экранчике он увидел кормовой экран рубки, а на нем нечто закрывающее Солнце. Будь оно чуть левее, Николай бы не понял, что "неизвестный объект" закрывает Солнце, но сейчас он мог видеть несколько протуберанцев: левый сегмент короны, выбивающийся словно из-под черного одеяла. Голос командира спросил: -- Киоси! Параметры объекта? -- Все по-прежнему. Полностью непрозрачен. -- Гравитация? -- Нет гравитации, -- сказал Такэда, и, помедлив, уточнил: -- В пределах чувствительности приборов. Хайдаров так шумно перевел дыхание, что зачесалось в ушах. Объект непрозрачен по всему спектру, и не имеет массы! -- Попробуем большой лазер? -- спросил Краснов. -- Нет. Для этого надо разворачиваться носом... Оккам! Время до столкновения? -- Командир, двести семьдесят, тире триста двадцать секунд. Николай слышал, как командир вздохнул, легонько кашлянул и проговорил: -- Товарищи, ваше мнение. Делаем еще попытку уйти? -- Уйти? -- отозвался кто-то. -- Нет. Хватит. Хватит. -- Мы пройдем насквозь, -- пробасил Албакай. -- У него нет массы, Грант. У нас -- десятая степень, скорости почти одинаковы. Он говорил о массе "Мадагаскара", измеряя ее привычно -- в граммах. Десятая степень соответствует десяткам тысяч тонн. -- Киоси? -- Рабочего тела едва хватит на торможение, Грант, -- неторопливо сказал Такэда. -- Куда нас занесет, если добавить скорости?.. Кто нас будет вытаскивать? -- Так, согласен, -- проговорил Уим. -- Земля! Вы это слышали? Пауза. Затем встревоженный голос: -- "Мадагаскар", мы вас слышим. Вот куда, значит, нас унесло, подумал Николай. Пауза была в три-четыре секунды, мы у орбиты Луны... -- Земля? Вы по-прежнему не фиксируете объект? Снова пауза, и ответ: -- "Мадагаскар", объект не фиксируем. Повторяю: не фиксируем. Нет. Рекомендуем ударить плазмой. "Мадагаскар"! Берем ваши пеленги. С Луны стартует "Отважный", через со... -- Я Такэда -- нет связи с базой. -- Я Бутенко. Пассажиры лежат по состоянию номер один. -- Я Оккам. Двести десять секунд до столкновения. -- Оккам, экипаж! Реактор -- на экстремальный режим. Задача: неизвестный объект атаковать термически, на дистанции максимального поражения. Ускорение по оси "жеикс" -- до восьми, по оси "же-зет" -- до четырех. Оккам! Начать разворот после появления горячего пятна на поверхности объекта. Оккам! Такэда и Жермен должны видеть. Кормовой экран был черным сплошь. Хайдаров отметил момент, когда "черное одеяло" закрыло последний солнечный факел, и убрал экран видео -- под восьмикратным ускорением он рухнет на шлем. Закрыл глаза, соображая ориентировку корабля. Куда направлена ось "зет", так называемая килевая?.. Если Альфа Центавра на левом экране, а Солнце на кормовом... Земля как будто была видна на носовом нижнем экране, "под килем", то есть разворот на "зет" будет в направлении Земли. Расходуя остатки рабочего тела на термическую атаку, командир хотел заодно повернуть корабль к базе. Ведь "Мадагаскар" все еще стремительно уходил от Земли, а ресурс рабочего тела кончился. Оставался резерв. Оставалась надежда на помощь. Ремонтный корабль "Отважный" теоретически догонит в космосе кого угодно. Он ходит без экипажа, под ИРД -- ядерным двигателем -- под кормовой плитой рвутся. водородные бомбы... Тридцать "же"... Если вовремя стартует -- догонит. Но заранее никто не знает, вовремя, или нет... Черт побери, о какой чепухе я думаю. Сейчас атака. Я никакой физик. Что за штука нас преследует, как ты думаешь, Николай Хайдаров, никакой физик? Непрозрачна -- значит, металл. Облако металлической пыли, закрывшее Солнце. Оно гигантское и должно иметь зверскую массу. Где же она? Разве что гравиметры отказали. Эх, не отказали они, ты уж не обольщайся, дружище Николай. Космос приоткрыл нам свою шкатулку с сюрпризами. По-моему, три минуты давно прошли. Как тянется время, когда ждешь в амортизаторе! "Остров Мадагаскар" дернулся и запел, повышая топ, как гигантский серебряный свисток. Стены каюты прыгнули вверх, это Хайдаров провалился в подушки, вдавливаемый подошвой ускорения, как камешек в горячий асфальт, и сейчас же прокатилась волна вибрации, настолько мощная, что лязгнули зубы и все тело зачесалось. Десять, пятнадцать, двадцать секунд завывал свисток. Продолжая отсчитывать время, Хайдаров приподнимал кисть руки, -- определял ее тяжесть -- ускорение восемь, восемь, еще раз -- восемь... А поворота все не было. "Мадагаскар" уносился куда-то к созвездию Дракона, набирая каждую секунду скорость в восемьдесят метров в секунду. Это продолжалось отчаянно долго. Наконец, динамик прохрипел: "Двигателям -- стоп..." и наступила тишина.

Командир Уим висел посреди рубки. Шлем плавал за его спиной, лицо сливалось с экранами -- свет был погашен. Желтые огни холостого хода отражались в изогнутых, слепых, черных стеклах. Черно было в рубке. Слабый свет стекал из открытого люка второго яруса, доносились шаги и голоса. Когда Хайдаров вошел, командир кошачьим движением извернулся, поймал спинку кресла, сел. -- А, куратор! Прошу. Хайдаров подошел к нему. Снял шлем. Было очень неудобно ходить на присосках. -- Почему выключен обзор? -- Эта штука проглотила "Мадагаскар", -- сказал Уим. -- Ладно, -- сказал Хайдаров. -- Давненько не посылали меня с ведром за тремя литрами вакуума... Серьезно -- что? -- Я сказал. В телескопе то же самое, -- монотонно ответил Уим. -- Промыли объективы. Меняли защитные стекла. То же самое. Мышь в кулаке. -- А плазма? Вы жгли это плазмой, и что? -- Ничего. Он погасил мне плазму. Мои гигаватты уходили в него, не оставляя следа. Нелепая напыщенность этой фразы заставила Хайдарова поверить. Несколько секунд он ощущал смертное отчаяние. Покачиваясь на магнитных подошвах, как аэростат, он выпихивал из себя отчаяние. Ну, давай же. Чем скорей ты справишься, тем лучше. Ну! Мелькнуло лицо Инге. Ох, это. лицо, подвижное в самые недвижные секунды. Не хочу умирать. Хочу видеть лицо Инге и вдыхать его нежную прелесть. Скрипнул компенсационный корсет скафандра. Кажется, прошло. Ты -- неистовый трус, дружище Хайдаров. Неимоверный трус. А ну, сглотни -- право, ты делаешь успехи. Можешь сглотнуть... Он прицепил шлем к спинке кресла, улыбнулся Уиму, и что-то спросил. Или что-то успокоительное сказал, а Уим что-то ответил. Сейчас важны были не слова -- тон, тембр, поворот головы. Скверный пафос звучал в голосе Гранта Уима. Демонстративно звучал. Битый лед пополам с битым стеклом. -- Грант! Прикажи, чтобы сюда не входили... -- Нет. -- Да. -- Хайдаров наклонился к пульту. -- Сядь спиною ко мне. Я приказываю, Уим! Наспех надетый "эльф" давил на горло. О господи, подумал 'Хайдаров, сейчас Оккам и откажется выдать кривые Гранта Уима. Но знакомый рисунок послушно вычертился на мониторе Оккама. Грант Уим сверкнул зубами, изображая улыбку. -- Ладно, куратор. У меня все в порядке. -- Послушайте, Грант, вы же знаете, что отказ от помощи куратора уже говорит о неблагополучии? -- Я не мальчик, -- отрезал Уим, -- извините меня -- дела... Такэда! Интерком не ответил. Командир растерянно посмотрел на Хайдарова, и тот понял -- можно. -- Грант, вы хотите спать. Вы очень хотите спать. Под веками -- песок. Глаза закрываются, закрываются... Вам становится хорошо и прохладно, -- говорил он размеренно. -- Хотите спать. Глаза закрываются. Вы спите. Спите. Спите... Командир Уим честно спал. Хайдаров закатал левый рукав его скафандра, всадил иглу, сдавил шприц-ампулу. Так... Теперь -- внимание к деталям... Опустить рукав и будить, либо играть в открытую? В открытую -- всегда лучше. Это -- первое. Второе: Грант хотел, чтобы я его переборол. Хотел, правда, бессознательно -- но дал себя загипнотизировать в две минуты. То есть сотрудничал... -- Грант. Проснитесь. -- проговорил он. Командир пошевелился, и в тот же момент Хайдарова буквально повернуло -- ему показалось, что на экране появилась звезда. Нет... Под потолком вспыхнула и сейчас же погасла "пчелка" -- оранжевая сигнальная лампа, соединенная с объективом корабельного компьютера. Машина наблюдала за ними. По-видимому, не хотела, чтобы они это замечали... Уим проговорил: -- Так, Я в порядке. Благодарю, Никола. -- Ты еще не в порядке, -- сказал Хайдаров. -- Слушай. Твоей вины здесь нет. -- Куратор, вы теряете чувство меры, -- холодно сказал Уим. -- Очень может быть. Но что я знаю, то я знаю. Пассажиров не высадил -- верно, и за это будешь держать ответ. А в другом ты не виноват. -- Ты про Шерну? -- Боже мой, конечно -- нет... Уим пронзительно взглянул на него. Растер локоть, отвернул рукав. -- Так. Спасибо. У тебя все? Такэда! Прошу сюда! Сейчас же всхлипнул люк, сверху вплыл Такэда -- отсалютовал шлемом Хайдарову, прыгнул к пульту и несколько секунд висел в позе ныряльщика, рассматривающего дно. Проговорил: -- Блокада по всем статьям. Гравиметры, жироскопы, все диапазоны частот, корпускулярные датчики, микрометеорные датчики. Глухо. Командир сухо перебил: -- Собирай экипаж. Десять минут обмена мнениями. В рубку вплывали один за другим, как глубоководные рыбы в темный грот, серебряные скафандры с красными номерными дисками. Отблескивая серебряным и алым в столбе света, падающего сверху, они ловко переворачивались, откидывали кресла, садились. Жермен тут же ухватил Хайдарова за нагрудник скафандра и начал информировать. С тысячью подробностей. Хайдаров покорно кивал, округлял глаза, поднимал брови. Не слушал. Минуту назад он фактически кончил следствие. Силлогизмы выплывали один за другим, как номерные диски на скафандрах, и рассаживались по местам. В тысячный, наверно, раз Хайдаров удивлялся непостижимой механике мозга -- самые каверзные построения свершаются в наиболее неподходящие минуты. Теперь ему было непонятно, как такая простая задача могла казаться неразрешимой -- боже ты мой, Шерна ведь был куратор! Он усмехнулся про себя и услышал слова Марселя: -- ... Форменным образом! Я сразу сказал: у пего нет массы -- он поворачивал мгновенно, под углом к прежнему курсу! -- То есть как под углом? -- очнулся Хайдаров. -- О! Именно! Показать? Оккам, проекцию маршрута НО на орбитальную плоскость! На экран! На большом навигационном экране вычертилась немыслимая кривая, вернее, ломаная линия -- зеленая, яркая. Безупречно сфокусированная, немыслимая. В космосе невозможно просто повернуть, как поворачивает пешеход или биллиардный шар, оттолкнувшийся от борта. Для такого поворота необходимо остановиться, но в космосе нельзя остановиться мгновенно, а любой безостановочный поворот идет по плавной кривой, имеющей радиус тем больший, чем выше скорость. Это азбучная истина. Воплощение столпа столпов -- законов сохранения массы-энергии и импульса. А неизвестный объект,. НО, поворачивал под углом, чисто и четко, нисколько не притормаживая -- это было видно по толщине линий на экране. Толщина показывала скорость относительно Солнца. Так вот, линия на навигационном экране объективно свидетельствовала, что НО увеличивал скорость в погоне за "Мадагаскаром", а при маневрах поворачивал без радиусов. Оккам показал и маршрутную проекцию лайнера -- бледной линией, так что Хайдаров мог видеть всю картину. Вот "Мадагаскар" начал схождение с кольцевой орбиты, а НО, идущий к ней по касательной, ломает курс и бросается следом. Оба увеличивают скорость. Вот место, где "Мадагаскар" дал восемь "же", одновременно повернув градусов на пятнадцать, и НО немедля поворачивает и жмет вдогонку, срезая угол. Срезая угол, представляете? Значит, гравиметры не врали, показывая, что НО лишен массы -- лишь такой объект может поворачивать под углом. Следовательно, и сейчас они не врут, хотя показывают чепуху -- что НО экранирует "Мадагаскар" от земной и солнечной массы. Чепуху, ибо ничто в известной нам части Вселенной не экранирует силу притяжения -- ничто, а тем более не объекты, лишенные массы! Да, вот так... Неудивительно, что все -- Жермен, Албакай, Такэда, Бутенко, Краснов и сам Уим -- снова, в который, наверно, уже раз, принялись разглядывать две линии, яркую и бледную, слившиеся в одну там, где НО догнал корабль и был атакован кинжальным ударом плазмы. -- Здесь он прыгнул, -- проговорил Жермен над ухом Хайдарова. -- Прыгнул, как тигр, и схватил нас. Дал нам поработать плазмой, облизнулся и оп-ля! Он питается энергией, -- Жермен пренебрежительно махнул рукой. -- Элементарно, коллега, -- он питается энергией, это говорю я, Марсель Жермен! Космический тигр, пожирающий плазму. Оп-ля! Он шел к нам. Он хотел посмотреть на нас вблизи, но мы включили двигатели, и он погнался за добычей, вот и все. Остальные молчали, и каждый молчал по-своему. Раньше Хайдаров ощущал экипаж "Мадагаскара", как плотную пирамидальную группу -- несомненно, с Грантом Уимом в вершине. Сейчас он видел сетку, вроде эйлеровских графов, разложенную па плоскости. Прозрение не отпускало Хайдарова Сейчас он мог бы точно и подробно описать химизм собственного мозга, перечислить все вещества, притекающие к гипоталамусу по воротной системе, и разложить по полочкам все сигналы гипоталамуса, передаваемые мозгу и так далее. Но важней и потому интересней было просмотреть отношения внутри экипажа. И он просмотрел и увидел, что причин для беспокойства нет, люди отлично держат форму, а новая структура отношений вызвана ситуацией, в которой штурманам Уиму и Краснову нечего делать -- из объятий "космического тигра" корабль могут вырвать только инженеры. Сейчас кораблем командовал Такэда. "Что же -- спасибо Уиму, подобрал стойких ребят в экипаж", подумал Хайдаров и потихоньку переместился к шкафчику с канцелярией. Командир сейчас же оказался рядом. -- Пассажирский список, -- прошептал Хайдаров. Командир достал журнал и сразу, открыл в нужном месте. Ясно, Грант. Посидел ты над списком, поразмышлял... Но Хайдарова интересовал только четвертый уровень. Точнее -- люди с Деймоса. Еще точнее... Такэда говорил: -- Два-три человека мы в состоянии привлечь. Прежде всего Сперантова... -- Сперантов -- величина, -- сказал Уим. -- Затем -- Стоник, -- продолжал Такэда. -- Я помню ее докторскую работу. Мыслящий физик... Хайдаров напомнил: -- Может быть, Юнссона? Кажется, он тоже физик? -- Правильно, -- сказал Краснов. -- И пилот-виртуоз. Давайте Юнссона, с ним не соскучишься. -- Нет, -- резко отозвался Бутенко. -- Друг Шерпы, Я против. -- Я забыл, простите, -- сказал Хайдаров. -- Что за нежности, -- сказал Уим. -- О Шерне мы так и так не разговариваем. Юнссон -- не школьница. -- Больше нет физиков? -- спросил Такэда. -- Нестоющие, -- сказал Бутенко. -- Тогда все. Марсель, поднимай этих троих, -- распорядился Такэда. -- Мы готовим большой лазер и зонды. Грант, установишь зонды? -- Есть -- установить зонды, -- сказал Уим. -- Забортные пробы взять вторично? -- спросил Краснов. Такэда что-то ответил. Сейчас придет Стоник, подумал Хайдаров. Со своим космическим снарядом. Но первым явился Юнссон. "Э-хой, на палубе! Кому тут нужен черный пират, сын греха, божий бич полуденных морей?" Он со свистом пронесся над полом, покрикивая: "Привет, кэп! Привет, Левушка! Ого, кто же это, никак Хайдаров!" Он отлично говорил по-русски и любил этим щеголять. Такэду он похлопал по спине. Уима -- по колену. Всеобщий любимец, удивительно даже, как он мог дружить с Шерной, и стиль у них один... -- А эт-та что?! -- Юнссон повис перед навигационным экраном. -- Угадай, о сын греха, -- сказал Такэда. Хайдаров посматривал на них, пропуская через пальцы ленту бортжурнала. Команда держалась отлично, просто великолепно --ни смятения, ни торопливости. Юнссон -- высокий, тонкий в кости, был похож на Гранта Уима. Такое же, несколько ленивое изящество, тонкая талия, огромные плечи. Стоник поздоровалась сдержанно. Албакаю улыбнулась и помахала рукой -- он, бедолага, опять сидел один в инженерном отсеке. Уим поднялся, постоял несколько растерянно. Хайдаров смотрел, как он в задумчивости оторвался от пола -- висел наклонно, как падающая башня, держась коричневой рукой за подбородок, с шлемом, витающим над головой, как нимб. Тем временем в рубке возник Сперантов, известный специалист по магнитогидродинамике -- среднего роста, стандартной наружности, с какой-то особенно стандартной прической. Эге, подумал Хайдаров, тебе и не требуется ничего нестандартного при таких глазах... Такие патологически внимательные глаза бывают только у талантливых людей и у душевнобольных. У людей, носящих свою вселенную в мозгу. -- Киоси, введи товарищей в события. Я готовлю зонды, -- сказал Грант Уим. -- Помочь? -- спросил Хайдаров. Вдвоем они поднялись в кладовую, распаковали ракетные зонды и спустили их на грузовом лифте к шлюзу. Цилиндрические радиоуправляемые ракетки были достаточно массивны, килограммов по пятьдесят, и даже в невесомости требовали внимательного обращения. "Мадагаскар" не был исследовательским кораблем, зонды не числились в его инвентаре, -- по крайней мере так полагал Хайдаров. Помогая Уиму устанавливать переносную катапульту, он спросил, откуда на борту зонды. -- О-а, происки Киоси Такэды,-- улыбнулся Уим. -- Я разрешил принять их на борт вместо запасного холодильного агрегата. Хайдаров удивленно посмотрел на него. -- В конце концов, первый инженер -- он, не я, -- доверительно сказал Уим. -- Он же и первый физик, ему лучше знать, чем инженер может поступиться для физика... -- Странно, Грант. За глаза я был о тебе другого мнения. -- Служака, уставная крыса, а? Все из-за "Голубых лент", куратор... Взяли... Не поспешничай... Они заложили в катапульту все три зонда, Уим придирчиво осмотрел проводку запальных устройств. Отряхнул руки. -- Я чистюля, куратор, вот в чем суть. Мой папаша, -- он вытянул длинный коричневый палец, -- мой папаша, почтенный и сын почтенного, был настоящий масай, из последних кау-бойз... А? -- Скотоводов... -- Вот. Пас коров, браконьерствовал по заповедникам, был счастлив и не очень любил мыться. Вот я и чистюля. -- Ох уж эта всеобщая психологическая подготовка, -- сказал Хайдаров. -- Непременно надо привлечь свои детские конфликты... Чистоплотность чаще всего инстинктивна, дорогой командир.. -- У меня -- нет. Это все папаша, -- ухмыльнулся Уим. -- В виде неосознанного протеста я вылизываю все окружающее. Экипаж. Корабль. Орбиты. Я на этом настаиваю: в виде протеста. Плотнее... Они закрывали люк грузового шлюза. -- Я не знал, что еще уцелели скотоводы, -- сказал Хайдаров. -- Теперь -- нет. Сорок лет назад был мой папаша и еще двое-трое. Он, когда был помоложе, возжелал добыть льва -- как полагается, с копьем, -- но лев, увидев копье, и не найдя электромобиля, гида и остальных атрибутов, не захотел участвовать в охоте. -- Уим спрятал течеискатель. -- Ну, все. Куратор! Что ты имеешь сказать мне? -- Вроде бы ничего, -- сказал Хайдаров. -- А что? -- Думаю, ты пошел, имея целью разговор. -- Ни боже мой, -- с полной искренностью сказал Хайдаров. -- По-моему, ты в полном порядке. Теперь не в форме, пожалуй, я. -- Страшно? -- просто спросил Уим. -- Страшновато. Не очень, а однако... Командир кивнул. Не хуже Хайдарова он знал, что бесстрашных людей не бывает. Он кивнул, тщательно расправил складки скафандра -- дьявольски неудобная штука, -- и проговорил: -- Николай, я совершил глупость. Задержал пассажиров. Сознаю, и тогда сознавал, остановиться не мог. Хайдаров удивленно посмотрел на него. Уим пояснил: -- Не самобичевание, Николай, нет... Объясняю, дабы ты понял. Я предложил отложить десантирование, будучи в расстройстве чувств, так это говорится? -- Примерно. Мы можем говорить по-английски. -- С русскими я беседую по-русски, -- сказал Уим. -- Расстройство чувств, ибо поступок того, кто дезертировал, был гнусный. Я знал, кто его совершил... -- Знал?! -- Оговорка; Предполагал, но без уверенности и спокойствия. Поэтому предложил команде задержать всех. Экипаж согласился большинством голосов. -- Жермен, Такэда, Краснов? -- Ты как глядишь в воду, -- с удовольствием сказал Уим -- Они, почтенные и сыны почтенных, поддержали меня, а я не понял, из каких соображений они исходили. -- Из каких же? -- спросил Хайдаров. -- Они спасали мою честь. Я не мог представить подобное. Понимаешь? -- Пока нет. -- Мой папаша ходил с копьем на льва. Искал его, чтобы сразиться. Я не умею сомневаться в своей отваге и воображаю, якобы другие меня понимают. Они сомневались. -- Просто они представляли себе, что другие могут усомниться. -- Ха! Безразлично. -- Командир, ты ошибаешься, -- сказал Хайдаров, зная, что Уим прав. -- Ты должен их понять. -- О да. Я обязан был понять их соображения. Да. Таким образом, я виновен дважды. Предложил расследование. Не понял, почему меня поддержали. Можно было сказать -- а какое значение это имеет сейчас? Но Хайдаров воздержался. Честь всегда важна первостепенно. Важна всегда, для всех, и для него самого в том числе. Ему, например, было приятно, что командир Уим поверил ему, как врачу и человеку, и заботится о его мнении, и так откровенен. Ведь папаша Уим, почтенный и сын почтенного, должен был передать сыну, сверх отваги и усиленной чистоплотности, еще и сдержанность в проявлении чувств, замкнутость -- непременные качества воина. Вроде визитной карточки, удостоверяющей силу и мужество. Так уж принято. Во всяком случае, за Уима можно не беспокоиться. Раз он говорит о своей вине, то лечение подействовало. Хайдаров сказал: -- Ладно. А как насчет подозреваемого? -- О-а! Не люблю его. Сильно, скверно не люблю. Поэтому не имею права высказываться. Идем? -- Да, время, -- сказал Хайдаров. ... В рубке грызлись специалисты. Такэда нападал на Стоник: -- Вольфрам! Конечно, вольфрам, если обшивка вольфрамовая! Стержень! А ты знаешь, как прессуют обшивку? Не-ет, плохо ты знаешь. Ты зайди ко мне в каюту!.. -- Зачем бы это? -- ледяным голосом перебила Марта Стоник. Краснов захохотал. Такэда замер с открытым ртом. Махнул рукой, и, обращаясь уже к Сперантову, стал объяснять: -- Это наша казнь египетская -- обшивки. Они кристаллизуются, то ли под нагревами, то ли под метеорной дробью. Кристалл до восьми миллиметров, сцепление ослаблено. Ткни пальцем -- летит... -- Ха-ха-ха, -- досмеивался Краснов. -- Он прав... А в каюте у него ха-ха, простите, склад рекламаций. Каждый рейс передает жалобы на обшивку, я это подписываю как первый помощник. Такэда проворчал: -- Первое дело -- создать замкнутую гипотезу... Сперантов кивал. Было заметно -- он едва слушает. Он висел у пульта, удивительно аккуратный даже в пассажирском скафандре, спустив веки на выпуклые глаза. Когда все замолчали, он еще некоторое время кивал. Открыл глаза и заговорил, улыбаясь и благожелательно переводя взгляд на всех по очереди, и опять-таки кивая после каждой фразы: -- Действительно, несистемный метеорит, соударившийся с крупным кристаллом вольфрама... (Кивок). И, действительно, испарившийся, успел бы передать часть импульса кристаллу... Последний же и произвел бы разрушения... -- кивок. -- Разрушения, описанные уважаемой коллегой Стоник. Здесь нет противоречия. Методологически я. согласен с коллегой Такэда. Нам лучше (кивок) воздержаться от широких гипотез в части метеорита. С другой стороны, никакая гипотеза о неопознанном объекте не покажется чересчур широкой... Это минимум на полчаса, подумал Хайдаров. Но Сперантов блеснул глазами и решительно закончил: -- Предлагаю начать эксперименты. Машина готова? -- Машина готова, -- сказал Бутенко. -- Я бы начал со спектрографии в лучах лазера. Юнссон, по-видимому, уже Порядочное время возился с Оккамом. Ловко перевернувшись над пультом, он рявкнул: -- Лазеры-мазеры! А я бы вышел и потрогал это за галстук. Сперантов бесцветно улыбнулся. В своем стремлении быть синтонным, то есть соответствовать ожиданиям окружающих, он выглядел довольно жутко. А ведь он сейчас никого не видит, подумал Хайдаров. Это вам не вишневый компот... Крепко же тебя задел вишневый компот. Ты -- смешное существо, Хайдаров... Лучше других ты знаешь, что непротиворечива только бездеятельность. Любой вид деятельности противоречив. Знаешь, что космонавт должен быть сильным и мужественным. Следовательно, он должен пренебрегать смертью. Следовательно, он прав, когда готовит вишневый компот немедля после гибели товарища. А про ученого ты знаешь, что он должен всему предпочитать новую информацию. Следовательно, Сперантов прав, отключаясь от обыденных дел ради информации. Но ему важнее всех слез человеческих... они правы, а противоречие начинается на следующем уровне -- в данном случае на моем, ибо я -- куратор. Я профессионально обязан помнить, что космонавт, и физик, и кто угодно, должен заниматься своим делом, не поступаясь человечностью, то есть без противоречий. Глобальная система контроля и снимет противоречия на уровне личностей, и, как любое действие, создает его на следующем, но меня это не будет касаться. Пусть мне дадут компот -- я его съем... Загудел мягкий, чуть слышный зуммер. Это в тридцати метрах от рубки большой сигнальный лазер, встроенный между рулевыми двигателями на носу "Мадагаскара", ударил НО своими мегаваттами, идеально стабилизированными по когерентности и ширине пучка. Там, где луч упирался в НО, надлежало появиться тончайшему, как женский волос, каналу -- десяти тысяч градусов на стенках. И туда были направлены объективы двух спектрографов, вынесенные на причальные консоли, далеко за обшивку. -- Черт знает что, -- флегматично проговорил Сперантов. Уим схватил Хайдарова за плечо. Марта Стоник прищурилась и откинула голову. Бутенко пренебрежительно улыбался. Юнесон застыл в позе атакующего викинга -- корпус вперед, нога отставлена, глаза как сливы и все лицо наливается кровью. Носовой экран остался черен, как склад сажи. Ни малейшего проблеска. Спектрографы безмятежно сияли нулями -- ни один элемент менделеевской таблицы не сгорел в луче. -- Там ничего нет! -- радостно заявил Жермен. -- Диффузное облако! Краснов отвернулся от пульта и медленно покачал головой. Его мальчишеское лицо стало серебристо-бледным. Даже Хайдаров понимал, что Жермен выдает желаемое за действительное. Лазерный луч, конечно, проскочит сквозь чрезвычайно рассеянное облако, не оставив видимого следа. Но это облако не могло быть настолько рассеянным. Тогда бы оно пропускало хоть часть солнечного света к "Мадагаскару". -- Остаются зонды, -- сказал Такэда. Рука Уима крепче сжала плечо Хайдарова. Понимаю тебя, Грант, думал Хайдаров. Неизвестно, как отреагирует облако -- зонды рвутся крепко. Он мог быть доволен собою. Сердце стучало ровно и неторопливо, губы оставались влажными. Только было странно. И сквозь людей, сквозь взволнованное, жесткое лицо Такэды, юношескую фигуру Льва Краснова, сквозь матово-черные экраны, просвечивал любимый им склон Большого Чимгана -- камни, прозрачные кусты и пасущиеся среди черных теней ослики. Маленькие ушастые ослики, кроткие и смирные. А наверху -- снег, и воздух легкий и чуть дымный. Он услышал голос Сперантова: -- Что скажет куратор? И свой голос: -- Вот в чем вопрос: можно ли определить маневры НО, как поведенческие акты? -- Поведение, поведение... -- пробормотал физик. -- Дорогой куратор, кому судить об этом, как не вам? -- Давайте по порядку, -- сказал Хайдаров. -- Если факты не объясняются только физикой и другими небиологическими дисциплинами, тогда поведение. То есть первое слово за вами. Сперантов кивнул, уставил глаза на хайдаровский подбородок. -- Рискну сформулировать: те факты, которые поддаются какому-либо объяснению, можно истолковать, как физические. Погоню за "Мадагаскаром" и захват проще всего толковать, как поиск гамма-квантов -- реактор их излучает. Менее вероятен принцип магнитного поиска. Самым изящным, хотя и еще менее вероятным представляется поиск массы. -- Самым изящным? -- спросила Стоник. -- Коллега, еще бы! -- живо отнесся к ней Сперантов. -- Объект не имеет собственной массы, -- раз. Экранирует гравитацию, то есть специфическое поле, свойственное массе, -- два. Третья связь с массой -- поиск. Поиск массы вписывается в эту картину гармонично и изящно. Принципы малой массы и экранирования измеряемого поля чрез-вычайно распространены в измерительной технике. Я не ошибаюсь? (Кивок в сторону Такэды). Благодарю. Почему бы НО не быть целиком измерительной системой с экраном и нуль-массой? Хайдаров думал: действительно, изящная гипотеза. И снова, как со стороны, услышал собственный голос: -- Действительно, изящная гипотеза. Но -- опасная. Так можно и кошку считать измерительно-поисковой системой, настроенной на мышь и потому не обладающей поведением... Мы уже пытались атаковать плазмой. Такэда подхватил: -- Следовательно, зондирование без взрывов? На телеметрии? Нет возражений? Сперантов благосклонно кивнул. Возражений ни у кого не было. Один лишь Юнссон молчал, всматриваясь в черные экраны. Такэда окликнул его: -- Тиль! Мы ждем. -- Меня? -- встрепенулся Юнссон. -- Вот уж придумали! Старый пират, сын греха, всегда готов к абордажу! -- "Даю зонды, -- сказал Такэда. -- Албакай, шлюз!" Отдаленное звонкое звяканье вакуум-насоса стало глухим, бормочущим -- откачивался воздух из шлюзовой камеры. Насос опять зазвенел, мигнули лампы, и Албакай доложил: "Готов". -- Включаю кинограмму. Пуск! -- сказал Такэда. Еще раз мигнуло на пульте. Первый зонд ушел с катапульты. Оккам бархатным голосом доложил: "Нет информации". -- Как в банку с тушью, -- сказал Такэда. -- Воспроизвожу кино грамму. Старт зонда в замедленной демонстрации выглядел впечатляюще: из люка выплыл протуберанец синего пламени, погас, и стал высовываться обтекатель ракетки, и тут же, в метре-полутора от брони, стал укорачиваться, как в дурном сне. Чернота съедала обтекатель, начиная с трубки Питу. Срезала. Усилием воли Хайдаров. заставил себя сменить начало отсчета и понять, что не чернота съедает ракетку, а ракетка уходит в черноту, в НО. Тонет. Действительно, как в банке с тушью. Чернота Казалась плотной, как жидкость, зонд вонзался в нее на большой скорости, и -- ни всплеска, ни самой крошечной Морщинки. Ровным серпом надвигался НО на зонд. Обтекал выступы фото-, фоно-, гамма-, газо- и прочих датчиков. Бомбового отсека. Топливного отсека. Двигателей. Все... -- Он будто отстоит на дистанции, -- услышал Николай голос Бутенко, Такэда что-то проговорил по-японски. Остальные молчали. Спустя несколько длинных секунд Жермен неуверенно сказал: -- Дадим еще, а? -- Наверно, надо еще, -- так же неуверенно ответил Краснов. -- Бестолку, -- сказал Такэда. -- Валить добро... В яму... -- Негативный результат -- тоже полезен, -- срезонерствовал Бутенко. Хайдаров посмотрел на Стоник. Она сидела в кресле, комочком, и не сводила глаз с Уима. Юнссон постучал ладонью по пульту: -- Клянусь бородой Эйрика Рыжего! Я пойду в капсуле, говорю вам! -- Куда ты пойдешь? -- осведомился Краснов. -- Туда. Пройду насквозь и вернусь. -- А как ты найдешь, где "насквозь"? -- Пойду прямо и до конца. -- А как ты будешь знать, где "прямо"? -- Попробую. Вдруг пройду. Первый штурман пожал плечами. -- Ну, предположим, пройдешь. А вернешься как? Ощупью? -- Он отстоит на полтора-два метра от корпуса. Стану шарить на газовом движке, спиралью, пока не выскочу между ним и корпусом. Уим до сих пор внимательно слушал, перебрасывая взгляд с Краснова на Юнссона. Тут он вмешался -- вытянул палец и спросил: -- Намерен пилотировать по акселерометру, так? -- Так, командир. По акселю. -- О-а! Это штука. По акселю можно ходить и год. Возможно, ты разведаешь полезную информацию, но мы ее не получим. -- Ну, хорошо, -- сказал Юнссон. -- Пустите меня на лине. У вас есть суперскаф? Дайте линь, суперскаф, и я пойду. Легчайшая тень пробежала по лицу Уима, а Сперантов внезапно оживился: -- Оч-чень толковое предложение! -- Но почему вы?.. -- Моя мысль, мое исполнение, -- сказал Юнссон. -- Что вы, что вы! Ручаюсь, все об этом думали. Вы нас опередили. -- Кому идти, в данном случае неважно, -- сказал Уим. -- Вопрос -- нужно ли идти... У нас уже три предложения: зонды, капсула и суперскафандр. Что еще можно предложить? Юнссон дернул плечом. Эк ему неймется, подумал Хайдаров. -- Можно капсулу на тросе, -- сказал Такэда. -- Дистанционное управление. Видеоканал. Никакого риска. -- Проводное дистанционное? -- спросил Юнссон. -- А коаксиальный кабель есть у тебя? -- Есть. -- Десять метров? -- Шестьсот пятьдесят, -- невозмутимо сказал Такэда. -- Клянусь шкотами и брасами! -- Откуда, о сын скопидома? Тебе же положено пятьдесят! -- О, значит -- семьсот, -- легко сказал Такэда. -- О штатном кабеле я забыл. Семьсот метров. Сойдет? Тросом состыкую на километр. Теперь все, кроме Марты Стоник, уперлись глазами в Такэду. Уим тихо переспросил: -- Семьсот метров, Киоси? Не шутишь? Где? -- В анкерной кладовой, мой командир. -- Пойдем... Странное, странное ощущение появилось у Хайдарова. Будто стальная лента -- спиральная, вроде пружины для старинных стенных часов, которые он в детстве разобрал и безнадежно испортил, и в которых самое сильное впечатление произвела на него именно упругая, длинная, свернутая в плоскую спираль пружина, -- да, такая вот штука незаметно обвила его сердце -- в какой-то момент, который он упустил. Здесь, в уюте рубки, где все еще припахивало вишневым компотом, не ощущалась неистовая стремительность, с которой "Остров Мадагаскар" уносился по вытянутой кометной орбите прочь от Солнца. Уносился, закованный в черное облако Неопознанного. Уносился, потеряв связь с миром, даже со звездами, вечными и неподвижными, и только манипуляции Оккама с платформами и волчками инерциального курсографа позволяли видеть этот путь и ощущать эту скорость. Двадцать два километра в секунду, восемьдесят тысяч -- в час, два миллиона -- в сутки... Так мчался "Мадагаскар", как бы устремившись назад, к Марсу; отчаянно мигая всеми излучателями, от стояночных огней до радиотелескопа, и люди в рубке ощущали это движение лишь как боль в сердце. Но пружина разжалась. Маленький квадратный японец погрузил на корабль сколько-то метров кабеля, не взявши из земного цейхгауза еще что-нибудь, предписанное ииструкцией -- запасной моторчик к электрической мороженице, или гидравлический строп для причаливания санитарной капсулы. И теперь можно выйти за пределы Неопознанного, дать сигнал, и помощь придет... --...Пойдем!-- приказал Уим. Чмокнула дверь в кают-компании. Такэда и Уим выскользнули в темный проем -- оставшиеся посмотрели вслед, отвели глаза. Бутенко эпически-спокойно проговорил: -- Время пассажирского завтрака. Лев Иванович, могу я разослать завтрак, либо ускорения вновь превысят допустимые? Юнссон хлопнул себя по бедру: -- Ускорения? Так нечем их давать, твои ускорения! -- Но возможно, наш первый инженер припрятал несколько тонн рабочего тела, -- отозвался Бутенко. -- Я даже уверен. -- Ладно, корми, -- сказал Краснов. -- Только не усердствуй. "Пассажиры, внимание! -- заговорил Бутенко. -- Прошу приготовиться принять завтрак. Внимание! Сохраняется положение номер один. Колпаки можно поднять, из амортизаторов не подниматься". -- Ксаверы, тебе помочь? -- спросил Хайдаров. -- Не надо помогать, невесомость... -- буркнул врач, выплывая в кают-компанию. Было слышно, как он открыл дверцу промежуточной кладовой, вытащил контейнер с завтраками и, щелкнув карабином, прицепил его к лееру, натянутому вдоль коридора. Затем он всунулся в рубку, вручил Жермену -- ближнему к двери -- мешок с завтраками для гостей и команды, и горделиво выплыл из рубки, словно выступая на вышколенном коне впереди гусарской роты. -- Пистоле-ет... -- восхищенно проговорил Юнссон. -- Человек без нервов, -- сказал Жермен. -- Ловите, дамы и господа... -- Он действительно -- человек без нервов? -- спросила Марта, подхватывая на лету двойную тубу. -- Не принуждайте меня к разглашению профессиональной тайны, -- сказал Жермен. -- Куда они запропастились, клянусь мартин-гиком? -- крикнул Юнссон. -- Эй, на верхней палубе, малыш! Принести тебе завтрак? -- Благодарю, я сыт, -- ответил бас Албакая. -- Скажите, Тиль, что значит "мартин-гик"? -- А какая-то деревяшка, -- Юнссон простодушно ухмыльнулся. Проклятая деревяшка на проклятых парусниках, которые бороздили океаны, когда земля была молодой и красивой. -- Жаль, что вы не знаете, -- сказал Албакай. -- Если вам интересно... -- послышался голос Сперантова. Николай забыл о нем. Физик сидел в кресле второго штурмана. Он облизывал губы, а в руке держал завтрак. Один из всей компании, он принялся за еду. -- ...Гик есть деталь парусного вооружения, дорогой инженер. Это деревянная или металлическая балка-консоль, прикрепленная одним концом к мачте, практически под прямым углом..Любопытно, что лучшее исследование храбрости сделано не психологами, а детским писателем Житковым, подумал Хайдаров. Какие точные модели! "Не на заячий тулупчик опирался его дух"... Он выплюнул в кулак верхушку тубы и добросовестно попробовал есть. Вкус, как и следовало ожидать, не ощутился. Стыдно-с, уважаемый психолог... Воображаете о себе невесть что -- этакий вы добропомощный, преданный делу и своим подопечным, а на поверку оказывается -- пшик, легковес... Были бы преданы -- тоже боялись бы, конечно, но другого. Ибо сказано: "Самый жестокий страх страшащегося -- легкомыслие тех, о ком он печется". А вы страшитесь за себя, уважаемый психолог... На вас сейчас экипаж из девяти человек, -- есть на что опереться, это вам не заячий тулупчик. Ну ничего, ничего -- подбодрил он себя. Жуешь, глотаешь, думаешь, значит еще не все потеряно. Думай дальше. Что происходит с теми, о ком ты печешься? Сперантов -- с ним ясно. Он наполовину счастлив, наполовину -- в ярости, ибо "Мадагаскар" не приспособлен для космических исследований. Юнссон... Покамест он -- черный ящик. Как бы исхитриться включить его мозговые датчики? С пилотов не снимают датчики на время отпуска. А скажу-ка я ему: раз ты стал членом экипажа, включим-ка твои датчики... Но сначала пусть поест. Держится он безукоризненно, пожалуй... Стоник -- еще ясней, чем Сперантов. Ни о ком не думает, ни за кого не боится, кроме Гранта Уима. Страха за себя, соответственно, не ощущает. Сам Грант Уим опирается духом на чувство долга и на свою вину перед пассажирами. А вовремя я вкатил ему ампулку, похвалил себя Хайдаров. Ох, вовремя. Без нее он сейчас... Что? Не знаю, что. Может, и сам бы справился. Ох, уж эти мне капитаны, строящие куры пассажиркам!.. Вместе с Уимом, на тех же двух жердочках -- чувстве долга и сознании вины -- помещаются Краснов и Такэда. Дополнительно Краснов компенсирует тревогу загадкой НО, а Такэда -- деловыми хлопотами... Нет, хороший экипаж, хороший! Любопытно, что еще двое -- Бутенко и Албакай -- опираются на антивину. Они ведь требовали десантирования пассажиров, и сейчас, когда правота подтвердилась, их поддерживает сознание правоты в точности так же, как Такэду и Краснова -- сознание неправоты... Дорогой Борис Житков, -- проникновенно сказал Хайдаров. -- Ничего не стоит наш с вами заячий тулупчик, на который якобы нельзя опереться духом, равно как и высшие моральные ценности, на которые, наоборот, можно и должно опираться... Учтите: если человек храбр, то он найдет себе кучу опор и утвердится на них, как свайная постройка. А ежели он трус, как я, например -- ничто ему не посодействует. И пока неизвестно, почему субъект "А" -- храбрец, субъект "Б" -- трусоват, а субъект "Икс" и совсем никуда не годен. Говоря начистоту, я всего лишь трусоват, и не более того, -- он незаметно съел завтрак и приободрился. -- В моем падении виноват старик Эйнштейн. Какая прекрасная мысль, -- во всем виноват Эйнштейн. Кто просил его утверждать, что природа коварна, но не злонамеренна? Зачем он убедил нас, что "Бог не играет с человеком в кости"? А теперь кто-то играет с нами, как гепард с черепахой, переворачивает с бока на бок и. на спину, и слышно, как когти стучат по панцирю. Вот что засело в тебе намертво, думал Хайдаров. Вот что для тебя Земля. Гепарды, играющие в Серенгети, и прогулки по склонам Хингана, где воздух так легок и прозрачен, и ослики проникновенно трясут ушами, и снег, потрескивая, испаряется под горным солнцем. А еще -- Инге. А "Остров Мадагаскар", если мы выберемся отсюда, останется для меня -- чем? Наверно, запахом вишневого компота. Хоть бы съели, наконец, этот компот, подумал Хайдаров. И выплюнули косточки, подумал он, хоть и знал, что в космос никогда не берут вишни с косточками. "Жермен, Стоник, Юнссон, в шлюзовую", -- приказал Уим. Хайдаров двинулся было предупреждать Юнссона -- что включит его датчики, но трое вызванных живо вынырнули из рубки. Сперантов рассеянно осведомился -- где удобнее посмотреть температуру обшивки, и удалился в инженерный уровень. Албакай сейчас же погасил свой экран. То ли он хотел без помех потолковать с физиком, то ли давал возможность Краснову поговорить по душам с куратором. Но,отводя глаза от экрана, Хайдаров опять уловил мгновенный оранжевый отблеск под потолком рубки, и вдруг разозлился -- на себя. Просто разъярился. Какого черта он, в самом деле, возится со своею трусостью, когда у него масса дел? Юнссона не проверил -- но стоило ли его проверять, пока не проверен Оккам? Надо узнать точно, почему Оккам Тайком наблюдает за ними. А если заниматься Оккамом, то прежде надо проверить Жермена, потому что поведение компьютера -- на совести корабельного психолога. Хайдаров теперь не сомневался, что разгадка "субъекта Икс" -- в поведении Оккама. А Марсель не может не знать, что компьютер самовольничает. И молчит. Следовательно, он сам неблагополучен, -- тогда моя гипотеза ложна. Или не чувствует себя куратором -- тогда я попал в точку. Он быстро -- предвидя результат -- ознакомился с кривыми Жермена. Они оказались благополучными до отвращения. Действительно, Марсель не сознавал себя куратором, а был просто веселым и благодушным парнем, самую малость истеричным. Даже вины не ощущал. "С ничем пирог, -- определил Хайдаров. -- Для кураторской работы не годится, для штурманской -- хоть куда. То есть Оккама он распустил не злонамеренно, а по разгильдяйству. То есть, моя рабочая гипотеза подтверждается..." Хайдаров бодро вытер лоб. Подождал, пока Краснов не кончил очередное дело -- удивительно, сколько дел находится при любой аварии! (Краснов приказал Оккаму проверить, сколько кислорода потребляют спящие пассажиры). -- А кстати, -- сказал Хайдаров. -- Кстати, давно его проверяли на доброкачественность? -- Оккама? -- Ну да. -- По регламенту, -- сказал Краснов. -- Вроде бы на Деймосе... Сейчас спрошу у него. -- А не спрашивай. Загоним в него тест-проверку, и все тут. -- Что, есть основания? -- А заодно, -- ласково сказал Хайдаров. -- Пока нечего делать... Ты разрешишь? -- он уже лез в тумбочку пульта, где хранились тест-проверки всех корабельных устройств. Когда он заправлял проволочный хвостик в катушку, послышался голос командира: "Рубка, мы готовы. Разрешите откачать большую шлюзовую". Краснов ответил, глухо застучал насос -- Николай надел наушники и погнал тест. Придерживая одной рукой кнопку "проверка", другой наушники, он пытался за формальными крестиками-ноликами проверки увидеть главное, и остро чувствовал свою беспомощность, свою неполноценность, если угодно. Машине, буде она захочет, ничего не стоит подтасовать результаты проверки. Вот в чем штука. А человек не может обмануть тест-проверку. Даже автор теста не в состоянии обмануть свое творение -- не хватит памяти и комбинаторных способностей. У машины -- хватит. Остается лишь полагаться на ее добрую волю. Поэтому Хайдаров с особым тщанием проверял первые таблицы, показывающие искренность компьютера, его готовность к сотрудничеству -- да-да, дорогие коллеги, вы предусмотрели контрольные шкалы, но учтите, для хорошего компьютера каждая лишняя шкала -- лишний ключ к разгадке кода... Когда проверочные таблицы кончились, воротник и спина Хайдарова были влажными. А перед ним на овальном экране. под надписью "Выход Оккама", возник кодовый рисунок. Он показывал уровень надежности высших функций -- психологической надежности, если применить к машине привычные понятия. Раз за разом, нажимая кнопку "проверка", Николай сравнивал кодовый ажур, похожий на вышивку "крестом", с таблицей нормальных функции, и получал норму. Превосходную норму, с ничтожными отклонениями от полного благополучия -- да его и не бывает в природе. И снова, быстро повернув голову, он уловил оранжевый отблеск на карнизе. Оккам наблюдал за ним. Почему вот он не успевал гасить лампу вовремя? Пока Хайдаров поворачивал голову, Оккам пять раз мог успеть выключить объектив Неужто -- нарочно? Пожалуй, это чересчур. Он еще раз повернул голову -- снова оранжевое сияние, подмигивание такое -- рыжим круглым глазом. Мигнуло и погасло. Ладно. Ладно, старина Оккам. Мы посмотрим -- кто из нас беспомощен... Он скоренько разделался с проверкой. Уим и Стоник как раз вернулись в рубку. У них были сосредоточенные, отрешенные лица. Уим, сутулясь, прогрохотал башмаками к своему креслу, сел, и Хайдаров на секунду увидел то, что было до поры вытеснено из его сознания -- бархатную, небывалую черноту по всем экранам. Она подчеркивалась проблесками стояночных огней и резкими, пронзительными вспышками аварийных сигналов, монотонно отбивающих "СОС". При каждом знаке по краям экранов пробегали бледно-голубые полосы. Командир обвел глазами рубку -- как-то боком, мельком зацепив Хайдарова, и заговорил: -- Экипаж, внимание. Даю расписание постов при запуске капсулы номер два на тросе, с проводной связью. Первый пост -- Юнссон, в шлюзовой камере, отдает с лебедки трос и кабель. Второй пост... "Не успел!" -- мысленно метнулся Хайдаров, Юнссон остался в шлюзовой камере, которую уже вакуумировали -- остался фактически вне корабля. Из камеры волновая связь невозможна. Ах ты черт... Приказать ему подключить мозговые датчики к разъему? Не сумеет работать, не хватит длины контрольного кабеля. Разъем для кабеля -- у самой двери, а лебедка в другом углу... М-да!. Ах ты черт! Отменить приказ Уима, поставить Тиля на другой пост? Это уже чрезвычайное происшествие, -- отмена оперативного приказа командира... И потеря драгоценного времени -- минут до сорока. Создалась как раз та ситуация, о которой ему толковал Марсель Жермен -- при первом их разговоре, здесь, в рубке... Самое трудное решение -- не допустить человека к работе без достаточных оснований. А у Хайдарова не было никаких оснований. Он даже не был куратором Юнссона. Шерна был его куратором... Позже Хайдаров понял, что Оккам все-таки переиграл его. Сначала навел на мысль, а потом сбил с толку, -- когда показал на проверке столь полное, несколько даже придурковатое доверие к экипажу. Эта маленькая загадка лишила Николая необходимой самоуверенности. Почему компьютер демонстрирует доверие, если экипаж поставил себя и пассажиров на край гибели? Это не укладывается ни в какую логику -- ни человеческую, ни машинную. Все поведение Оккама становилось сомнительным, и, конечно уж, делались зыбкими и ненадежными психологические построения Хайдарова, в которых Оккам был основным звеном. Да еще фокус с лампочками-"пчелками", нагло демонстрирующими недоверие Оккама. И Хайдаров выслушал задание: "Вести общее наблюдение", сказал "Есть", спрятал на место катушку. Командир скомандовал: -- Внимание, старт капсуле... -- Есть старт... Есть... Есть... -- ответили голоса. Капсула пошла в неведомое. Управляли ею трое. Тильберт Юнссон следил за ходом троса из шлюзовой, превратившейся после отшвартовки капсулы в некое подобие пещеры -- люк причала остался открытым в космос, чтобы пропускать трос и кабель. Киоси Такэда управлял лебедкой из промежуточного тамбура и был готов в любую секунду придти на помощь Тилю. Албакай вел капсулу на дистанционном управлении, -- из инженерного отсека. Через несколько секунд после старта, когда чернотою был съеден веничек рыжего газа, торчащий из малого двигателя капсулы, послышались первые доклады. Юнссон: "Капсула идет ровно", затем Такэда: "Кабель на глаз отходит по радиусу", затем Албакая: "По приборам кабель прямой, потравлено десять метров, тяга пять тысяч граммов". Уйм спросил: -- Юнссон, сколько потравили? Пауза. Юнссон кашлянул и бойко ответил: -- Боюсь, пропустил марку. Тринадцать или восемнадцать метров. -- Прошу быть внимательней, -- сказал Уим. Шло медленное время. Его течение задавалось тросом -- двойной оранжево-белой полоской, пересекающей по диагонали средний сектор траверсного экрана. Белая полоска -- кабель, оранжевая -- трос. Они монотонно раскачивались. Вдоль них ползли белые, менее яркие, чем кабель, перевязки. Каждые пятнадцать секунд перевязка выползала на экран слева, и спустя три с половиной секунды исчезала справа, скрываясь в черноте. Лебедка разматывала трос со скоростью двадцать метров в минуту, перевязки были устроены каждые пять метров. Провожая глазами очередной узел, Хайдаров думал, что Уим и Такэда подготовили все с немыслимой быстротой -- состыковали куски кабеля, навязали сто сорок перевязок -- для этого, наверно, и приглашали Марту Стоник, -- и намотали сложный линь на барабан лебедки... Постой, кабель-то еще надо было вывести на скользящий контакт, сообразил Хайдаров. Иначе бы он закручивался -- ну и ловкачи, когда же они успели! Ловкачи, любая работа у них путем -- если не считать Оккама... Так прошло полчаса. Диагональная полоса на левом траверсе стала привычной, и теперь все в рубке смотрели на овальный экран Оккама, к которому были подключены объективы капсулы. От непрерывного, безнадежного наблюдения за чернотою, за ничем, глаза Хайдарова заслезились. Он словно бы захотел спать. На экране не было ничего. Даже помех. Черным-черно, словно Николай ослеп и давно живет в темноте и привык к ней. ... Он вздрогнул. Албакай доложил: "Кабель весь". Это было сказано тревожно, не так, как инженер докладывал предыдущие тридцать пять минут. Стоник возразила Албакаю: -- Осталось две перевязи, десять метров. -- Юнссон, сколько на барабане? -- спросил Уим. Пауза, и сейчас же несколько голосов. Албакай: "Двигатели переложены на тормоз!", Такэда: "Тиль, отвечай!", и спокойно-насмешливый тенор Юнссона: -- Отставить... Я в капсуле. Взял управление на себя. Затем Такэда: -- Юнссона в шлюзовой нет!

Хайдаров обмер. О, это тягостное ощущение непоправимой ошибки! Время, которого не вернешь, движение, которого теперь не сделаешь! Двинуть бы тебя по башке, по дурацкой башке, которой ты имеешь наглость гордиться! Но Уйм спокойно повернул голову -- взглянул на Хайдарова. Николай машинально подставил ухо. "Оккам?" -- шепнул командир. Хайдаров кивнул. "Отключим его?" -- "Не надо. Я проверял, -- шепнул Хайдаров.-- Сейчас проверю Тиля". Из рубки поспешно выбирались люди. Воистину, это было чрезвычайное происшествие! Тильберт Юнссон не мог попасть в капсулу. Во-первых, ее люк был законтрен "траверсой безопасности", снять которую мог только Оккам -- по приказу командира. Во-вторых, расконтренный люк тоже нельзя было открыть, потому что в шлюзовой камере был вакуум, а в капсуле -- полное давление, и крышку люка вмяло в горловину этим давлением с силой в полторы тонны. Чтобы все-таки открыть крышку, надо было сравнять давление. То есть удалить воздух из капсулы, а сделать это мог только Оккам. Тот же Оккам. И сделать в единственный момент -- при откачке шлюзовой. В другое время был бы слышен свист воздуха. Вот в чем штука. Юнссон ничего не предпринимал. Он Даже не мог говорить с Оккамом -- не имел пароля. Инициатива принадлежала машине. Оккам увидел, что Тиль остается в шлюзовой один, откачал капсулу и приглашающе приоткрыл люк. Входи... И Юнссон пошел, уже самостоятельно задраил люк, и вот -- болтается на конце троса, в ледяной черноте НО. Все же чутье у меня есть, с мрачным удовлетворением подумал Хайдаров. Ай да Оккам. Ай да Юнссон. Выдали спектакль -- что ваши "Белки в колесе"! И -- слово вам даю -- пират на этом не успокоится... Пират заговорил. -- Грант, Грант... Кабель весь, но трос не кончился. На барабане еще двести метров... Ты слышишь меня, Грант? -- Да, слышу. -- Я чую, еще сотня метров, и будет просвет. Ровно бы светлеет на продолжении радиуса. Ты слышишь, Грант? Разреши, я оборву кабель и пойду дальше? -- Да, я слышу, -- сказал Уим и кивнул Хайдарову. Николай распорядился: -- Прошу дать капсулу на монитор. Голосовую связь с Юнссоном -- на мои телефоны, -- он включил ларингофон. -- Юнссон, это я, Хайдаров... В рубке произошло мгновенное, сосредоточенно-суетливое движение. На коленях Хайдарова очутилась коробка монитора, с освещенным уже экраном -- лицо Юнссона, прикрытое, как вуалью, отражениями приборных шкал на шлеме. Скафандр его был надут -- действительно, в капсуле вакуум. Лицо отрешенное, но спокойное. Ах вы душечка моя, Тиль, яростно подумал Николай. -- Ты меня видишь, Юнссон? (Голова кивнула колпаком). Я говорю по кураторскому каналу. Нас никто не слышит. Подключи скафандр по регламенту, включи датчики мозга. Исполняй... Юнссон сидел неподвижно. Не изменяя позы и выражения лица, он исхитрился изобразить непоколебимое упрямство. Выразительный же вы мужчина, подумал Хайдаров. -- Ты был, когда ударило Филипа, -- прошептал он. -- Был. Ты действовал бессознательно. Это бывает. Когда ты очнулся, люк в кают-компанию уже захлопнулся. Ты хотел вернуться, но люк был закрыт. Ты не виноват. Подключайся. Я должен тебя проверить. Подключайся, старина... -- Теперь все равно, -- сказал Юнссон. -- Нечего проверять. Я в порядке. -- Ну, если твои пиратские фокусы считать порядком... -- миролюбиво сказал Хайдаров, -- тогда конечно... Но без проверки ты не пойдешь дальше. Юнссон с полминуты сидел молча. В корабле никто не дышал. Вдруг Тиль наклонился к объективу, и Хайдаров увидел, что он улыбается. -- Николушка, пойду. Оборву ваш поводок -- настолько-то я в порядке. Козыри у меня. -- А хочешь -- докажу, что ты не в порядке? -- Потому что забрался в капсулу? -- Юнссон пренебрежительно махнул перчаткой. -- А вовсе нет, -- сказал Хайдаров. -- Забрался ты ловко. Доказать? -- Докажи. -- Тогда подключишь датчики? -- Предположим. -- Ну слушай. Рвать трос" надо было сразу, без тары-бары. -- Что? -- А то, что плохо соображаешь, Тиль. Пока ты беседовал, Албакай и Бутенко вошли в шлюзовую, а Киоси начал вирать лебедку... Поздно, говорю тебе! Инженер и врач еще надевали скафандры, а Такэда выбирал слабину троса, но это было неважно -- Юнссон понял, что оборвать трос ему не дадут. Чтобы проделать такую штуку, надо вернуться метров на пятьдесят к кораблю, ослабив этим трос, а затем рвануть на полной тяге, с разгона. Но теперь Такэда не даст ослабить трос. Лебедка сумеет выбирать слабину быстрее, чем капсула ее создаст. Юнссон опустил руку, протянутую к секторам тяги. Конечно, он был не в себе, но цель-то у него была благая -- выбраться из черноты и спасти корабль. Так рассчитывал Хайдаров, и не ошибся. Юнссон послушался. Беззвучно шевеля губами, он стал подключать скафандр к системе капсулы: приточный шланг, отводящий шланг, энергопитание, контрольный кабель. В надутом скафандре это сделать нелегко. Хайдаров терпеливо ждал. Готовился к сеансу, пустив мысли на самотек, и никак не удавалось сообразить -- правильно ли он делает, принуждая Тиля к проверке. С проверкой, или без нее, придется давать Тилю серпанин. Адское снадобье. По сравнению с ним тригразин, инъецированный Уйму -- мятная конфетка... А ты не рассуждай, сказал он себе. Серпанин нельзя давать без предварительной проверки мозга -- не-льзя, и точка. И не рассуждай. Юнссон подключил последний кабель. Стюард-автомат капсулы сейчас же наполнил ее воздухом -- на экране было видно, что серебристый чехол скафандра сжался на Юнссоне, обтянул плечи. Тем временем рядом с первым монитором: поместили второй, от Оккама, для кривых мозга, и на нем вспыхнула бессильная и бесшумная гроза сознания Тильберта Юнссона, подсознания и всего остального. Николай мужественно потянул монитор к себе -- с чувством отчаяния. Четвертый сеанс за три часа. И после сеанса не будет времени отдохнуть, о великий космос... ... Отодвигая от себя монитор, он не рассчитал движения -- плоская тяжелая коробка полетела в экраны, дернула кабель и рванулась обратно. Невесомость... Кто-то перехватил монитор. Кто-то -- кажется, Сперантов -- подсунул Хайдарову термос с горячим кофе. Николай заставил "себя сделать три глотка. Его здорово трясло, не столько от усталости, сколько от сострадания. Бедняга Тиль. Тяжела расплата за тайную ненависть... Конечно, серпанин. Это -- сейчас. Но как быть с тобою дальше? Да, надо же устроить консилиум с Жерменом... Корабельный куратор сидел рядом. Он еще смотрел кривые. Многоцветное страдание Тиля металось на его мониторе, завораживало взгляд, укачивало, по Марсель наблюдал его равнодушно -- поднимал глаза, посматривал то на командира, то на Хайдарова. И, перехватив этот встревоженный, но легкомысленный взгляд, Хайдаров пришел в ярость. Марсель Жермен, вы предатель. Пусть я фанатик, но куратор не имеет права становиться куратором наполовину. Пусть я миллион раз пристрастен. Только добрые имеют право быть добрыми, но я не верю, что у вас не хватило доброты. Мужества, вот чего не хватило. Впрочем, это ваше дело. ... Он слышал голос командира: "Инженерный отсек, результаты?" И ответ Сперантова: "Не можем порадовать, командир. Все в статистических пределах фона. Какие-то ничтожные отклонения гравиметров... То же и с излучением... Скорее -- интуитивно, нежели имманентно. М-да. Но я склонен согласиться с пилотом Юнссоном. Пожалуй, что-то есть". "А, разговаривают, -- подумал Хайдаров. -- Я пока и отдохну..." Он прикрыл глаза, вытянул ноги. Приступ ярости прошел так же внезапно, как начался. Извне доносился вежливый голос Сперантова: "Если мы попросим пилота отсоединить кабель, коммутирующий его с кораблем, и заземлить антенну ве-че? Возможно, получим связь... Собственно, это мысль коллеги Такэда..." "Тиль, разрешаю, -- отвечал Уйм. -- Заземли ве-че антенну и сними разъем кабеля". Затем -- голос Юнссона: "Перемычки, перемычки-то где? Киоси, в каком ящике перемычки, клянусь брам-стеньгой? А, нашел... Ставлю под болт антенны, готово... Заземляю..." "Славно, что его заняли делом", подумал Хайдаров. Наверху неистово затрещал динамик, что-то закричал Такэда, и треск перебрался в динамик штурманского отсека. -- Тихий голос Юнссона заговорил: "Корабль, не слышу вас, не слышу вас. Даю настройку: раз, два, три, четыре... Киоси, слышу тебя хорошо... Но с треском". "Так, пора за работу", -- Хайдаров открыл глаза. Уйм сказал: -- Инженерный отсек, благодарю. Трос работает антенной, так? -- Трос вместе с корпусом "Мадагаскара", -- отвечал Такэда. -- Понятно. Кураторы, ваше решение о Юнссоне? -- Сейчас будет, -- сказал Жермен. Он повернул монитор к Хайдарову. -- Видишь? Грязноватый ноготь Жермена указывал на седьмую шкалу, синяя и голубая, пунктир-штрих-пунктир и так далее. Это все обозначало патологическое снижение инстинкта самосохранения, сверхсоциальность, взрыв самоотверженности, необходимость следовать стандартам поведения, и если стандарты требуют смерти, то умереть. -- Вижу, -- сказал Хайдаров. -- Твое мнение?. -- Вернуть. Сейчас он может взорвать реактор, чтобы просигналить на Землю. -- Мое мнение, -- сказал Хайдаров, -- серпанин, ноль пять, перорально. -- Тогда он уснет. Или впадет в апатию, -- угрюмо возразил Жермен. Он стал угрюм от робости. Хайдаров подумал -- знает кошка, чье мясо съела. И нажал: -- Пора бы знать, что психика -- вроде пива. Ее разливают по кружкам вне бочки. Внутри-то перемешано... Кажется, он побелел. Его трясло все сильнее, и Жермен испуганно махнул рукой: -- Э, делай как знаешь. Я умываю руки, -- и покосился на хайдаровский значок. Ты, мол, профессор и член Совета -- не я... Тем временем Сперантов с настырной вежливостью допрашивал Юнссона: -- Следовательно, какое расстояние между черной зоной и корпусом корабля? По вашей оценке? -- Сто десять -- сто двадцать сантиметров по моей оценке. -- Граница четкая? -- Очень четкая. -- Не размыта? -- Совершенно не размыта. По иллюминатору проходила, будто заливало тушью, ровным фронтом. -- А сейчас какая дистанция? Между капсулой и черной зоной? -- Оценить не могу. Малая. На глаз -- се нет. -- Нет дистанции? -- Нет дистанции. -- Простите, вы не могли бы выдвинуть какой-нибудь перископ и попытаться оценить дистанцию? -- К сожалению, у меня нет какого-нибудь перископа, -- отвечал Юнссон, сохранивший -- для внешнего наблюдателя -- профессиональное терпение и чувство юмора. "Ах, как весело, как радостно шел на плаху Макферсон", подумал Хайдаров, взмахнул рукой перед объективом, привлекая к себе внимание пилота, и отчетливо, почти неслышно проговорил: "Серпанин...". Тиль откинул шлем. С каменным лицом повернулся, достал упаковку серпанина, показал се и проглотил таблетку. Красная пилюля с желтым ободком. Единственное в мире средство от отчаяния. О люди, люди! Почему вы с таким упорством цепляетесь за свое отчаяние? ... У лебедки стояли Албакай и Бутенко. Они были одеты в суперскафандры, имели при себе па всякий случай газовые движители. Албакай выдвинул в космос двухметровый стержень с делениями и докладывал расстояние от обшивки до края черноты. Юнссон не зря считался первоклассным наблюдателем -- чернота стояла в ста семнадцати сантиметрах от обреза люка, плавно отодвигаясь на полтора-два сантиметра и возвращаясь к ста семнадцати. А лебедка потихоньку вертелась, отдавая трос -- метр за метром. Тишайше, без малейшего рывка пятнадцатитонная капсула прокрадывалась в неведомое: Десять мет- ров в минуту. Ксаверы Бутенко обыкновенным мелом наносил марки на трос. Десять метров в минуту.. Точно Юнссон воистину делал невероятное. И через восемнадцать минут трос кончился. Албакай крикнул: "Стоп, конец!", потравил оставшиеся три-четыре метра и выбросил их за борт. По тросу прошла волна, которой никто не видел, -- Есть. Затормозил, -- бесстрастно сказал пилот. -- Кругом то же самое. Поворачиваю для обзора... Не знаю. Посветлело как будто. -- Гравиметр -- спросил Уйм. -- Какой здесь гравиметр... В нулях он, в нулях, старина Грант... -- Вопросы к пилоту?. -- таким же бесстрастным голосом сказал Уйм. -- Нет вопросов? На лебедке! Приготовьтесь вирать. -- На лебедке готовы, -- сказал Албакай. -- Отставить лебедку. Грант, разреши выйти в космос на лине. Это сказал Юнссон. На секунду все замерло. Потом Марта Стоник прыгнула к Уйму, двумя руками вцепилась в него и затрясла головой. Уйм снял ее руки.. Отчетливо проговорил: -- Пилот, здесь Уйм. Разрешаю выйти в космос па лине. Юнссон ответил: "Есть!" и засмеялся -- было очень хорошо слышно в эти секунды. Он смеялся весело, без тени надрыва. "Открываю люк, сейчас... Да, коллега Сперантов! Дистанция два тире..." -- и тишина. На секунду. Затем из нее выделился знакомый звук -- щелканье дыхательного автомата на скафандре. Связь по тросу работала. Но некому было отвечать на той стороне. В безнадежной тишине завертелась лебедка. Уим повторял размеренно, как метроном: "Тиль, здесь Уим. Тиль, здесь Уим. Отвечай". И снова: "Тиль, здесь Уим". Рокочущий бас Албакая врывался в паузы: "Сто пятьдесят метров. Сто сорок метров." ... Албакай первым заметил, что чернота уходит, и крикнул: "Смотри!" Это произошло так быстро, что в рубке не успели отрегулировать яркость экранов. Все инстинктивно смотрели в сторону капсулы, а Солнце возникло за нею, по левому борту, ослепило. Сквозь багровые пятна и полосы, прикрываясь рукой от косматого Солнца, Хайдаров увидел белый овал капсула и -- немного в стороне -- что-то ритмично поблескивающее, как астероид при близком прохождении. Тело Юнссона вращалось, следуя за капсулой на лине. Хайдаров отвернулся и ив видел, как по тросу прыгнул Бутенко в своем суперскафандре. Сверху обрушился Сперантов. Не удержался, пал на четвереньки, перебежал к экранам. Лицо его было искажено отчаянием. Он готов был броситься в экран, схватить неопознанное голыми руками. В корабле сразу стало шумно. Закричали голоса лунной и земной диспетчерских, пронзительно взвыла морзянка, хрипло запели радиомаяки, запущенные диспетчерами на полную мощность. За кормой, в чудовищной дали, пыхнуло огненное облачко -- спасательный корабль-робот "Отважный" поймал "Остров Мадагаскар" в пеленг и дал первый ядерный импульс. Ночь была нескончаема. В космосе не бывает дней и ночей. Если сияние космоса ощущается, как ночь, значит, рейс закончен. Уим и Хайдаров сидели в командирской каюте. "Остров Мадагаскар" был эвакуирован, по его тихим палубам гремели голоса заправщиков и ремонтников. Они властно стучали башмаками, от них исходил острый, пороховой запах Луны. Даже на обшивке кипела жизнь -- спектрометристы под защитными зонтами разворачивали свое оборудование, отыскивали следы неведомого. Хайдаров держал в коленях термос. Они с Уимом поочередно тянули кофе через соску и разговаривали. -- Странно, -- сказал Уйм. -- Столько лет ходили на параллельных, и вот когда познакомились. -- Да, странно, -- сказал Хайдаров. -- Очень славно, что познакомились. Очень славно... Хайдаров кивнул. Славно. И то, что командир Уйм говорит так с человеком, от которого зависит его судьба, вот что по-настоящему хорошо. Не боится, что его заподозрят в подхалимстве. Верит. Уйм хлопнул его по руке и невесело засмеялся. -- Едва познакомившись, они вступили в сговор... Куратор Хайдаров, используя свое влияние в Совете космокураторов, добивался реабилитации штурмана Уйма. Со своей стороны этот последний обещал Хайдарову поддержку Ассоциации судоводителей в устройстве космической системы психоконтроля... -- Хорошо поешь, -- сказал Хайдаров. -- Но так и будет. Ты должен водить корабли. -- Я бы не доверил корабль такому командиру, -- сказал Уйм. -- Брось, брось... Трехмесячный отпуск, и все будет олл райт. Каждый должен оступиться, чтобы сбило спесь. Напортачить, у нас говорят. -- Напор-ртачить? -- Плохо сработать, ошибиться. -- Надо запомнить. Ты думаешь, с меня сбило спесь? -- Надеюсь, -- сказал Хайдаров. -- Э! Не сбило. Отпуск я возьму, и возьму Ани в экипаж, но спесь остается при мне, ты учти -- прежде чем заступаться за меня. -- На место Бутенко? -- Да. Ксаверы больше не пойдет со мной. Не простит. -- Покажи мне еще Ани, -- попросил Хайдаров. Уим отвел руку за спину, нажал кнопку, и в стенке оружейного шкафчика -- на том месте, куда смотрела Марта Стоник -- возникла женщина. Она была прекрасна. За ее спиной был песок и вздыбленные стеклянные океанские волны и тропическое небо, но женщина была прекраснее неба, моря и песка, и у ног ее сидел сонный львенок. -- Ха! Это я, -- сказал Уим, погружая палец в львиную шерсть. -- С нею я такой. Поэтому не брал ее на корабль. -- Возьми, -- сказал Хайдаров. -- Возьму. Попробую, -- сказал Уим. О Марте Стоник они не говорили. Они знали, что вины здесь нет ничьей -- ни командира, ни пассажирки. Так вышло. И все. Они уже знали, что Тильберта Юнссона не удалось оживить, хотя никаких следов насильственной смерти на нем не обнаружено. Просто выключился мозг. Просто... Так же просто, как гипотеза Сперантова и других набольших физиков, по которой НО не был ничем материальным. Ни пространством, ни антипространством -- ничем. Лучом прожектора, состоящим из абсолютной пустоты. Поэтому он и не имел массы, поэтому поворачивал без радиуса, как пятно от прожекторного луча на склоне горы или на поверхности моря. Юнссона убило ничто, поглощающее любое излучение, как мы -- ничто по сравнению с матерью-природой, -- поглощаем любое знание о ней, накалываем его на булавки, как бабочек. Уим погасил голографию и требовательно спросил: -- Почему Тиль бросил Шерну? -- "Чтоб вам не оторвало рук, не трожьте, музыку руками", -- Хайдаров ответил цитатой, чтобы закончить разговор, но командир Уим был упрям, и ему предстояло водить пассажирские корабли, в которых все каюты будут заняты космическим персоналом. -- О-а, все тот же миф о ненависти к, куратору? Я в это не верю. -- Ты слишком здоровый человек, чтобы поверить, дорогой Грант. И ненависть -- не то слово. Скорее, нелюбовь, еще точнее -- раздражение и нетерпимость. Куратор, к сожалению, воспринимается не как врач, а как требовательный наставник. Нас либо очень любят, либо едва терпят. И то и другое -- лишнее. Почему -- едва терпят? А мы пристаем, настырничаем... Тиль был очень эмоционален. Вечный подросток, понимаешь? И агрессивен при этом... -- Стоп...-- перебил Уим. -- Ты хочешь распространить на нас машинный контроль, чтобы устранить личность куратора? -- Ну, нет, -- живо сказал Хайдаров. -- Наоборот, безличный контроль -- еще хуже. Каждому ясно, что нелюбовь к куратору -- чувство несправедливое... -- Постыдное, -- сказал Уим. -- Дикое и постыдное. -- Предположим. Как таковое оно и загоняется в подсознание относительно легко. А вытеснить отвращение и недоверие к машинной системе будет куда как сложнее. Уим закрыл глаза, собрал лицо крупными коричневыми морщинами и запел: -- О, великий и черный космос, какие же мы дикари... О жалкие песчинки, наделенные жалкими чувствами... Охотники, страшащиеся своего копья, -- пел командир Уим, раскачиваясь всем телом. -- Охотники, прикрывающиеся щитом от темноты ночи... Прости, куратор, -- надменно и застенчиво проговорил он. -- Просто терпения не хватает. Но говори дальше о Юнссоне. Он был агрессивен... -- Да. И слишком долго работал в космосе. В сущности, без Шерпы он давно был бы списан на планетную службу -- но Шерна тоже имел свои слабости... -- Любил веселых людей? -- Кто их не любит, -- сказал Хайдаров. -- Нет. Шерна слишком любил космос. Он берег первоклассного пилота и исследователя. Тащил его буквально за шиворот. Смотрел за ним, как за любимым ребенком... -- Спас ему жизнь, -- сказал Уим. -- Да. Чего подчас нельзя простить... Значит, модель события... Вот она. Они встретились у буфета не случайно. Тиль. последнее время избегал Шерну, их почти не видели вместе на корабле. Филип вызвал Тиля для кураторского собеседования, пользуясь ночным временем -- пока в каюткомпании пусто. Юнссон был раздражен его настойчивостью. Когда ударил метеорит и Шерна упал, он бросился к люку не сознательно. Подсознание, которое постоянно отталкивало его от куратора, воспользовалось аварийной ситуацией. Правило: "отсек с нарушенной герметичностью покинь немедленно" было подхвачено подсознанием, и Тиль прыгнул в люк. -- О-а, подсознательно -- через три секунды? Он же быстрый, он -- пилот! За три секунды Тиль умел продумать целый философский трактат! Хайдаров кивнул. -- Этот факт и был самым ужасным для Юнссона. Вот как я это объясняю. Шерна упал не сразу. Даже кровь ударила из раны не сразу. Секунду -- полторы Тильберт ждал. Шерна должен был уйти первым. И вдруг он упал. Понимаешь? Юнссона это настолько поразило... -- Поразило? При пробое всегда можно ждать травмы! -- Только не у всемогущего куратора, Грант. Только не у него. В подсознании Юнссона куратор был огромен, неуязвим... в тупом скорее удивлении Тильберт наклоняется, видит агонию и неведомо для себя прыгает в люк. И тут же наступает прозрение. Внутренний вопль: "Что я наделал!?", и он кидается обратно... -- Но люк уже закрыт, -- сказал Уим. -- Так? -- Так... Дальше -- дальше он оказывается в своей каюте, по аварийному расписанию, и ничего не понимает. Как он мог наклониться, может быть, тронуть Филипа рукою, и удрать, бросив его? Почему!? И кто поверит ему, что он действовал в помрачении разума? -- Никто. -- Теперь никто, -- сказал Хайдаров. -- Шерна бы поверил. -- О великий и черный космос! Вот на чем ты все построил. -- Ну, не все. Эта догадка завершила цепь рассуждений. Казалось невероятным, что "субъект Икс" скрывается. Я построил модель явки с повинной. К кому этот несчастный мог бы придти? Только к своему куратору. В данном случае, к Марселю. А если его куратором, подумал я, был кто-то другой? Например, Шерна? Я просмотрел список пассажиров четвертого яруса и обнаружил Юнссона, единственного человека на борту, куратором которого был Шерна. -- И ты предложил вызвать его в рубку... -- Ну, естественно. -- О-а, естественно... Почему, скажи пожалуйста, Шерне надо было встречаться с Юнссоном в кают-компании? Шерна мог придти в его каюту. -- Когда человек настроен... э... враждебно, не следует оставаться с ним в тесной клетушке наедине. К ощущению психологической скованности добавится клаустрофобия. Мы не в космосе. Грант... Уим кивнул. Он, старый космонавт, на собственной шкуре испытал все разновидности боязни закрытого пространства. Вряд ли он хоть раз говорил об этом, но знать -- знал отменно... -- О-а! Давай, выпьем кофе, -- сказал Уим. Хайдаров не спрашивал, подозревал ли командир Юнссона, -- все равно не скажет. Но если Грант Уим был командир, то Николай Хайдаров -- куратор, и победы над людьми были столь же необходимы ему, сколь Уиму -- победы над "великим и черным космосом". И прием, которым он собирался раскрыть Уима, был, в сущности, честный. -- Да, вот еще Оккам... -- проговорил он. -- Знаешь, командир, я не видел ни одной трагедии, которая не сопровождалась бы фарсом... Уим одобрительно блеснул глазами -- ох, умны же у тебя глазищи, коричневый ты дьявол... -- Ха! Фарс? -- он вытянул руку и живо загнул три пальца. -- Краснов, первый кибернетист! Бутенко, второй кибернетист, Жермен, космический психолог. Трое, тро-е их было, и -- проглядели машину! Какие слова им говорить, о великий космос! -- А никакие, -- кротко отозвался Хайдаров. -- А нечего тебе сказать, -- Нечего? -- Ну, конечно. Они поклоняются командиру Уиму. Как они могли заметить, что Оккам тоже влюбился в командира Уима? Командир язвительно ухмыльнулся: -- У вашего брата это называется методикой провокации, йес? Быстро же ты заводишься, подумал Николай. Быстро, сдержанно, агрессивно -- как надо... -- Ну какая же провокация, -- сказал он. -- Ты -- хороший командир и обаятельный человек. Очень заботливый. Внимательный к мелочам, но не придирчивый. Помолчи, командир... Ты прикрыл экипаж колпаком душевного комфорта, причем экипаж твердо знал, кому он обязан комфортом. Человек есть хомо социабилис, командир... Но, как сказал один умный человек, мы лишь вчера отпустили канаты, удерживающие нас в каменном веке. Социальный лидер с необыкновенной легкостью становится вожаком стаи, а это -- разные роли... -- В чем моя вина? Кругом виноват, о великий космос! -- Это их беда, а не твоя вина. Вы приняли "Мадагаскар" всем экипажем, так ведь? -- Так. Мы ходили на "Армстронге". Вместе. -- То есть Оккам попал к твоим кибернетистам совсем свеженьким, правда? Они воспитали компьютер, создав его психику по своему образу и подобию, ориентировав его на тебя. Теперь -- происходит событие. Ты попадаешь под подозрение, и Оккам -- поскольку дело касается тебя -- проникает в эту этическую проблему... Кстати, кого ты подозревал?.. -- Причем мои подозрения? Я их не высказывал. -- Они, э, влияли на твое состояние, -- деликатно отговорился Хайдаров. -- Тебе приходилось дополнительно сдерживаться. Итак, компьютер проникается проблемой. По твоим кривым мозга он мог бы определить, что "субъект Икс" -- не ты. Однако, он не умеет читать кривые. И здесь у него произошла ошибка... По стечению обстоятельств и по визуальным данным ты оказался субъектом Икс -- для Оккама. -- По каким данным? -- фыркнул Уим. -- Не фантазируешь ли ты, куратор? -- Никогда, -- сказал Хайдаров. -- У меня фантазия бедная. А у вас с Юнссоном поразительное сходство телосложения. Спроси у Оккама. Он расскажет тебе -- и никому другому, -- как, глядя по пятилинейному каналу, он принял Юнссона за тебя. Как решил тебя выгораживать -- вплоть до лжи. Насколько он способен ко лжи, разумеется... Как воспрял духом, когда я во всеуслышание заявил, что экипаж вне подозрений. И тогда он учинил собственный розыск. Уим поднял ладонь: -- Не так быстро, куратор... Расскажи без поспешности. Как ты добрался до Оккама? -- А по ступенькам. Первая: он пытался что-то утаить при первом опросе. Хитрил, -- Хайдаров усмехнулся. -- Очень по-детски хитрил. Не хотел демонстрировать твои кривые. Тогда я и заподозрил, что он к тебе неравнодушен. Уим тоже усмехнулся -- смущенно. -- Второй ступенью были "пчелки", дорогой Грант. Я обнаружил, что Оккам следит за людьми, и спросил себя -- зачем? Одной из моделей его поведения был розыск. Он искал человека, похожего по росту и телосложению па тебя. Кстати, я не верю, что он определил рост Юнссона по пятилинейке с допуском в двадцать сантиметров. У вас одинаковый рост. В этом он солгал прямо... -- Так ты пришел к Оккаму. А дальше? -- Дальше? Юнссон уже был на подозрении, как любой пассажир четвертого яруса, затем как единственный подопечный Шерны, наконец, как пилот, три года не бывший в отпуске. Я бы так и сяк добрался до пего, но тогда мы отвлеклись на черное облако, а? -- Пожалуй, -- сказал Уим. -- Несколько отвлеклись... Но как ты объяснишь дальше? -- Трюки в шлюзовой камере? А очень просто... Погоди! Ведь Оккам еще сбил меня с толку в некоторый момент. Я дал ему тест-проверку, пока вы готовили шлюзовую... И он показал абсолютное доверие к экипажу, а я -- я не понял, что он радовался, потому что перед этим Тиль явился в кают-компанию и Оккам узнал в нем "субъекта Икс". Машина была в эйфории, ведь для нее следствие завершилось успешно. Теперь Оккам должен был натолкнуть на эту мысль меня. Мне он доверял -- я уже заявил, что экипаж вне подозрений. И я часто, куда чаще, чем корабельный куратор, работал с биотоками мозга. Компьютер резонно рассудил, что я, увидав кривые Юнссона, установлю истину. Как он мог заставить меня снять биотоки Юнссона? Ну-ка? Уим кивнул: -- Правильно... Посадить Тиля в пилотское кресло. Верно... -- Верно? Допуская пассажира к пилотажу, вы обязаны проверить биотоки мозга? -- Так. "Корабельный свод", раздел "Аварийные ситуации". Параграф сто восьмой. -- Но здесь Тиль нас перехитрил -- не подключился к системе капсулы, а пошел автономно. -- Ха! Бедняга Оккам, -- сказал командир. -- Воображаю его разочарование. Еще вопрос, куратор. Оккаму следовало доложить, что Юнссон находится в капсуле. -- Почему он не сделал этого? Не знаю. Я не специалист по электронной психике, дорогой Грант. Допустим, Оккам притаился, как нашаливший ребенок. Он ведет себя достаточно инфантильно. -- О-а, достаточно! -- проворчал Уим. -- Сущий бэби, зловредный бэби. Подумай, куратор, -- занимает своим мозгом лучший отсек на корабле, и позволяет себе делать глупости... -- Не без того, -- отозвался Хайдаров. Он сообразил, что Уим так и не проболтался насчет своих подозрений. Командир хитренько посмотрел на него: -- Куратор, а почему ты успевал заметить эти лампочки? Ну, "пчелки", "пчелки"? -- Ума не приложу. Разве что он нарочно давал мне понять -- наблюдаю, мол? -- Все уважали его, и люди, и машины, -- продекламировал Уим. -- Нет, Николай. Бедный компи не умеет видеть свои глаза. Иконоскопы, йес? Не может знать, что послесвечение "пчелок" -- порядка секунды... Э? Хайдаров невесело засмеялся: -- Значит, он еще раз сбил меня с толку... -- Стоп! -- сказал Уим. Еще раз? А когда был первый раз? -- Я же говорил. Когда он показал полное доверие к экипажу, и я не осмелился вернуть Юнссона из шлюзовой. Потерял кураж. А я должен был его вернуть. -- И мы бы здесь не сидели, -- сказал Уим и ткнул пальцем в палубу. -- Не понимаю, Грант... -- Мы бы сидели там! -- Уим показал на потолок. -- В небесах. В черном облаке. -- Я все же не понимаю, -- сказал Хайдаров. -- Ты что, всерьез так думаешь? Ну, не ждал... Искупительная жертва? -- Ты и не поймешь, -- грустно ответил Уим. -- Ты слишком рационален. Я тоже рационален, но я -- понимаю. Тиль сделал так, как было нужно... Этому... -- Он опять поднял палец к потолку и некоторое время сидел так, опустив на глаза тонкие веки. -- Пусть, -- сказал Хайдаров. -- Меня это не реабилитирует. Я обязан был бороться за жизнь пациента -- до последнего... -- Ты и боролся. Динамик прохрипел: "Командир корабля!" Диспетчер ремонтников доложил, что готовится к отправке девятиместный бот -- на Землю. Не желают ли командир и куратор отбыть? "Космодром?" -- спросил Уим. "Шпицберген", -- "Мы идем", -- сказал Уим и улыбнулся Хайдарову. -- Как раз и попадешь домой, Хайдаров. -- А ты? От Шпицбергена до Найроби -- не ближний свет. -- Ха! Я соскучен по всему, по югу и по северу. Прогуляюсь. Твердая земля, хорошо... Из рундука появилась на свет потрепанная замшевая сумка. Уим бросил в нее одно, другое, расписался в бортжурнале и надел -- набекрень -- парадную командирскую каскетку. -- Традиция, -- застенчиво сказал он. -- Я готов. -- Хайдаров кивнул в сторону рундука. -- Приборную информацию по НО ты оставляешь? -- Сперантов забрал полный комплект. А мне -- зачем? Пусть каждый занимается своим делом. Я не физик и не специалист по контактам. -- Пожертвуй тогда мне, -- сказал Хайдаров и положил в сумку ролик магнитной ленты -- плотный, массивный, в упругом белом чехле. На Земле он будет довольно тяжел. Зачем взял он ролик? Что надеялся узнать? Пророки всегда ошибаются, но Хайдаров был твердо, пророчески уверен, что луч прожектора, направленный на Землю, ушел навсегда. До скончания времен. И еще он знал -- и ничто не могло поколебать его уверенности -- что Уим прав. В непознаваемой дали, у прожекторного пульта некто понял все и поспешно увел луч, и отныне также считает себя виновным в смерти пилота Юнссона. Пассажирской дорогой -- через кольцевые коридоры и литерные люки -- они поднялись к шлюзовой, нырнули в тесную капсулу бота. В крошечных иллюминаторах дрожала огнями ночная сторона Земли. Хайдаров взглянул на часы -- почти двенадцать часов прошло с той минуты, когда он ступил на палубу "Мадагаскара". Должен быть день... Он еще раз посмотрел в стеклышко и различил изогнутую цепочку огней -- Панамский перешеек. Корабль вернулся на другой причал Корабельной орбиты, на противоположное прежнему место. Вернулся в ночь. Хайдаров пожал плечами. Почему-то стало досадно. Командир Уим хмуро смотрел перед собою из-под парадной каскетки.

Александр Мирер. Обсидиановый нож
-- Завидую вашему здоровью, -- произнес сосед, не поднимая головы. Мы сидели вдвоем на грязной садовой скамье. Бульвар, залитый талой водой, был пустынен. Сосед каблуком долбил в леденистом снеге ямку, толстое лицо со сломанным носом чуть покачивалось. Рука в перчатке упиралась в планки сиденья. -- Ах, здоровье -- это прекрасно, -- сказал сосед, не разжимая губ. Я на всякий случай оглянулся еще раз -- не стоит ли кто за скамьей. Никого... Прошлогодние листья чернеют на сером снегу, вдоль боковой аллеи журчит ручей. -- Вы мне говорите? -- пробормотал я. Сосед качнул шляпой сверху вниз, продолжая ковырять снег каблуком. В ямке уже проступила вода. Еще несколько минут он смотрел на свои башмаки с ребристыми подошвами, а я разглядывал его, ожидая продолжения. Черт побери, это был престранный человек! Лицо отставного боксера -- сломанный нос, расплющенное ухо и одержимые глаза, сумасшедшие, неподвижные. Такие глаза должны принадлежать ученому или потерявшему надежду влюбленному. Я никогда не видел человека, менее похожего на того или другого -- по всему облику, кроме глаз... А его слова? "Завидую вашему здоровью, это прекрасно..." А его поза, поза! Он сидел, упираясь ручищами в скамью, бицепс левой руки растягивал пальто. Он как будто готов был встать и мчаться куда-то, но каблук мерно долбил снег, и уже талая вода ручейком уходила под скамью -- в ручей на дорожке за нашими спинами. -- Вы нездоровы? -- Я не выдержал молчания. -- Я недостаточно здоров, -- он мельком посмотрел на меня, как обжег. И без всякого интервала спросил: -- Болели чем-нибудь в детстве? Я чуть было не фыркнул -- такой тяжеловес заводит разговор о болезнях. Отвечая ему: "корь, свинка, коклюш", я думал, что он похож на Юрку Абрамова, мальчишку с нашего двора, который в детском саду уже не плакал, а в школе атаманил, и мы смотрели ему в рот. Юрке сломали нос в восьмом классе. Учителям он говорил, что занимается в боксерской секции, а мы знали -- подрался на улице. Вообще-то все люди со сломанным носом будто на одно лицо. -- Сердце здоровое? --продолжал сосед почти безразличным тоном, но так, что я не мог отшутиться или сказать: "А вам какое дело?" Пришлось ответить полушуткой: -- Как насос. -- Спортсмен? -- Первый разряд по боксу, второй по рапире, футбол, плаванье. -- Какие дистанции? Спринтер? Конечно, спринтер... -- Он посмотрел на мои ноги. В фас он был совсем недурен -- в меру широкие скулы, лоб как шлем, только глаза меня пугали. Они буквально светились изнутри, выпуклые такие глазищи, и лоб карнизом. -- Курите? -- Иногда, а что? Я вдруг рассердился и заскучал. Курите, не курите... Каждый тренер с этого начинает. Атаман... Мне захотелось уйти, холодновато становилось под вечер. Я и не рассчитывал, что Наталья сейчас появится, она сказала, что придет, если удастся удрать с лекции, но вообще-то, наверно, не придет. Я сказал: "Простите. Мне пора", -- и встал. Сосед кивнул шляпой. Из-под каблука летели брызги через всю дорожку. -- До свидания, -- сказал я очень вежливо. Длинноногая девчонка с прыгалками оглянулась на нас, пробегая по дорожке. -- Жаль, -- сказал сосед. -- Я хотел предложить вам кое-что любопытное. Его нос и уши ясней, чем любая вывеска, говорили -- что он может предложить. Я ответил: -- Спасибо. Я сейчас не тренируюсь. Диплом. Он сморщился. Я уже шагнул через лужу на дорожку, когда он сказал неживым голосом: -- Я имею вам предложить путешествие во времени... Я с испугом оглянулся. Он сидел, не меняя позы. -- Путешествие во времени. В прошлое... "В прошлое, значит, -- думал я. -- Вот оно -- недостаточное здоровье..." -- Я не сумасшедший, -- донеслось из-под шляпы. -- Сумасшедший предложил бы путешествие в будущее. Я сел на скамью, на прежнее место. Эта сумасшедшая логика меня сразила. Он явно был псих, теперь я видел это по его одежде -- чересчур аккуратной, холодно-аккуратной. Все добротное, ношенное в меру, но вышедшее из моды. Наверно, жена следит за его одеждой, чтобы у него был приличный вид, только нового не покупает -- донашивает он, бедняга, свой гардероб лучших времен. Такие пальто носили в пятидесятых годах и ботинки тоже. И шляпы, я помню, хоть был маленький, -- шляпа как сковорода с ромовой бабой посредине. Он скользнул по мне своими глазищами и как бы усмехнулся, но глаза оставались прежними. -- Я действительно редко бываю на улице. Вы об этом подумали? Недостаток времени, больное сердце... Послушайте,-- он тяжело повернулся на скамейке,-- мне действительно нужен совершенно здоровый человек для путешествия в двадцатое тысячелетие до нашей эры. Сказал и уперся в меня своим необыкновенным взглядом. Исподлобья. Как гипнотизировал. Но это было уже ненужно. Я решил -- пойду. Спортивная закалка подействовала -- я испугался и хотел перебороть страх. И потом, все было очень странно. За всем этим маячило приключение, его напряженная тревога звучала в шорохе шин за деревьями, в запахе солнца и тающего снега, в размеренном крике вороны у старого гнезда. Зачем-то я спросил еще: -- Вы как, машину времени... построили? Он ответил нехотя: -- Так, что-то в этом роде, но не совсем. ... Выходя с бульвара, он погладил по голубой шапочке девчонку -- она стояла, засунув в рот резиновый шнур от прыгалок. По-моему, она слышала наш бредовый разговор. Во всяком случае, она пошла за нами, мелко перебирая ножками, как цыпленок-подросток, и отстала только на третьем перекрестке, у кондитерской. Здесь стояли телефоны-автоматы, и я спросил, надолго ли планируется это... путешествие, а то я позвоню, предупрежу дома, что задержусь. Он сказал: -- Не беспокойтесь. Первый опыт на полчаса-час. Смотря в каких координатах вести отсчет. Он шел по краю тротуара, засунув руки в карманы, с тем же отсутствующим видом, что на бульваре. Я заметил, что почти все прохожие уступают нам дорогу. Около подъезда серого каменного дома он остановился и начал шарить в карманах, и как раз в эту секунду из подъезда выбежала девушка. Пальто нараспашку, кудрявая головка пренебрежительно поднята, на хорошеньком личике вдохновение обиды. Она что-то шептала про себя и вдруг остановилась, уставившись на тупоносые ботинки моего спутника. Он поднял плечи. На лице девушки уже не было обиды, но появилось такое явственное изумление, что я ухмыльнулся. Она вдруг махнула рукой, сорвалась с места и побежала дальше. Обтекавшая нас уличная толпа сейчас же скрыла ее, и мой странный спутник шагнул к подъезду. Стоя плечом к плечу в тесном лифте, мы поднялись на шестой этаж. Когда стоишь совсем рядом с человеком, неудобно разговаривать. Приходится смотреть на всякие правила пользования или на стенку и помалкивать с чувством неловкости. В этом лифте около диспетчерского динамика было аккуратно нацарапано на стенке: "БАЛЫК". Прописными буквами. Почему -- балык? Мне стало смешно, и вдруг я вспомнил. Он сказал: "Я был бы сумасшедшим, если бы предложил вам путешествие в будущее" Я стоял с улыбкой, застывшей на физиономии, и чувствовал себя сумасшедшим. Почему я поверил, зачем пошел? Ведь я изучал теорию относительности, а там сказано, что путешествие в будущее -- реально, а в прошлое -- невозможно... Все наоборот... Вернуться в прошлое нельзя, потому что будущее не может влиять на прошлое. " Вот вам и балык, -- я просто кипел от злости. -- Когда ему откроют дверь, попрощаюсь и уйду. Все. Явный псих, конечно, явный". -- Дело в том, -- сказал он, открывая дверь лифта, -- что путешествие в будущее возможно на субсветовых скоростях. В космосе. Боюсь, что человечество никогда не достигнет субсветовых скоростей. Лифт с ворчанием ушел вниз. Я покорно шагнул за ним в квартиру и позволил снять с себя пальто. -- Вытирайте ноги, -- пробормотал он в сторону.-- Мойте руки перед едой, -- он засмеялся. Лицо у него стало, как блин -- нос совсем приплюснулся. -- Прошу... Перед нами, как дворецкий, пошел черный кот, дрожа хвостом, изогнутым кочергой. -- Васька, ах ты, кот, -- хозяин подхватил его на руки. Кот замурлыкал. -- Прошу, прошу... Теперь, в тесном пиджаке и узких брюках, он был совершенно похож на спортсмена. Грудная клетка просто чудовищная, как бочонок, -- гориллья грудь. Ботинки он как-то незаметно сменил на тапочки, и всем обликом выпирал из обстановки. Огромный письменный стол, кресла, книжные шкафы. Такой же кабинет я видел у нашего Данилина, профессора-сопроматчика, когда приходил к нему сдавать "хвост". Мы сели в профессорские кресла, и хозяин снова замолчал. Кот сидел у него на коленях. Кот мурлыкал все громче и вдруг взревел хриплым басом: "Ми-а-а-у-у-у-у..." -- рванулся с колен, умчался за дверь. -- Это Егор орет, Ваську пугает. Вот полюбуйтесь. Между тумбами письменного стола была натянута проволочная сетка, и за ней, как в клетке, стоял котище, выгнув черную спину, и светил желтыми глазами. -- Егорушка, -- сказал хозяин, -- ты мой бедный... -- Уа-а-у-у, -- ответил кот и зашипел. -- Это Васин близнец, -- объяснил хозяин как ни в чем не бывало. Как будто в каждом доме гуляет на свободе по коту, а его близнеца Егора держат под столом в клетке. -- Впрочем, познакомимся. Ромуальд Петрович Гришин. -- Очень приятно,-- пробормотал я, -- Бербенев, Дима. -- Дима, Дима... Я кого-то знал... Дима. Впрочем, это неважно. Хотите кофе? -- Нет. Спасибо, не хочется. -- Тем лучше, -- сказал Гришин. Если он хотел меня запугать, то добился своего. Я сидел, как мышь перед котом, и смотрел в его глаза. Оторвать от них взгляд было совершенно невозможно, и смотреть было невозможно -- тоскливая жуть подкатывала к сердцу. Глаза светились напряжением мысли. Мучительно-напряженным спокойствием всезнания. Вот так. По-другому этого не объяснишь. -- ... Тем лучше. Последний вопрос, а затем я в вашем распоряжении. Вы студент-дипломник. Ваш институт? -- Инженерно-физический. -- Прекрасно. Общение облегчается. Теперь спрашивайте. -- Не знаю, о чем и спросить... -- Понимаю. Вы недоумеваете и ждете объяснений. Получайте объяснения. Классическая физика говорит, что будущее не может влиять на прошлое. Вполне логично, как кажется, но формулировка недостаточно общая. В наиболее общем виде так: информация может перемещаться только по вектору времени, но не против направления вектора. Например. Если мы подставим взамен объекта, существующего в прошлом, некий объект из настоящего, но в точности такой же, то "передачи информации не будет. Такая подмена соответствует нулевой информации -- материальные предметы в точности соответствуют друг другу. Иначе... Иначе получается вот что... Наш материальный предмет -- черный кот Егор. Двадцать тысяч лет назад не было котов черной масти. Были полосатые коты, короткохвостые охотники. Дикие или полудикие. Поэтому появление в прошлом вот... Егора или Васьки невозможно, это была бы информация из будущего. Если бы у нас имелся дикий кот --другое дело. Вы поняли? Я ответил: -- Не понял. Это было вовсе нечестно, только я не мог ответить по-другому. Он прежде всего подразумевал, что есть некий шанс проникнуть в прошлое так же запросто, как спуститься по лестнице с седьмого этажа на первый, и поэтому вся его дальнейшая логика теряла смысл. Проникнуть в прошлое... Ведь прошлое прошло, на то оно и прошлое, деревья выросли и упали, люди и травы сгнили... Прошлое! -- Гранит, -- сказал Ромуальд Петрович. -- Кусок гранита лежит перед вами на столе. Этот кусок -- неизменившееся прошлое. Он целиком из прошлого. "Деревья умирают, но гранит остается... С этим ничего нельзя было поделать. Он в десятый раз предупреждал мои возражения. Мне оставалось только пожать плечами. -- ... Но мы отвлеклись. Итак, Егор не может появиться в. прошлом. Это не значит, что его нельзя отправить в прошлое. Неясно? Гм... Посмотрите на Егора получше. Вот лампа. Я взял настольную лампу и нагнулся. Я ожидал увидеть черта с рогами, все что угодно, только не то, что я увидел. На свету Егор оказался полосатым и короткохвостым. Крошечные кисточки торчали на ушах. Я охнул. Егор зашипел и вцепился когтями в сетку. Я чуть не уронил лампу. -- Что это за зверь? -- Черный кот Егор, -- отчетливо произнес хозяин. -- Пятнадцатого февраля сего года он был перемещен в сто девяностый век до нашей эры. Через час он был возвращен в таком виде... вот. Бедный котище! В его системе отсчета прошло всего лишь двенадцать-семнадцать минут. -- До свидания, -- в третий раз за последний час я прощался.-- Я не люблю розыгрышей. Хозяин грузно встал. Казалось, он не слышал моих последних слов. Слова отлетали от него, как теннисные мячи от бетонной стенки. -- Очень жаль. Впрочем... Не смею задерживать... Очень, очень жаль. А кот... Оттуда информация проходит беспрепятственно. Я не подумал, что генотип кошки изменился. Отличий не очень много -- доли процента, в рамках мутаций.-- Он бочком продвигался к двери, опустив голову. Он, по-моему, окончательно примирился с моим уходом. Он даже хотел, чтобы я ушел поскорей, но черт дернул меня оглянуться на прощание. На столе, рядом с куском гранита, лежал большой обсидиановый нож, каких много в музеях. Нож выглядел совершенно новым. Блестящий, со свежими сколами. К рукоятке прилип кусочек рыжей глины. В два шага я подошел к столу и остановился, не рискуя взять нож. Действительно, он был совершенно новый, а не отмытый -- глина губчатая, нерасплывшаяся. Полупрозрачное лезвие казалось острым, острее скальпеля. Первым долгом я подумал -- подделка. Хитрая, искусная подделка. И все-таки взял нож. Лезвие блестело тончайшими полукруглыми сколами, где покрупнее, где помельче, у кончика -- почти невидимыми серпиками. Я посмотрел с лезвия -- совершенная, идеально симметричная линия. Нет, теперешними руками этого не сработать. Не второпях такие вещи делаются... Как бы отозвавшись на эту мысль, Ромуальд Петрович не то застонал, не то закряхтел. Мне показалось -- нетерпеливо. Я повернулся. Он стоял посреди комнаты, с закрытыми глазами, опустив руки, и дышал, как боксер после нокдауна. -- Одну минуту, сейчас...-- Не открывая глаз, он сел в кресло у стола. Егор когтями рвал сетку, пытаясь добраться До его тапочек, непогашенная лампа светила среди бела дня, а я в полной растерянности смотрел, как Ромуальд Петрович негнущимися пальцами открыл бутылочку и выкатил из нее пилюлю. Глотнул -- и снова стал дышать. Выдох, выдох, вдох -- хриплые, тяжкие. Наконец он открыл глаза и проговорил с трудом: -- Сердце балует. Простите, Вы заинтересовались ножом? Это мой трофей. Оттуда. Три дня тому назад я был пять минут в прошлом. По этому будильнику. -- Ромуальд Петрович! -- Я завопил так отчаянно, что проклятый кот зашипел и забился в угол. -- Не разыгрывайте меня! Скажите, что вы шутите! Он чуть качнул головой: -- Ах, Дима... Вы считаете меня сумасшедшим и взываете к моей искренности. Нелогично... Я навсегда запомнил -- пусть это банально или сентиментально, -- только я запомнил на всю жизнь, как он сидел, опустив свои боксерские руки на стол рядом с ножом, и смотрел на маленькую картину, висящую чуть правей, над углом стола. Июльское небо с одиноким белым облачком, а под ним густо-малиновое клеверное поле и девчонка в белом платочке... Он смотрел и смотрел на эту картину, а я уже не мог уйти и, наконец, потихоньку сел в свободное кресло, боком -- так, чтобы не видеть кота, навестившего прошлое, и нож, принесенный из прошлого. Гришин повернулся ко мне, улыбнулся и вдруг подмигнул. -- Ждете объяснений все-таки? -- Жду. -- Попытаемся еще раз? Давайте. Дам прямую аналогию. Часто говорят: "Дети -- наше будущее. Вы еще молоды, но для человека моего возраста дети -- надежда на бессмертие: Потомки... Дети и дети наших детей... Теперь представьте себе, что в прошлом мы существуем как свои предки... Это одно и то же, по сути, то есть в будущем потомки, в прошлом -- предки. Превращение в потомков -- естественный процесс. Воспроизводство и смерть. Необратимо. А для обратного перехода нужны специальные приспособления, и процесс этот обратим. -- Он засмеялся. -- Честное слово, я сам еле верю. Опасная это находка! Помните, в Томе Сойере -- песик нашел в церкви кусачего жука и улегся на него брюхом? Жук взял и вцепился в песика. Впрочем... Главное -- обратный переход жизнь -- смерть -- жизнь. Понимаете? Я пожал плечами -- осторожничал. -- Скажем, так... каменный нож перемещается сквозь время без переходов жизнь -- смерть -- жизнь. Он сам -- и предок и потомок. С живыми несколько сложней, но и это удалось осилить. Ценой потерь и убытков, но все же... -- Это Егор -- потери и убытки? -- Вот, вот! -- Он очень обрадовался. -- Вот, вот! Наконец мы сдвинулись с мертвой точки! Оказывается, двадцать тысяч лет назад предок наших кошек был еще диким. Может быть, полудиким, но еще зверем. Полосатым, хищным и все прочее. М-да... Первый опыт. Я не умел еще, знаете, все так сложно. Первые шаги... Я вернул его на экспресс скорости и забыл, что информация из прошлого проходит беспрепятственно. Знаете что интересно? Он коекак помнит меня, а Ваську помнит хорошо. Он злится из-за вас, Егорушка, бедняга, бедный кот! Вернулся полосатым, бедняга... Кот мурлыкнул и, как бы спохватившись, провыл: "У-уу!" -- Видите? Раздвоение личности. Теперь-то я научился возвращать как нужно... Я ждал, что он добавит: "как видите", и ошибся. Наверно, он решил не ссылаться на свой опыт, пока я не поверю окончательно. Я посмотрел на его затылок в коротком ежике, могучие руки, гориллью грудь и подумал... Дурацкую мысль я подумал, голова моя шла кругом от всех этих вещей. -- Ромуальд Петрович, я хочу спросить. Двадцать тысяч лет тому назад человек был тоже другой, как же получается. Если вы там были... -- Почему я не синантроп? -- Он рассмеялся не оборачиваясь. Не много было веселья в этом смехе. -- Дело в том, что вид гомо сапиенс существует семьдесят тысяч лет. А вид сапиенс -- это вид сапиенс, Дима. Мозг не изменился, практически ничего не изменилось. Другой вопрос -- как сумел дикий обезьяно-человек приобрести такой мозг, вот загадка... Впрочем, это к делу не относится; Человек не изменился. Возьмите, Дима, на второй полке снизу красный том Вилли "Парадокс мозга", страница двести семь, просмотрите. Или любую книгу этого ряда. -- Нет, нет, я верю. Значит гомо сапиенс? -- Рассудите сами. Человека отделяют от того времени всего четыреста-пятьсот поколений. Он не успел измениться -- в эволюционном смысле. -- Извините, -- сказал я, -- а как все индивидуальные качества -- внешность, привычки, ну, образование? По этому закону -- влияния прошлого на будущее?.. Он вдруг запел потихоньку: "Не пробуждай воспо-ми-наа-аний минувших дней, мину-увших дней", -- и полез в стол. -- Молодец, молодец, -- он удовлетворенно кивал головой, копаясь в ящике. -- Придется показать, придется... Вот, нашел! "Не возродить бы-лых жела-а-ний..." -- запел он снова. У меня в руках была фотография. Бравый сержант в фуражке с кокардой глядел перед собой, выкатив могучую грудь, украшенную орденами Славы. Сломанный нос победительно торчал над густыми усами. -- Очень интересно, -- я положил фотографию на стол. -- Вы участник Отечественной войны? Пение оборвалось. -- О господи! Как вы смотрите? Это что такое? -- Теперь он говорил со мной по-новому, без осторожности, как со своим. -- Вот, вот это? -- Он ткнул пальцем. -- Это "Знак военного ордена", "георгий". Мой дед был кавалером полного банта георгиевского креста. -- Ваш дед? Маскарад... Это же вы! -- Конечно, я... -- Он насмешливо фыркнул. -- Смотрите. Как следует смотрите. -- Я принял картонку из его руки. Картонка, конечно! Как я не заметил сразу? Плотный картон цвета какао, виньетка и надпись: "Фотография Н. Л. Соколовъ. Смоленскъ". -- Смотрите на обороте... Я прочел: "Урядникъ Никифоръ Гришинъ, 19 22/III 06 г.". Потрясающее сходство! Он снова фыркнул. пробормотал что-то и вынул из кармана бордовую книжечку. Пропуск. -- Раскройте! "Гришин Ромуальд Петрович"... Печать. Все правильно. Но фотография была не та -- довольно щуплый интеллигентного вида человек в очках, молодой, чем-то похожий на моего хозяина, но явно не он -- только лоб и глаза похожи. Другой подбородок, скулы... И уши не расплющены, они торчали себе в разные стороны, и нос не сломан... -- Не пойму я вас,-- сказал я со всей доступной мне решительностью. -- Зачем-то вы меня морочите... Вы-то кто? Вы не Гришин, на документе совсем другой человек. Кто вы? -- Гришин. Ромуальд Петрович. Врач-психиатр, с вашего разрешения. -- Не верю. -- Как хотите. Кто ж я, по-вашему? -- Я хочу это выяснить. Почему вы себя выдаете за другого? -- Ах, Дима, Дима! Фотография деда заверена казенной печатью. Какой-то там казачий полк. Он -- Гришин, как по-вашему? Сходства вы не отрицаете? -- Не верю, -- сказал я. -- Подделка. -- Пагубная привычка, -- сказал он тихонько, -- верить документу больше, чем человеку. Губительная привычка. Как следствие -- ничему вы не верите, даже документу... Я пропустил это мимо ушей и задал главный вопрос: -- Зачем вы это все затеяли? Отвечайте! Только бросьте притворяться психом! Я приготовился сбить его с ног, если он попытается вскочить и броситься на меня. Он был тяжелей меня, зато я моложе лет на двадцать и в отличной форме. Я твердо решил: не дать ему даже обернуться. И опять он отбил мою мысль. Так вратарь отбивает мяч -- еще с угла штрафной площадки. Он сказал: -- Дима, я не собираюсь нападать на вас. Оружия не имею. Вот мои руки, на столе. -- Почему вы читаете чужие мысли? Кто... -- Мне позволил? Все правильно. Боже правый, вы мне позволяете, кто же еще? Стереотипно вы думаете, и у вас все написано на лице. От физика я ждал большего... м-м... большей сообразительности. По логике детективного романа я должен теперь попытаться вас убрать -- так, кажется? -- Ну, так... -- Вас плохо учат в вашем институте, -- сказал он свирепо, -- логике не учат! Таким, как на пропуске, я был до опыта, -- он поднял пропуск за уголок. -- Таким, понимаете. Я вздрогнул -- пропуск упал на стол и закрылся со слабым хлопком, а Ромуальд Петрович вдруг пробормотал что-то неразборчивое и жалобное и оглянулся. Глаза смотрели, как из маски. Вот когда я пришел в настоящий ужас. Так. было со мной на маскараде в детском саду. Ощеренные волчьи маски прикрывают милые привычные лица, и надо напрячься и сжать кулачки, чтобы увидеть эти лица, а кругом волки, лисы, зайцы косоглазые... Живая маска шевелилась вокруг беспомощных глаз... Я вскрикнул: -- Нет! Он опять смотрел на картину. Девушка среди клеверов под широким небом. Он ответил: -- Пугаться не надо. Мой опыт, мой риск. Как видите, предлагая вам. опыт, я ничего не скрываю. -- Нет, я не пойду... -- Страшно? Я молчал. -- Понимаю вас. Конечно, страшно. Теперь безопасность гарантирована. Я нашел метод возврата -- после случая с Егором. Уже Васька возвращался дискретными подвижками во времени... Шагами, понимаете? По всей лестнице предков. Получилось хорошо. Кот как кот. Вы видели. Затем я изготовил большой браслет и пошел сам, но кончилось это нехорошо... В нашем роду сердечные болезни -- наследственные... Он все смотрел на картинку. Может быть, его дед любил эту девушку... или отец? Может, это была совсем чужая девушка? Не знаю... -- Видите ли, Дима. При движении время размыто, как шпалы, если смотреть из вагона на ходу. Какие-то микросекунды я был одновременно во втором поколении, и в первом, и в нулевом, своем. Надо было случиться, чтобы именно внутри этих микросекунд у меня начался сильный приступ, с судорогами, и я упал с кресла и оборвался браслет. Процесс остановился. К счастью, это коснулось лишь внешности... -- Он коснулся ладонью своего изувеченного уха.-- Я никогда не занимался боксом. Никогда. Дед Никифор был цирковым борцом и боксером. Я спросил идиотски: -- Как же на работе? Вас узнали? Он положил ладонь на грудь: -- Какая теперь работа!.. По моим подсчетам, мне осталось... немного. Это дело успеть бы кончить, и все. Он встал, массивный, как бегемот, и поднял полы пиджака. -- Смотрите, Дима... У меня нет времени, чтобы купить новую одежду. Рубашка, та самая, что на пропуске, была на спине неаккуратно разрезана и разошлась, открывая голубую майку. Стоя передо мной с задранным пиджаком, он прохрипел: -- Сердце не выдержит опыта. Нагрузка на сердце изрядная. А вы здоровый человек, Дима. Я не мог теперь поверить, что он врет, что он не Ромуальд Гришин, а кто-то другой, который украл его одежду и его пропуск. Нет, здесь все было не просто, и его тяжелое дыхание было настоящим, не сыграешь такого. Глядя, как он усаживается на свое место, я ощущал тоскливый страх, как после непоправимого несчастья. Зачем я назначил Наташе свидание, она ведь занята, зачем назначил свидание не в кафе, а на бульваре, зачем стал с ним разговаривать, зачем, зачем... Мне было стыдно -- так мелко выглядела моя беда рядом с его бедой. Я ведь могу сейчас повернуться и пойти, куда хочу. И все-таки трусость сдвинула меня на прежнюю дорожку мысли, и я пробормотал с последней надеждой: -- Они умерли. Все они умерли. И похоронены, -- прибавил я зачем-то. Так было надежней.-- Умерли и похоронены. -- А звезды, -- спросил человек за столом. -- А звезды -- они тоже умерли? А невидимые звезды, сжимающиеся пятнадцать минут по своему времени и миллионы лет по-нашему, -- они тоже похоронены? Моцарт -- умер? Эйнштейн -- похоронен? Толстой? Кто же тогда жив? Генерал Франко? Он ударил по столу двумя кулаками и спросил, перекрывая своим басом звериный вой, рвущийся из-за сетки: -- Чему вы верите, вы, физик? Каким часам? Коллапсирующая звезда существует пятнадцать минут, и она будет светить, когда Солнце не поднимется над земной пустыней. Через миллионы лет! Чему вы верите? -- Я не знаю! -- прокричал я в ответ. -- Я не ученый! Что вы от меня хотите? -- Чтобы вы поверили. -- Чему? -- Прошлое рядом с настоящим. Во все времена. -- Но его нельзя вернуть! -- Тихо, Егор! -- крикнул Гришин. Кот притих. Гришин выбрался из-за стола и утвердился, как монумент, посреди комнаты. -- Вернуть прошлое нельзя. Можно узнать о прошлом, что я и предлагаю. Это вполне безопасно. С вами аварий не случится, вы здоровы. Решайтесь, наконец, или уходите. Я тоже пойду -- искать другого, -- А-а... -- У меня вдруг вырвалось какое-то лихое восклицание вроде "А-а-а!" или "У-у-ух!". Такое бывает, когда несешься с горы на тяжелых лыжах, накрепко примотанных к ногам ремнями. -- А-а! Даем слалом во времени! Даем, Ромуальд Петрович! -- Даем! -- Гришин хлопнул меня по плечу. Это было здорово сделано -- я плюхнулся в кресло, а он стоял надо мной и улыбался во все лицо. ... Перед "спуском во Время" я попил кофе. Ромуальд Петрович принес кофейник и маленькие чашечки, но я попросил стакан, намешал сахару и стал нить, а Гришин объяснял в это время, какие блокировки меня страхуют. -- Два браслета-индуктора, Дима. Основной и дублер. Сигнал возврата подается от двух часов, переделанных из шахматных, -- вот они, тикают. Завожу и ставлю полчаса. Хватит? Там время сжимается... -- Давайте побольше, -- сказал я. Как мне стало хорошо! Я преодолел страх, я почувствовал себя таким значительным и мужественным? Подумаешь -- набить морду хулиганам или скатиться с крутого Афонина оврага -- чепуха, детские забавы. Я сидел этаким космонавтом перед стартом, пил крепкий кофе и думал, как будет потом, и что, наконец, есть такое Дело, и можно себя испытать всерьез. А Гришин здорово волновался, хотя тоже не показывал виду. Когда я уже сидел в кресле с браслетами на руках, он принес кота Ваську и, тиская его в ручищах, сказал, что кот только вчера уходил в прошлое. -- Как видите, благополучно... Ну, счастливо, Дима. Вы храбрый человек. Я не смог улыбнуться ему -- трусил. Я ощущал на запястьях теплые браслеты, и вдруг они исчезли, ощущение жизни исчезло, я задохнулся, как будто получил удар в солнечное сплетение... Молот времени колотил меня. в самое сердце, и в смертном ужасе я подумал, что забыл спросить, как выглядит тот, кто ушел во Время. ... Чужой. Запах чужой. Небывалый. Лежу. Кричит птица, ближе, ближе. Слетела с гнезда. Запах чужой, ужасный. Лежу в больших листьях. Один. Со лба капает. Страшно. Ветер дует от них. Они подходят, много их. Чужие. Идут тихо, как Большезубый. Вышли, огляделись. Идут. Прячутся от Великого Огня. Идут. По краю болота. Запах сжимает мой живот. Идет охотник. Еще идет охотник. Еще. Их много. Но пальцев на руке больше. Несут рубила. Как мы. Но запах чужой. Ужасный. Вода капает со лба, пахнет, но ветер дует от них. Не учуют. Вожак прыгает, бьет рубилом. Убил змею. Запах очень сильный. Боятся. Боятся змей, как мы. Запах сжимает мой живот. Проходят. Запаха нет. Ползу за ними. Лук волочу по листьям. Чужого надо убить. Чужих надо убить. Чужие страшнее змей, ночи и Большезубых. Они пахнут не так, как мы. Надо убить. Одному нельзя, их много. Свои не слышат меня. Далеко. Догнал. Чужие сидят, притаились. Оглядываются. Великий Огонь покрыл их пятнами. Ложатся. Вожак сидит, оглядывается, нюхает. Чужой. Мы так не нюхаем. Мы поднимаем голову. Я лежу в болоте. Отрываю пиявок. Лук лежит па сухих листьях. Чужой нюхает ветер, в бороде рыбьи кости. Борода как ночной ветер. Черная борода была у Паа. Отцы убили Паа,. он что-то делал так, что по стене бегали лесные. Маленькие: брат Большерогий, но маленький. Он бежал и не бежал. На стене. И братья Носатые на стене. Отцы убили Паа. Сказали -- это страшно. Из пещеры ушли. Оставили лесным пещеру. Трещит. Чернобородый чужой ложится. По лесу идут Носатые братья. Идут пить воду к реке. Проходят так, как сделал Паа на стене. Впереди большой-большой-большой. Лес трещит. Я ползу назад, в маленькую реку. Бегу по воде. Запах: чужих бежит за мной. Чужих надо убить. Они чужие -- поэтому. Вот пещера. Отцы сидят за камнями. Держат луки, оглядываются. Бегу по камням. Вижу, что матери и сестры скрываются в пещере. Мне хорошо. Они -- свои, они меня слышат. То, что я говорю внутри себя, когда мы близко. Старик Киха и старшие матери бьют маленьких, гонят в пещеру. Маленький брат Заа отрывает пиявку от моей ноги, ест. Наша мать гонит его в пещеру. Беру стрелы. Женщины закрывают вход камнями. Становится темно, как перед смертью Великого Огня. Сестра Тим трогает меня, страх проходит. Я говорю: "Сейчас нельзя, мы бежим убивать". -- "Можно". Она наклоняется, я хватаю ее крепко. Мать Кии бьет меня ногой. Бьет Тим. Мужчину бы я убил рубилом, но. Кии тронуть не могу. Тим воет в углу, как самка Большезубого. Дети визжат. Старик Киха шипит, как змея: "Молчите! Чужие!" Бежим по воде. Там, где вода падает, выбегаем в лес. Пкаап-кап с братьями бежит дальше, к болоту. Пкаап-кап -- шестипалый. Он очень могуч. Мать Кии не дала мужчинам его убить. Шестипалого надо было убить. Хорошо, что его не убили. Ветер приносит запах чужих. Выбегаем из больших листьев -- нас очень-очень много. Выбегаем. Чужие вскакивают, кричат визгливо, как птицы. Быстро бегут, рубила на плечах. Очень быстрые ноги у чужих. Но Юти кричит: "И-ха-а-а!" Много стрел. Вожака догоняют стрелы, он бежит. Другие падают. Вожак дергается, вынимает из себя стрелу. Смотрит. Падает. Борода поднялась к Великому Огню. "И-и-ха-ха-а!" -- кричит Юти. Я бегу и заношу рубило над вожаком и вижу, как наши бьют и кромсают рубилами, но что-то сдавливает мою грудь, я как со стороны и сквозь мглу вижу серое рубило, которое падает и висит над чернобородым, а он воет, как сова, и вот уже все, вот, вот... ... Я сидел в мягком, я дрожал и задыхался от лютой боли в груди и бедрах. Это было кресло, это снова было теперь, и на руках браслеты, а горло сжимает галстук. Что-то прыгало в груди, как серый камень. Извне доносился голос, знакомый голос и знакомый запах, но я не разбирал ничего. Потом я встал. Боль отпустила, так что можно было дышать и открыть глаза, и я вдохнул запах настоящего -- пыль, бензин, кошачья шерсть -- и увидел блестящую решеточку микрофона и белое безволосое лицо и не узнал его. Чужой стоял передо мной, сжимая прыгающие губы, и подсовывал мне блестящий предмет, который -- я знал -- называется микрофоном. Чужой всматривался, что-то бормотал успокоительное. Непонятное. Чужое. Я стоял и следил за болью, как будто нас было двое. Я тот, который знает слово "микрофон" и многое другое, ненужное сейчас, и следит за вторым "я", которое не знает ничего, только боль и ужас, знает и готово убивать, чтобы защитить свою боль и свой ужас. -- Дима, что с вами? Я хотел ответить. Но второй во мне прокричал: "Ки-хаит-хи!" -- непонятный крик боли и страха. Безволосое лицо отшатнулось, и моя рука поднялась и ударила. Лицо исчезло. Это было ужасно. Бил второй, тот, кто воплощался в боли, но удар нанесла моя рука, тяжелый апперкот правой в челюсть, и я понимал, что счастье еще -- боль не позволила поднять локоть как следует, и удар получился не в полную силу. ... Человек хрипел где-то внизу, у моих ног. Боль отхлынула, как темная вода. "Его зовут Ромуальд", -- вспомнил один из нас, а второй опять крикнул: "Ит-хи!", и я понял: "Чужой". Чужой лежал на полу и хрипел. Я наклонился к белому лицу. Сейчас же боль вспыхнула, как недогоревший костер, но Я уже боролся. Тот, другой, хотел ударить лежащего ногой в висок, но я отвел удар, нога попала в сетку. Заорал полосатый кот. Я назвал его по имени: "Тща-ас". Выпрямился. Боль отпустила, когда я выпрямился. Чтобы помочь Ромуальду, нужно было еще раз нагнуться, но я уже знал -- боль только и ждет. Боль и то, что приходит с болью, -- второе Я. Ни за что. Я не мог наклониться. Ромуальд лежал на полу -- микрофон в одной руке, браслеты в другой. Он перестал хрипеть, и я как будто обрадовался и сейчас же забыл о нем. Из-за моей спины, от прихожей, потянуло новым запахом. Я замер. Не оборачиваясь, ждал: ... Звонок прозвенел в прихожей. Коротко, настойчиво. И запах стал сильнее и настойчивее. Я оттолкнул кресло, прокрался к двери. Черный кот метнулся в темную яму коридора. Я, теперешний, протянул руку в нейлоновой манжете и отвел вправо головку замка-щеколды, но только тот, из прошлого, длиннорукий убийца, знал, зачем я это делаю. Из-за двери шагнула девушка. Та самая, кудрявая тоненькая гордячка. Она посмотрела на меня. Своим непонятным взглядом, из своего мира взглянула на меня и как будто приобщила к чему-то, и я выпрямился совсем, вздохнул и подумал с удивлением -- как он мог распознать запах женщины, выделить его из смешанного букета пудры, мыла, синтетической одежды? Из-за толстой двери, среди бензинной городской вони... -- Здравствуйте, -- надменно и со стеснением проговорила девушка. -- Мне нужен товарищ Гришин. ... Под пальцами затрещал косяк -- длиннорукий увидел ее шею и угадал под блузкой острые соски. Она еще смотрела на меня, ожидая ответа, и вдруг глаза перепрыгнули раз, другой, она отступила на шаг и запахнула пальто. Сумочка мотнулась на руке. Косяк гнулся и отдирался от дверной рамы. Я стоял, набычившись, весь налитый дурной кровью, и слышал, что думает девушка. "Я тебя не боюсь. Не боюсь. Нет. Не боюсь все равно! -- выкрикнула она про себя, и сразу за этим: -- Мамочка... Что он сделал с Ромой?" ... Там что-то металось. Там говорило десятками голосов и мелькали выкрики, подобно ветвям под ветром на бегу сквозь лес. Он рванулся вперед, чтобы схватить ее, прижать к своей боли, но Я стоял, висел на сжатых пальцах, а девушка поправила сумочку и спросила, раздельно выговаривая каждое слово: -- Где Ромуальд Петрович? Сейчас же из кабинета раздалось: -- Он здесь больше не живет! Девушка вспыхнула бронзовым румянцем. Повернулась, застучала каблучками по лестнице. Я потянул на себя дверь и привалился к прохладному дереву. Пиджак и рубашка прилипли к телу, я весь горел, но ощущал несказанное облегчение. Все. Я сломал его все-таки. К чертовой бабушке, я его одолел... -- Дверь плотно закрыли? -- вполголоса спросил Гришин. Я кивнул, не двигаясь с места. -- Закрыта дверь? -- Он начинал сердиться. -- Закрыта... -- Идите-ка, сделаю вам анализы. Он все-таки был железный. С распухшей скулой он возился около стола -- устанавливал микроскоп, раскладывал трубочки, стеклышки как ни в чем не бывало. Я сел в кресло, вытянул ноги. Все было гудящее, как после нокдауна. Тонкая боль еще скулила где-то в глубине. Ах, проклятая!.. Не давая себе разозлиться на Гришина и на всю эту историю, я смиренно извинился: -- Простите меня, Ромуальд Петрович. -- Пустое. Мы с вами квиты, -- он потрогал скулу, подвигал челюстью, искоса поглядывая на меня. Я закрыл глаза, собрался с духом. -- Зеркало у вас найдется? Он не удивился. Я слышал, как он выдвигает ящик стола. Трудно было открыть глаза. Трудно было повернуть круглое зеркало и ввести свое лицо в рамку. Но это оказалось мое лицо. Настоящее мое, крупное, круглое, только зеленоватое, бледное. Гришин, не двинув бровью, спрятал зеркало обратно в ящик -- вниз стеклом -- и толчком задвинул ящик. С ненавистью. -- -- Руку дайте. Левую. Отвернитесь! Я отвернулся. Гришин делал анализ крови -- мял мой безымянный палец высасывал кровь. Я не смотрел. Через некоторое время я заговорил с ним, чтобы отвлечься, -- мне казалось, что тошнотворный запах крови заполняет всю комнату. -- Вы ни о чем не спрашиваете, Ромуальд Петрович? -- Не нужно мне. Я врач. Прошлое меня не интересует, -- он выпустил мою руку и отвернулся к микроскопу. Я с трудом сдерживался -- боль поднималась снова. Ее разбудил запах крови. Анализы, стеклышки, треклятые выдумки... -- А что вас интересует? -- Реакция психики, -- невнятно ответил Гришин. -- Совпадение реакций. Опять я вцепился руками, на сей раз в подлокотники кресла. -- Окно откройте. Скорей. Он пробормотал: -- Конечно, конечно... Стукнули рамы. Я жадно дышал, выветривая, выдувая боль. Дышал так, что трещали ребра. -- Успокойтесь, -- сказал Гришин, -- скоро придете в норму. Все плыло, подрагивало, дрожало. Густая каша звуков и запахов лезла в окно. Запах мыла и девичьего пота еще не выветрился из прихожей. Какой-то непонятный дух шел от обсидианового ножа, лежащего почему-то рядом с микроскопом. -- Успокойтесь, все пройдет. Кровь в норме. Все пройдет. Поспите часок, и все пройдет. Вы хотите спать? -- Я не хочу спать. -- Вы хотите спать. Вы уже засыпаете. Засыпаете. Глаза закрываются. Вы очень хотите спать. -- Поговорим, -- не сдавался я. -- Мне и вправду захотелось спать, но мы поговорим сначала... ... Я сидел с закрытыми глазами. Боль теперь стихла, но я боялся, что она еще может вернуться. Время стало сонным и длинным, как затянувшийся зевок. Мы говорили. Начистоту, как во сне. "Вы тоже испытали это?" -- "Да, было и это". -- "Что же теперь?" -- "Дима. Теперь вы забудете обо мне". -- "Боюсь, что не смогу". -- "Придется забыть. Это моя просьба. Категорическая просьба". -- "Категорических просьб не бывает". -- "Неважно. Придется забыть". -- "А если я не послушаю вашей просьбы?" -- "Послушаете. Вы хороший парень". -- "Странный довод". -- "Нисколько. Раскрою карты. Опыт ставился с одной целью -- проверить психологическую реакцию. Вы подтвердили мои опасения достаточно весомо. Пробуждаются воспоминания, худшие воспоминания, атавистическая жестокость. Иногда мне кажется, что палачи и убийцы давно владеют моим секретом. Это изобретение бесполезно. Вредно. Следовательно, человечеству не надо знать о нем, и вы забудете. Навсегда". -- Неправда, -- возразил я. -- Вы говорили недавно о Моцарте, об Эйнштейне. Ведь они тоже в прошлом, их можно навестить, узнать... Вы противоречите самому себе. -- Нисколько, -- сказал он. -- Нимало. Такие люди опережали свое время, они здесь и долго еще будут с людьми. И вот что еще. Они были совсем недавно: Вчера. Час назад. Сию минуту. Мой аппарат работает в настоящем прошлом -- может быть, через тысячелетие кто-нибудь сумеет вернуться к Эйнштейну и поговорить с ним. И кто знает! Нашему счастливому потомку великий Альберт покажется жестоким старцем и не слишком умным к тому же... -- Чепуха, -- сонно сказал я. -- Ой, чепуха!.. -- Все изменяется, -- сказал Гришин. -- Все изменяется. Вы обещаете молчать? -- Если нужно... -- Нужно. Теперь идите спать. Идите за мной. Я встал, с трудом разлепил веки. Уронил со стола чашечку из-под кофе. Посмотрел на кота Василия, чинно сидящего у двери. Кот мусолил морду согнутой лапой. Было слышно, как внизу автобус, урча, тронулся от остановки, потом заскрежетали переключаемые шестерни, и звонкий гул двигателя стал быстро удаляться по сумеречной улице... Придерживая за руку, Гришин провел меня по коридору и уложил на диван в маленькой прохладной спальне. Совсем уже сквозь сон я пробормотал: -- Что за девушка приходила? Храбрец девушка... Мне надо проснуться через час, не позже... -- Разбужу, -- сказал Гришин и закрыл дверь. Я заснул. ... Я сел на диванчике. Было совсем темно, тихо. Из форточки пахло тающим снегом, я немного замерз -- с темнотой, наверно, похолодало. Я посмотрел на часы -- прошел час, почти точно. Улегся в десять минут восьмого, проснулся в четверть девятого. Молодец. Мысленно я ругнул Ромуальда: обещал разбудить и забыл, а я мог проспать. Домашних-то я не предупредил, волнуются, наверно... Кроме того, Наташка уже дома. Надо бы ей позвонить, Наталь-Сергеевне. С этой мыслью я открыл дверь кабинета. Лампа горела на краю стола, и мне сразу бросились в глаза волосатая ручища Гришина, спокойно лежащая на подлокотнике кресла, и осколки разбитой чашки, белеющие на полу. Подойдя ближе, я понял, что разбита еще одна чашка и, кроме того, рассыпаны пилюли из бутылочки. Я видел все это, как последовательные кадры в кино -- руку, браслет на руке, потом осколки чашек, пилюли, бутылочку. Наверно, я не совсем проснулся, потому что не сразу связал все воедино и не тотчас понял, что произошло. Когда я нагнулся и увидел, что Егора нет под столом, а красавец микроскоп валяется на полу со свороченным окуляром, меня как обухом по голове стукнуло, и я кинулся к Гришину. Его лицо в тени зеленого абажура было мертвенно зеленым. Левая рука в браслете лежала на кожаном, подлокотнике, а правая сжимала рукоятку обсидианового ножа. Лезвие, перерезавшее двойной провод браслета, ушло в набивку подлокотника сбоку, над самым сиденьем. Рука была еще теплая. Нож зашуршал в кресле, когда я попытался найти пульс на правой руке. Пульса не было. Второй браслет висел на спинке кресла и свалился оттуда, покуда я пытался найти пульс на тяжелой руке. Потом я увидел записку под лампой. "Дорогой Дима! Меня прихватило, конец. Пытаюсь уйти туда. Провод перерубится, когда потеряю сознание. Вызовите "Скорую помощь". Вы привели незнакомца с улицы, больного. Напоминаю: вы обещали молчать. Снимите браслет и спрячьте нож. Очень прошу. Прощайте. Телефон в соседней комнате". ... Вызвав "Скорую", я вернулся в кабинет и несколько минут сидел в полном отупении и поднялся, лишь услышав булькающий вой сирены. Зажмурившись, я сдернул браслет и с облегчением увидел, что вторая рука соскользнула с ножа. Я положил нож в боковой карман, а браслеты замотал в провода. Они тянулись с подоконника, из-за шторы: Там стояла маленькая коробка наподобие толстого портсигара. И все. Я приподнял коробку и убедился, что она ни к чему больше не подключена -- ни к часам, ни к какому аккумулятору, просто глухая белая коробочка с двумя проводами и браслетом. Сирена завыла снова, продвигаясь по улице все ближе. Я перегнулся через подоконник и увидел, как карета медленно едет по темной улице, вспыхивая "маячком", и автобус стоит на остановке, а прожектор кареты шарит по стенам домов, и прохожие останавливаются и смотрят вслед. Сирена смолкла. Было слышно, как водитель автобуса объявил: "Следующая... Максима Горького"... Луч прожектора уперся в стену под окном и погас. Карета резко повернула, остановилась у тротуара. Тогда я затолкал коробочку в наружный карман пиджака и пошел в переднюю, не оглядываясь больше. ...-- Паралич сердца, -- сказала девушка. Она была совсем молодая, чуть постарше меня. Два парня в черной форме "Скорой помощи" вошли следом за ней, не снимая фуражек. Один стоял с чемоданчиком, а второй помогал врачу. Они хлопотали еще несколько минут -- заглядывали в лицо, слушали сердце, потом врач сказала: "Бесполезно. Он уже остыл", и парень с чемоданчиком спросил: -- Вы родственник? Я ответил: -- Нет. Он... Я привел его с улицы. Помог... -- Ваша фамилия, адрес. Я сказал. -- Вам придется дождаться милиции. -- Хорошо, -- сказал я. Но врач посмотрела на меня и приказала: -- Пусть идет. Идите, натерпелись ни за что. Глеб Борисович, вызовите милицию. -- Она все еще держала Гришина за руку. -- Спасибо, -- сказал я. -- Телефон в комнате за стеной. Из прихожей я услышал голос парня с чемоданчиком: -- Сейчас, доктор. Похоже, сердечника я этого видел в Первой психиатрической... Я сдернул с вешалки пальто, спустился по лестнице и, не оглядываясь, прошел мимо кареты. Мне показалось, что напротив дома стоит кудрявая девушка и рядом еще девчонка с прыгалками, но чем тут поможешь? И я не остановился. Побрел домой, машинально сворачивая там, где нужно, переходя площади и улицы, и как будто слышал: "Не пробуждай воспоминаний минувших дней -- минувших дней". Наверно, я бормотал эти слова -- около кинотеатра "Гигант" от меня шарахнулись две девицы в одинаковых яркокрасных пальто. Мама открыла мне дверь, побледнела и спросила: "Нокаут?" У нее постоянный страх, что меня прикончат на ринге. Я ответил: -- Все в порядке. Устал немного, и все. -- Наташа звонила два раза, -- сказала мама, погладила меня по руке и пошла к себе, оставив меня в коридоре, у телефона. Было ясно, что если я не позвоню Наташе сию минуту, мама встревожится всерьез, и будет много разговоров. Я набрал Наташин номер, хотя чувствовал, что не надо бы этого делать, потому что "Не пробуждай воспоминаний" иссверлило мне всю голову. -- Слушаю... -- сказала Наташа. -- Слушаю вас, алло! -- Это я, Наташенька. Она замолчала. Я слышал, как она дышит в трубку. Потом она проговорила: -- Никогда больше так не делай, никогда. Я думала... я думала... -- и заплакала, а я стоял, прижимая трубку к уху, и не знал, что сказать, но мне было хорошо, что она плачет и я наконец-то дома. Я дома. И на короткую секунду мне показалось, что ничего не было, что все привиделось мне, пока я сидел на бульварной скамейке, и опять все как прежде -- телефон, Наташа и желтый свет маленькой лампочки в коридоре. "Все как прежде", -- сказал я мимо трубки и тут же услышал слабый удар об пол -- внизу, рядом с левой ногой. Обсидиановый нож прорезал карман и упал, вонзившись в пол, и, увидев его грубую рукоятку, я почему-то понял еще кое-что. Если все, что было и говорилось, быль, не гипноз, не бред гениального параноика, тогда я понял. Почему он молчал о своем прошлом, почему не сказал ничего -- как достался ему обсидиановый нож, почему я тогда, в кабинете, после возвращения, ощущал смутный, скверный запах от ножа. Это было так же, как если бы я принес из прошлого свое рубило, но как он принес нож? Что он делал этим ножом? Наташа сказала: "Ох, и рева же я..." -- и как обычно завела речь о своих институтских делах и подруге Варе, а я потихоньку опустил руку и потрогал в натянутом кармане провода и коробку. Если это не гипноз, что тогда? Все-таки удивительно -- почему коробка никуда не включается? Вот так дела -- никуда включать не надо... Я глубоко вздохнул и подобрался, унимая легкую дрожь в спине и плечах. Так бывает в раздевалке перед выходом на ринг -- дрожь в плечах и мысли медлительны и ясны. Наташа щебетала и смеялась где-то на другом конце города. Я положил трубку.

Александр Мирер. Дождь в лицо
I
-- Крокодилы! -- оглушительно заорал попугай. Андрей повернулся на левый бок и посмотрел вниз, туда, где полагается быть ночным туфлям. Между прутьями настила была видна вода -- цвета хорошего крепкого кофе. За ночь вода поднялась еще на несколько сантиметров. Оставались последние секунды ночного отдыха. Он вытянулся в мешке и закрыл глаза. Примус шипел за палаткой, и через клапан проникал запах керосиновой гари, а от Аленкиного мешка пахло Аленкой. Счастливые дни в его жизни. Вот они и наступили, наконец. -- Эй, просыпайся! Через краешек сна он услышал сразу ее голос, и отдаленный шум джунглей, и шорох и скрипы Большого Клуба, и совсем еще сонный, полез из мешка и натянул болотные сапоги. Настил, сплетенный из тонких лиан, провис к середине и почти не пружинил под ногами. "Давно пора сплести новый, -- подумал Андрей. Сегодня я натащу лиан". Он знал, что все равно не сделает этого ни сегодня, ни завтра, и вспомнил, как в Новосибирске директор спал в кабинете на старой кровати с рваной сеткой, а когда ее заменили, устроил страшный скандал, и кричал: "Где моя яма?" Посмеиваясь потихоньку, он оделся, спустился в воду -- шесть ступеней, -- и посмотрел на сапоги. Вода дошла до наколенников. Поднимается. -- Неважные дела. Надо бы к черту взорвать эти бревна. Запруду. Там полно крокодилов, -- сказала Аленка сверху. -- Разгоним, -- ответил Андрей. Он шел под палаткой, ощупывая дно ногами. Палатка стояла на четырех столбах, провисший настил был похож на днище огромной корзины. Прежде чем выбраться на мостки, он посмотрел в сторону деревни. Он смотрел каждое утро, и ничего не видел -- только лес. Ни дымка, ни отблеска очага... Примус шумел что было мочи, Аленка осторожно накачивала его хромированное чрево. Синие огни прыгали под полированным кофейником, на очаге лежали вычищенные миски, и Аленка сидела деловитая, чистенькая, как на пикнике -- ловкие бриджи, свежая ковбойка, светлые волосы причесаны с педантичной аккуратностью. -- Как спалось? -- спросил Андрей. -- Ты что-то говорил? Ничего не слышно. Как в метро. Кстати, что ты вчера говорил о дисках, когда возвращался? В лодке? Андрей открыл рот и несколько секунд так и стоял, соображая. -- Тебя же не было в лодке... Как ты узнала, что я сам с собой говорил? -- Всю жизнь мне не верят, что я читаю мысли, -- сказала Аленка, отмеряя кофе десертной ложкой. -- И ты тоже, никто мне не верит. Лентяи все недоверчивые, хоть пистолет бы почистил. -- Он в палатке, -- машинально сказал Андрей. -- Ты ведь сам говорил, что он осекается. -- Почищу после завтрака. -- Возьми, лентяй, -- она просунула руку в клапан, и достала тяжелый пистолет. В левой руке она держала ложку с кофе. -- Все равно не буду, -- сказал Андрей, расстегивая кобуру. Он разложил детали на промасленной тряпке, и, гоняя шомпол в стволе, соображал, как бы к Алене подступиться. Если она заупрямилась -- ищи обходной маневр. Это он усвоил. Он собрал пистолет, вложил обойму, и заправил в ствол восьмой патрон. Пистолет поймал солнце, -- багровый край, беспощадно встающий над черной водой, среди черных стволов. В чаще ухнула обезьяна-ревун. -- Готово, -- сказала Аленка. -- И это не первый раз? -- спросил Андрей, принимая у нее миску. -- Говорю тебе -- всю жизнь. Помолчали. -- Это фокусы Большого Клуба, -- неожиданно сказала Аленка. -- Он же совсем рядом. -- Может быть. А часто это бывает? И как ты это слышишь? -- Я веду дневник, -- сказала Аленка. -- По всем правилам, уже пятнадцать дней. Иногда я слышу тебя оттуда. Как будто ты говоришь за моей спиной, а не возишься у Клуба или в термитниках. В дневнике все записано. -- Брось, -- сказал Андрей. -- Оттуда добрый километр. -- Он положил Ложку и смотрел на Аленку сквозь темные очки. -- И ты все время молчала? -- Тебе этого не понять. Ешь кашу. Ты ужасный трепач, "только и всего". -- Покажи дневник. -- Вечером, вечером. Солнце уже встало. -- Нет, это невозможно! Какие-то детские фокусы, -- Андрей бросил миску и встал с ложкой в руке. -- Каша остынет, -- кротко сказала Алена. -- Какая каша? -- завопил Андрей. -- Ты понимаешь, что надо ставить строгий эксперимент? -- "Строгий заяц на дороге, подпоясанный ломом", -- тонким голосом пропела Алена. -- Эксперимент достаточно строгий. Ешь кашу. -- Хорошо. Я доем эту кашу. -- Вот и молодец. "И кому какое дело, может волка стережет!" -- Аленка! -- Я же слушаю твои магнитофонные заметки. Слово в слово с моим дневником. Понял? И все. Пей кофе, и пойдем. Комбинезоны висели на растяжке. Андрей молча влез в комбинезон, застегнул "молнию", молча нацепил снаряжение: кинокамеру, термос, запасная батарея, фотоаппарат по кличке "Фотий", ультразвуковой комбайн, набор боксов, инструменты. Магнитофон. Теперь все. Он натянул назатыльник, заклеенный в воротник комбинезона, и надел шлем. Плексигласовое забрало висело над его мокрым лицом, как прозрачное корытце. -- Включи вентилятор, ужасный ты человек, -- сказала Аленка. -- На тебя страшно смотреть. И возьми пистолет. Под комбайном зашипел воздух, продираясь через густую никелевую сетку, и вентилятор заныл, как москит. -- Родные звуки, -- сказала Аленка. -- Я тоже пойду, после посуды. -- Мы же договорились. Я иду к Клубу. -- Андрейка, они мне ничего не сделают. Я знаю слово. Ну, один разок сходим вдвоем. -- Не дурачься. Клуб начнет нервничать и пропадет рабочий день. У тебя хватает работы. Сиди и слушай. Он уже сошел с мостков, взял шестик, прислоненный к перилам и посмотрел на жену -- все еще с досадой. Аленка улыбнулась ему сверху. -- Ставь в дневнике точное время, часы сверены. Я пошел. -- Очень много крокодилов. Ты слышал, сегодня один шнырял под палаткой? -- Тут везде полно этой твари. Будь осторожна. -- Я ужасно осторожна. Как кролик. Сейчас я их пугну. Поспорим, что я попаду из пистолета вон в того, большого? -- Аленка достала из-под палатки свой пистолет, и положила его на локоть. -- Нет, лучше с перил. Вот смотри. Солнце уже поднялось над черной водой, и ровная, как тротуар, дорожка шла к палатке, и по ней ползли черные пятна треугольниками, и рядом, и еще подальше. За пятнами по тихой воде тянулись следы, огромным веером окружая палатку. Выстрел и удар пули грянули разом, палатка дрогнула, и крокодил забил хвостом, уходя под воду. -- Вечная память, -- сказала Аленка. -- Вечная память, сейчас мы вам добавим, вечная... Палатка снова качнулась, и зазевавшийся крокодил щелкнул пастью над водой и скрылся в темной глубине, и вот уже над поляной тишина, гладкая маслянистая вода отражает солнце. Андрей бредет по вешкам к берегу, ощупывая дно шестиком и обходя ямы. Кинокамера сверкает на поворотах. Хлюп-хлюп-хлюп, -- он идет по вязкому дну, а вот и шагов не слышно. Андрей подтянулся на руках, прошел по сухому берегу и исчез. Обезьяна снова заорала в джунглях. День начался. -- Сегодня день особенный, -- сказала Аленка, обращаясь к примусу. -- Понял, крикун? Ну то-то... Она сидела под тентом, придерживая пистолет, и прислушивалась, хотя почему-то была уверена, что теперь ничего не услышит -- с сегодняшнего дня. После еды ей стало совсем нехорошо. Она достала щепотку кофе из банки, -- пожевала и плюнула в воду. -- Все ученые -- эгоисты, -- сказала Аленка. -- Завтра все равно пойду в муравейник. Я тоже стою кой-чего, только я очень странно себя чувствую. И еще это. Когда-нибудь это должно было получиться. И все равно, завтра я пойду. Она попробовала представить, что он там видит, продвигаясь по пружинистой тропке, и как всегда увидела первую атаку муравьев, первый выход в муравейник три месяца тому назад. Они шли вдвоем по главной тропе, Потея в защитных костюмах, и в общем, все было довольно обыденно. Как в десятках муравьиных городов по Великой Реке. Они осторожно ставили ноги, чтобы не давить насекомых, хотя много раз объясняли друг другу, что это -- чепуха, сентиментальность -- этим не повредишь муравейнику, который занимает десятки гектаров. Они часто нагибались, чтобы поймать муравья с добычей и посадить его в капсулу, иногда смахивали с маски парочку-другую огненных солдат, свирепо прыскающих ядом. На повороте тропы Андрей обнаружил новый поток рабочих -- они тащили в жвалах живых термитов, -- и сказал: "Ого, смотри!.." Это было немыслимое зрелище -- огненные муравьи, свирепые "аракара", тащили живых термитов, держа их поперек толстого белого брюшка, а живые термиты покорно позволяли беспощадному врагу нести себя неизвестно куда... -- Ну и ну! -- сказала Аленка. -- Если в джунглях встретишь неведомое... -- Оглянись по сторонам, авось увидишь что-нибудь еще. Сидя на корточках, они рассовывали термитов по боксам, и вдруг она сказала: -- Ой, Андрей. Мне страшно. -- Кажется, мне тоже... -- пробормотал Андрей. Они встали посреди тропы, спина к спине, и Аленка услышала щелчок предохранителя, и новая волна ужаса придавила ее, даже ноги обмякли. Маленький тяжелый пистолет сам ходил в руках, -- набитый разрывными снарядами в твердой оболочке -- оружие бессильных. -- Смех, да и только, -- пробормотал Андрей. -- Как будто рычит лев, а мы его не слышим. -- Откуда здесь львы? -- Откуда хочешь, -- ответил Андрей совершенно нелепо, и тут страх кончился, как проходит зубная боль, и они увидели алый полупрозрачный диск, неподвижно висящий метрах в двадцати от них, над низкими деревьями, как летящее блюдце. Так они и подумали оба, таращась на него сквозь стекла масок. Наконец, Андрей поднял стекло и посмотрел в бинокль: -- Крылатые, только и всего... Именно с этого момента и началась игра в "только и всего". Когда они добрались до Большого Клуба, Аленка сказала: "только и всего", и когда в первые дни разлива огромный муравьед удирал от Огненных, Андрей вопил ему вслед: "Только и всего!", -- а муравьед в панике шлепал по воде, фыркал и вонял от ужаса. ... Андрей смотрел, а она подпрыгивала от нетерпения, и канючила "Дай бинокль, дай-дай бинокль", пока их не укусили муравьи -- сразу обоих, -- и тогда пришлось опустить стекла, и они сообразили, что диск надо заснять. Огненный укусил ее в нос, было ужасно больно, и нос распух, пока она меняла микрообъектив на телевик, стряхивая муравьев с аппарата. Андрею было лучше -- он просто повернул турель кинокамеры. Она сделала несколько кадров, тщательно прокручивая пленку, потом диск пошел к ним и повис прямо над головами, -- в шести метрах, по дальномеру фотоаппарата -- и в фодесе можно было различить, как мелькают и поблескивают слюдяные крылья, и весь диск просвечивает на солнце алым, как ушная мочка... -- Ты встречал что-нибудь в этом роде? -- спросила Аленка. -- Не припоминаю. -- Но ты предвидел, да? Только и всего, и великий Шовен! Они захохотали, с торжеством глядя друг на друга. Никто и никогда не видел на Земле, чтобы муравьи роились диском правильной формы. Никто и никогда! Значит, не зря они угрохали три года на подготовку экспедиции, не зря клеили костюмы, парафинили двести ящиков со снаряжением и притащили сюда целую лабораторию, и обшарили десять тысяч квадратных километров по Великой Реке... -- Я тебя люблю, -- сказал Андрей, как всегда не к месту, и Аленка процитировала из какой-то летописи: -- "Бе бо женолюбец, яко ж и Соломон". На Андрея напал смех. Они хохотали, а диск висел над головами, слегка покачиваясь, сильно и неприятно жужжа. Они до того развеселились, что второй приступ страха перенесли легко -- не покрываясь потом и не вытаскивая пистолетов. Но хохотать они перестали. И когда колонны Огненных двинулись к ним, шурша по тропе и между деревьями, они сначала не особенно удивились. Но только сначала. "Наверно, так видна война с самолета", -- подумала Аленка, и заставила себя понять -- почему появилась эта мысль. Муравьи шли колоннами, рядными колоннами, и наклонившись, она увидела сквозь лупу в забрале, что сяжки каждого Огненного скрещены с сяжками соседа. Скульптурные панцири светились на солнце, ряды черных теней бежали между рядами Огненных -- головы подняты, могучие жвалы торчат, как рога на тевтонских шлемах. Крупные солдаты до двух сантиметров в длину двигались с пугающей быстротой, но Аленка наклонилась еще ниже и увидела в центре колонны цепочку, ниточку рабочих с длинными брюшками и толстыми антеннами. Она сказала: "Андрюш, ты видишь?", а он уже водил камерой над самой землей и свистел. Они снимали сколько хватило пленки в аппаратах, потом пытались переменить кассету кинокамеры, и в это время их атаковали сверху крылатые -- другие, не из диска, -- и сразу покрыли забрала, грызли костюмы, и вентиляторы завыли, присасывая муравьев к решеткам, а снизу поднимались пешие, и Аленка испугалась. Она увидела, что Андрей судорожно чистит забрало, и он был весь шуршащий, облепленный Огненными, как кровью облитый, -- и тогда она выхватила контейнер из-за спины и нажала кнопку. ... Аленка закрыла глаза. Это был великолепный и страшный день, когда они поняли, что найден "Муравей разумный". Иной разум. После наступило остальное: работа-работа-работа, и умные мысли и суетные мысли... Но тогда, на тропе, было великолепно и страшно. Контейнеры стали легкими, а земля густо-красной, и по застывшим колоннам бежали другие, не ломая рядов, и тоже застывали слоями, как огненная лава. Когда ее контейнер уже доплевывал последние капли аэрозоля, муравьи ушли. Все разом -- улетели, отступили, сгинули, бросив погибших на поле боя... Под настилом послышалось сопение, скрежет. Аленка посмотрела сквозь люк и сморщила нос. Здоровенный крокодил медленно протискивался между угловой сваей и лестницей. По-видимому, он воображал, что принял все меры предосторожности -- над водой торчали только глаза и ноздри, и он явно старался не сопеть и деликатно поводил хвостом в бурой воде. Над палаткой. раздалось оглушительное: "Кр-р-рокодилы! Кр-р-рокодилы!" -- попугай Володя орал, что было мочи, сидя на коньке палатки и хлопая крыльями. Крокодил закрыл глаза и рванулся вперед. Звук был такой, как будто провели палкой по мокрому забору -- это пластины панциря простучали по свае. Он не успел нырнуть -- Аленка навскидку всадила в него две пули, а Володя неуверенно повторил: "Кр-р-рркодилы?". -- Позор! -- сказала Аленка. -- Какой ты сторож, жалкая ты птица? Попугай промолчал. Он не любил стрельбы. -- А я не люблю мыть посуду. Тем не менее дисциплина нам необходима как воздух. И еще я не хочу работать. Как ты на это смотришь? -- Иридомирмекс [аргентинский муравей, в просторечьи -- "огненный"] -- оживленно сказал попугай. Он почесал грудку и приготовился к интересной беседе, но Аленка сказала ему: -- Цыц, бездельник. Давно известно, что это не Иридомирмекс, а Эцитон Сапиенс Демидови. Вот как. Остается только выяснить, Сапиенс он, или не Сапиенс. Она бросила в воду ведерко на веревке, залила грязную посуду, и снова села. Третье утро ее мутит, как проклятую. Пусть Андрюшка сам трет жирные миски. И кроме того, ей хотелось подумать. "Эцитон разумный Демидовых"- разумен ли он на самом деле? Они с Андреем знали, что, вне зависимости от разума, их Огненные -- истинное чудо природы. В два счета супруги Демидовы станут знаменитостями, и их пригласят к академику Квашину, на знаменитый пирог с вишнями, а их будущим деткам придется играть на Гоголевском бульваре. С няней, говорящей на трех языках. Шум будет потрясающий, потому что Андрей предсказал все заранее, и имел наглость выступить на ученом совете. Он прочел доклад, замаскированный под сугубо-математическим названием. А в конце, исписав обе стороны доски уравнениями, он сказал: "Выводы". И пошел... Алена засмеялась. Концовка этого доклада и скандал, разразившийся потом, она помнила слово в слово. "Я заканчиваю, -- говорил Андрей. -- Был дан анализ возникновения разумного целого из муравьиной семьи. Целое, в котором нервные узлы отдельных особей собраны в единую систему... Поскольку наиболее специфической функцией муравейника является инстинктивное управление наследственным аппаратом... необходимо ожидать разумного управления этим аппаратом в разумном муравейнике. И далее, ожидать активного процесса самоусовершенствования разумной системы. Я кончил". После этого он начал аккуратно вытирать руки тряпкой и перемазался, как маляр. По сути, он очень нервный и возбудимый, и слава ему ни к чему. Дача, о господи! Она бросила попугаю кусочек галеты. -- Мы пронесем бремя славы с честью, Володя, или уроним на полпути, но как насчет разума? У тебя его не очень-то много. Попугай ничего не ответил. -- Гордец. Я с тобой тоже не разговариваю. -- Она запустила руку в палатку, наощупь открыла цинку, стоящую у изголовья, и вытянула свои дневник. Вот они, проклятые вопросы, выписанные столбиком. Первое. Могут ли считаться признаком разумной деятельности термитные фермы, "на которых муравьи выращивают термитов как домашний скот, для пищи? -- Ни в коем случае, -- ответила Елена Демидова, и покачала головой. -- Ни под каким видом. Другие мурашки откалывают номера поинтересней. Пошли дальше. Любопытно, -- подумала она, -- что вдвоем с Андрюшкой мы не продвинулись дальше первого пункта. Он упирает на свой мистический тезис -- что муравьи враждебно относятся к термитам, а Огненные преодолели древнюю вражду и прочее. Вопрос второй снимается сам собой -- о рисовых плантациях, о грибных плантациях -- все это умеют другие виды. А вот вопрос мудреный -- инфразвуковой пугач, рассчитанный на млекопитающих, это дельце новенькое, и Андрей утверждает, что львиный рык содержит схожие частоты. Попугай захихикал -- он поймал шнурок от левого кеда. -- Молодчага ты, парень, -- сказала Алена. -- Львиный рык -- не признак разума. Дальше. Летающий диск -- ультразвуковая антенна. Содержание передач неизвестно, но можно полагать, что... Стоп. Этого мы не знаем. Возможно, что диск наблюдает окрестности, передает сообщения Большому Клубу и его команды исполнителям. Может быть и так, но факты... Факты не строгие. Мы знаем только, что диски сопровождают колонны солдат, а рабочие группы меняют поведение, когда диск задерживается над ними. Может быть принять за основу? -- спросила Елена Демидова -- докладчик. Председательница разрешила: -- Валяйте. -- Итак, опыты: в сторону диска посылается ультразвуковой сигнал, и колонна меняет направление или рассыпается... -- Что вы там бормочете, кандидат Демидов? -- спросила Аленка. Голос Андрея тонко-тонко запищал в глубине леса. -- Вот еще тоже феномен -- как его понимать? Она перелистала страницы, быстренько записала число, время и, записывая слова, повернула голову в сторону муравейника. Голос смолк. Она прочла запись: "Черт. Надо было взять контейнер". Аленка кинулась в палатку, -- хлипкое сооружение ходило ходуном. Натягивая комбинезон, она оступилась в дыру настила, упала и больно ушибла спину. -- Ах, сволочи, -- с восхищением сказал Андрей, и вдруг выругался. Она никогда на слышала от Андрея ничего подобного и, шипя от боли, бросилась вытаскивать из-под мешков карабин, и уже повесив его на шею, сообразила, что делает глупость. Андрей что-то бормотал в страшной дали. Комбинезон был уже мокрый изнутри, ковбойка прилипла к животу и сбилась складками. Не оглядываясь, Аленка спрыгнула в воду, подтянула к себе лодку и забралась в нее. Вода как будто еще поднялась с рассвета, но все равно -- Аленка никак не могла дотянуться до ящика с аэрозолью. -- Ученый идиот, -- сказала Аленка, подпрыгнула, ухватилась за настил, и рывком подтянулась к ящику. Скользя ногами по свае, она достала один контейнер, другой, сбросила их в лодку, снова спрыгнула в воду, и снова залезла через борт. Пирога зачерпнула бортом. На все это ушло не меньше пятнадцати минут вместе с переправой. Она топала по муравьиной дороге, ничего не слыша за своим дыханием. Андрей внезапно выскочил из леса. Он бежал грузной рысью, нелепо обмахиваясь веткой. Крылатые вились над ним столбом, а диск плыл в своей обычной позиции -- метрах в десяти сбоку. Она бежала навстречу, нащупывая кнопку контейнера. Когда Андрей остановился и поднес руку к лицу, Аленка подняла контейнер, но расстояние было слишком велико. Она через силу пробежала еще несколько шагов, и выронила контейнер. Крылатые улетели. Только диск жужжал над тропой. Улетели... Она села на тропу, сжимая в руках контейнер. Она плохо видела, глаза съело потом, и все в мире было потное и бессильное. Андрей нагнулся и поднял ее за локти. -- Пойдем, -- у него был чавкающий, перекошенный голос. -- Пойдем. Они прогрызли костюм, сволочи летучие.

II
Удары пистолета и гром кордитных зарядов отразились от воды, а потом заглохли и рассеялись в горячем тумане. В дом вождя влетел неясный рокочущий звук, но Тот Чье Имя Нельзя Произносить и Многоязыкий услышали все это, и еще многое -- щелчки пуль по костяной спине, эхо от дальнего края поляны и тишину, сменившую крики птиц. Тот Чье Имя Нельзя Произносить смотрел поверх согнутой спины Многоязыкого. Под резной перекладиной у входа сидел на корточках старшина Бегущих, прислонившись спиной к автоматическому карабину. Бегущие сидели в тени по всей площадке перед домом и ждали. Потом вождь посмотрел на Многоязыкого, на его тощие плечи, седые длинные волосы и кожаные ботинки на пуговицах. Многоязыкий надевал их в торжественных случаях. Он всегда приходил в дом вождя обутым. Тот Чье Имя Нельзя Произносить погладил рукоятку метательного ножа. Многоязыкого приходилось терпеть, хотя он был плохим советником и называл вождя запретным именем "Дождь в Лицо", когда поблизости не было других людей. Он умел торговать с белыми. Вождь махнул рукой. Старшина Бегущих вскочил. Топот сотни босых ног прокатился по деревне и стих у воды. Многоязыкий разогнул спину. -- Вода поднимается. Тот Чье Имя Нельзя Произносить молчал. -- Вонючие собаки рубят лес. Хотят, чтобы вода поднялась и Огненные утонули в воде. Вонючие собаки, -- повторил Многоязыкий, сплюнул жвачку и аккуратно растер ее ботинком. Вождь молча смотрел поверх его головы. -- Твои воины ждут, -- сказал Многоязыкий. -- Прикажи. Мы убьем белых в доме на высоких столбах и взорвем запруду. Он взглянул на советника; Многоязыкий опустил голову. Вождь думал. Он стар, а его советники глупы. Когда орел попадает в силок, он не ждет помощи и совета. Сейчас надо думать. В одном Многоязыкий прав. От белых всегда воняет. Они рубят лес в верховьях, а здесь бревна скучиваются в запруду. У его порога, в его деревне. Здесь родился Дождь в Лицо, отсюда его увез мусульманин-работорговец и продал на гасиенду. Он не хотел работать и его били плетьми. -- Еще двадцать, -- сказал гасиендадо. Мальчишка молчал, прижавшись к деревянной кобыле. -- Он сдохнет, -- сказал управляющий. -- Он еще мальчишка. Он не выдержит. "Еще двадцать" -- повторил гасиендадо. Он это запомнил. Белые звали его Бембой, но он помнил. Он -- Дождь в Лицо. Сын Большого Крылатого Муравья. Через год он убил гасиендадо и ушел, унося с собой ремингтоновский карабин и двуствольный Холланд-Холланд. Но патронов было мало. Тогда он и встретил Многоязыкого, угрюмого юнца в джутовой рубахе до колен. Многоязыким его стали звать потом, много лет спустя. "Ты и заряжать умеешь? -- спросил человек в рубахе. Смотри. Так; так; щелкнуло. Заряжено". Человек в рубахе взял ружье: "Целиться я умею. Главное уметь заряжать". Дождь в Лицо покачал головой: "Главное -- патроны. Патронов мало". Так он стал вождем. С тех пор он постоянно заботился о патронах. Побеждает тот, у кого много патронов и надежное убежище. Его деревня была надежным местом. Сюда никто не мог приблизиться со стороны большой протоки, где живут Огненные. А в малой протоке нужно. знать дорогу среди тростников, извилистую и узкую, как ход термита в дереве. Здесь он дома, и муравьи дают ему зрение. Под защитой Огненных брошенная деревня его отца разрослась как большой муравейник, и на столбе вождя теперь вырезан крылатый муравей. Отца звали Большой Крылатый Муравей, он обладал зрением и научил сына видеть. Только отсюда, от столба вождя. Джунгли видны сверху, -- плывут и качаются, проносятся ветви мимо. Все ближе откос берега, вода, и виден враг, и Огненные кидаются на врага, как воины из засады, и он убегает. Враг бежит быстро, но зрение летит за ним, и Огненные преследуют врага до поворота протоки. Четырежды солдаты пытались высадиться на острове Огненных и много раз пробовали проплыть по большой протоке, но Дождь в Лицо видел, как пароход поспешно разворачивался, убегал вниз, исчезал за поворотом. Только отсюда, от столба вождя, можно видеть через Огненных. Кому он передаст зрение? Его сыновья погибли в походах. "Наступили новые времена, -- думал Тот Чье Имя Нельзя Произносить. -- Белые летают по воздуху, бросая на деревни огонь, а Муравьи бессильны против летающих машин. Теперь патроны нужны еще больше чем раньше. Крупнокалиберные патроны для пулеметов. Скоро большой поход. Но сначала Бегущие должны взять патроны". Многоязыкий оглянулся. В дом вбежал старший воин из отряда Змей и сел на землю за спиной Многоязыкого. -- Белый ушел к Огненным, женщина осталась в доме. Три месяца ему доносили о каждом шаге белых, о том, что они едят, в кого стреляют. Он знал, как они выглядят -- светловолосые, светлоглазые люди, прилетевшие на военном вертолете. Очень большой мужчина, лицо белое и широкое, как пресная лепешка. Женщина -- маленькая, быстрая, стреляет без промаха. Воины рисовали их лица на дощечках, обводя светлые глаза кружками. Тот Чье Имя Нельзя Произносить поднял веки. -- Скажи старшине. Я поплыву в пироге. Воин попятился к выходу, побежал. Выгоревшие солдатские штаны болтались вокруг тощих бедер. Карабин он держал в руке. "Я не люблю убивать, -- думал вождь. -- Только если нельзя по-другому". Он лукавил сам с собой и знал, что лукавит. Ему было все равно. ... Большая пирога вождя невидимо кралась вдоль берега поляны под воздушными корнями. Весла бесшумно отталкивали воду, роняли капли, пирога ровно шла по воде, извиваясь длинным телом, как сороконожка. Из сумрака, из-под завесы корней была видна поляна, белая и сверкающая от солнца, и бледнооранжевая палатка с черным квадратом тени под столбами. Днем джунгли разделены на два мира -- солнечный и сумрачный. Живое прячется в сумрак как может, потому что солнце убивает тех, кто не спрячется. На солнце деревья пахнут смолой, густым белым соком, а животные -- потной шерстью или мертвенной сухостью чешуи. Только от муравьев пахнет всегда одинаково-сильно; кислой слюной, горьким ядом и пылью подземных хранилищ. Они не боятся солнца, не скрываются в черную тень. "Мир сложен", -- думал вождь. Из этой сложности он должен вылущить ясную цель и сплести вокруг свои планы, как резьбу вокруг древка копья. Древко должно быть резным, а лезвие -- гладким и острым. ... Поход! Ворваться в город, сжечь дома и склады каучука и серебряные шары бензохранилищ. Напомнить белым -- кто здесь хозяин... Поход... Пока Бегущие не возьмут патронов, светлоглазых нельзя трогать. У них есть радио. Если радио замолчит, на розыски прилетят солдаты, и придется убить солдат и уходить. Вместо похода придется драться в джунглях, далеко от городов, и гарнизоны успеют получить подкрепления. Пирога подошла к запруде. Тот Чье Имя Нельзя Произносить жестом остановил гребцов, посмотрел вдоль запруды. В коричневой тени под бревнами проскользнул водяной удав. От высокого берега к пироге неторопливо поплыли крокодилы. Вождь поднял руку, пирога вышла на солнце, чтобы развернуться и снова уйти в тень. Дождь в Лицо уже увидел и понял то, чего не заметил советник. Многоязыкий умеет торговать, но он лишен мудрости. Даже он не понял, что сделает вода, если взорвать запруду. Она помчится как раненый ягуар и затопит Огненных. Мы отведем воду вбок. Выроем канал, как белые -- решил вождь. Но сначала Бегущие должны принести патроны. Следующей ночью Многоязыкий убьет светлоглазых. Стрелой, из духовой трубки, двухжальной стрелой, с наконечником из змеиных зубов. Я не позволю трогать их вещи, даже ружья и патроны. А утром воины выроют канал и к ночи начнется поход. Через две ночи. Когда прилетят солдаты, мы будем уже далеко. Солдаты решат, что светлоглазых убила змея. "Все-таки придется, -- думал Тот Чье Имя Нельзя Произносить. -- Как только вернутся Бегущие. Почему-то мне не хотелось их убивать". Он неподвижно сидел в середине пироги, младший воин отстранял корни и лианы, чтобы они не задели вождя, а Дождь в Лицо сидел неподвижно, только зеленая фланелевая рубаха поднималась на выпуклой груди. Он был стар, а его советники -- глупы. Ни один из них не понимал, что племя держится чудом, и храбростью воинов, и его мудростью. Он вышел на берег, медленно пошел к своему дому. Младшая жена сидела на корточках у порога и чистила старое боевое копье. Когда вождь входил в дом, с поляны опять донеслись выстрелы.

III
Андрей лежал в мешке и стучал зубами -- три десятка укусов даром не проходят, несмотря на сыворотку. Аленка
      положила его голову себе на колени. Его трясло, но он был очень доволен и, как всегда, начал от удовольствия дерзить. -- Думаешь, мне удобно? У тебя жесткие колени. -- Давай, давай, -- сказала Аленка. -- И зачем ты примчалась? Пока мы хороводились, они куснули раз двадцать или еще больше. Он смотрел на нее, и видел ее шею, нежный треугольник подбородка и внимательные глаза. И ковбойку, мокрую насквозь, и соски под мокрой тканью. -- Я тебя очень люблю, вообще-то. -- Подумаешь. Тебя просто лихорадит. Молчи, а то вкачу еще сыворотки. Растяпа. Он сел, придерживая мешок изнутри, и прислонился к стенке палатки: -- Что ты напугалась, собственно? Я мог убежать сразу. Просто не захотел. Аленка пожала плечами. -- Я пойду переоденусь. Она осторожно прошла в палатку, и зашуршала пластмассовыми чехлами. -- Ладно. Зато я провел опыт. -- Какой? -- Ультразвук прямо на Большой клуб. -- Поделом вору и мука. -- Э-хе-хе, -- сказал Андрей. -- Ничуть не бывало. Если бы не это, они бы напали еще раньше. Аленка вылезла из палатки, натягивая рубашку на ходу. -- Бедняга Клуб ничего не понял, -- сказал Андрей. -- Он временно прекратил полеты, пока я не выключил звук. Слушай. Вот что главное: диск сегодня раза три облетел меня кругом. -- Только и всего? -- Он присматривался. Где их любимый синий контейнер. -- Не верю, -- сказала Аленка. -- Завтра повторим. Но это не все еще. -- Погоди, Андрей. Есть у тебя уверенность, что мы ни разу не ходили без контейнера? -- В том-то и дело! Пока мы ходили с контейнерами, которые они видели в работе один-единственный раз -- атак не было. -- Он выдержал паузу. -- Это тебе не условные рефлексы, это разум. Рефлекс не вырабатывается с одного раза. -- Спешишь, -- сказала Аленка. -- Повторим. Сама увидишь. Только вода мне не нравится. А как ты думаешь, почему они улетели? -- Я вот и думаю -- почему бы. Неужели все-таки из-за контейнера? -- И даже более того, -- сказал Андрей. -- Слушайте меня все. Я был ровно в трехстах метрах от Клуба, по прямой. Сколько времени ультразвук идет туда и обратно? Отвечаю -- две секунды. Так вот. Крылатые улетели через три секунды после того, как ты подняла контейнер. По секундомеру. Лишняя секунда ушла на промежуточные преобразования сигнала, их было восемь. Увидеть, передать доклад, получить, выдать команду, получить ответ, и три исполнительных действия. Восемь операций в течение секунды. Убедительно? -- Молодец, -- сказала Аленка. -- Ты ужасный молодец. -- Угу, Все это сделал я. А что ты услышала? -- Равным счетом ничего. -- Она прыснула. -- Ни-чего-шень-ки. -- Понятно, -- сказал Андрей. -- С этого момента слышимость стала отличной, да? -- Я не люблю, когда ты распускаешься. Кандидат наук, а ругается, как... -- Доктор наук, -- быстро сказал Андрей. Аленка засмеялась, и Андрей в том же темпе спросил: -- Сначала ты ничего не слышала. Когда ты начала слышать? -- Смотри сам. -- Она подняла дневник с очага -- пластины нержавеющей стали, привинченной к мосткам. Дневник валялся там, где она его бросила, когда ринулась к Андрею. "Черт. Надо было взять контейнер", -- прочел Андрей. -- То есть, за считанные секунды до начала атаки появилась слышимость... Почему? -- Не знаю, -- сказала Аленка. -- Я сегодня сочинил сто гипотез про твое дальнеслышанье, и чую, -- все они ложные. Ох, беда мне... -- он рывком повернулся набок. -- И я имею мистическое убеждение: этот самый эффект дальнослышанья мы объясним последним, а может быть, никогда не объясним. Андрей вздохнул и закрыл глаза. Аленка крутила на пальце свою любимую игрушку -- большой пистолет Зауэра. -- Ты бы положила пистолет... -- не открывая глаз, сказал Андрей. -- Положила уже. Ты знаешь, Андрей, мне странно. Даже низший разум, зачаточный -- все равно. Зачем ему нападать, если мы не приносим вреда? -- Почему низший? Дай бог какой... -- сонно сказал Андрей. -- Ладно. Ты поспи, мудрец. Пожалуй, я тебя прощу. В будущем, уже недалеком. -- Легко нам все дается, Аленушка. Чересчур легко... Не люблю я... легкости. -- Ты спи, -- сказала Аленка. -- Ты совсем одурел в этих джунглях. Спи. ... Она сидела над Андреем и прислушивалась к его дыханию -- больному, тяжелому и все равно знакомому до последнего звука. Она сидела гордая и счастливая, охраняла его сон, и знала, что ничем его не возьмешь -- ни славой, ни деньгами. Он все равно будет самим собой. И все равно будет такой же беспомощный -- даже удивительно, рабочий парень, золотые руки, и в сути -- совершенно беспомощный, но это знает только она, потому что Андрей не отступает -- ни за что. В его уверенности что-то есть от большой машины, от трактора, или танка. Ведь Он все предсказал заранее, и хотя ему никто не верил, кроме Симки Куперштейна, он добился своего. "А Симка -- молодец; тоже настоящий ученый", -- подумала Аленка. Ей вспомнилось, как Лика устроила вечеринку в своей шикарной генеральской квартире и Андрей все испортил. Лика сказала обиженно: "Твой сибирский стеклодув просто невыносим", потому что она была влюблена в Симку, и на вечеринке он робко попытался ухаживать, но Андрей все испортил. Андрей сидел в кабинете с Костей. Поначалу они спорили тихо, и пили "Спотыкач", а потом Андрей захмелел и стал орать. Симка потихоньку встал и пошел в кабинет. -- Что он орет? -- спросила Лика, глядя вслед Симке. Тогда Аленка тоже пошла в кабинет. Симка грустно смотрел на Андрея, приложив два пальца к губам -- знак высшего внимания. Костя презрительно улыбался. -- Модель мозга в муравьиной семье, -- говорил Андрей, не сводя глаз с Симкиных пальцев. -- Допустим, что двести тысяч муравьев соединили свои головные ганглии. -- Ты выпей, -- сказал Костя, но Симка только повел ресницами. -- Вопрос, -- сказал Андрей. -- Как это может произойти, ага? Я думаю, так: бивуачный клуб Эцитонов почему-то не распался. -- Почему? -- тихо спросил Симка. -- Мутация. Вывелся очередной расплод, должен быть сигнал -- идти в поход, понятно? Предположим, что в результате мутации этот расплод не принимает сигнала... -- Понятно. -- Симка опустил пальцы. -- Мутанты останутся на месте: стационарный клуб... -- Ага, а в клубе у них непрерывный контакт через сяжки. Правдоподобно, ага? Она долго не могла отучить его от сибирского "ага"... -- Вот и добился своего, ага? -- сказала Аленка, и осторожно дернула Андрея за ухо. -- Это ты, -- пробормотал Андрей, -- а я сплю. -- Вот и просыпайся теперь, -- сказала Аленка. -- Поешь и спи дальше. -- Нет... Так он и не проснулся. Алена заставила его перебраться в палатку и он проспал весь день -- свой день победы -- и проснулся только следующим утром.

IV
Еще один рассвет, а за ним еще один день. Невыносимо парит, наверно, днем прольется гроза. Ковбойки мокрые, по палатке бегут капли -- влажность девяносто пять, температура тридцать. С утра. И солнце еще не вышло из-за леса. Очень жарко и душно, и тяжко на сердце, как всегда в такие дни. Андрей, распухший, как резиновая подушка, пьет кофе и пишет план опытов на сегодняшний день. Он страшно возбужден, у него токсическая лихорадка после укусов. Завтракать не хочет. Попугай Володя сидит на перилах и смотрит на стол то одним, то другим глазом, -- клянчит. Время от времени он произносит: "сахаррррок". Крокодилов не видно. Так начинался самый важный, решительный день. Среди глухих джунглей, в затопленных лесах, трипанозомных, малярийных и бог еще знает каких. Аленка думала обо всем этом и крутила свою утреннюю карусель. Завтрак, посуда, снаряжение. Сверх этого она нашла чехлы для контейнеров, яркооранжевые, как переспелые апельсины; прижгла Андрею укусанные места -- двадцать восемь укусов. Потом забралась в палатку и записала в дневнике: "Очень вялое самочувствие, неровный пульс. Испытываю тревожные опасения. Когда пытаюсь их сформулировать, получается, что О. создают какое-то биополе, враждебное мне и вызывающее тяжелое настроение. Хотя возможно, это обусловлено моим состоянием и жарой". -- И все, -- бормотала Аленка, пряча дневник на самое дно ящика. -- И кончено. Теперь ни пуха, ни пера. В самом деле, ей стало легче, когда она влезла в комбинезон и выставила на солнце термобатареи. Вентилятор гнал по мокрому телу прохладный воздух, и с непривычки было знобко, пошла гусиная кожа. Андрей с кряхтеньем шагал по тропе, жужжал над головой диск, листорезы сыпали па комбинезон дождь шинкованных листьев, и ей стало спокойно и уютно, как у себя в прихожей. -- Сейчас начнут, -- сказал Андрей. -- Давай пока проверку слуха. Они включили магнитофончики и Андрей принялся шепотом наговаривать цифры. Алена повторяла то, что слышала. Цифры Андрей заранее выписал на бумажку из таблиц случайных чисел. С расстоянием становилось слышно не хуже, а лучше. На дистанции тридцать метров Алена четко-четко слышала комариный голос с подвыванием: "нольноль-девять-четыре..." И внезапно муравьи начали второй опыт. Атака. Крылатые обрушились на шлем из-за спины, совершенно неожиданно и сразу закрыли забрало. Аленка вслепую сдернула чехол с контейнера, включила секундомер и замерла, глядя на стекло. Противно заныли виски -- стекло кипело муравьями у самых зрачков. ... Пунцовая каша на забрале -- кривые челюсти скользят, срываются, щелкают, как кусачки, и кольчатые брюшки изогнуты и жала юлят черными стрелочками. "Не жалят, берегут яд, -- подумала Аленка, берегут, берегут, для дела берегут", -- и ей стало жутко при одной мысли о деле. Под маской было красно, как на пожаре, Огненные скребли челюстями везде, кругом, у груди и подмышками, и внезапно забрало очистилось. Секундомер -- стоп. Несколько крылатых еще бегали по стеклу, мешали видеть Андрея. Она смахнула их -- ступайте, недисциплинированные. Пешие колонны, не успевшие вступить в бой, разворачивались на тропе. Алена, вздрагивая, прошла по муравьям к Андрею. -- Сколько? -- спросил Андрей. -- Три и семь. -- У меня четыре секунды ровно. -- Неважная у тебя реакция, -- сказала Аленка. -- Посмотри на свое стекло. -- Чистое. -- "Только и всего", -- сказала Аленка. -- Не понял. -- Яда нет. Грызли, но не жалили, только и всего. -- Ой, -- сказал Андрей. -- Половина Нобелевской твоя. -- Моя. А почему они знают, где тело, а где костюм? -- Ведает о том господь, -- сказал Андрей. -- Ну вот. Поздравляю тебя, они разумные. -- Еще бы, -- сказал Андрей. -- Умней иного человека. -- Поздравляю, -- сказала Аленка и посмотрела на его счастливое лицо, они повернули к Клубу, держась в тени деревьев. Солнце стояло уже на полпути к зениту, над обрывистым берегом старицы, и всей мощью обрушивалось на стену джунглей, окружающих поляну полукольцом. Солнце отражалось от глянцевых листьев, от светлой коры и озаряло до дна глубокий грот. Большой Клуб был похож на большой костер, или лесной пожар, иди на стекло, раскаленное горелкой. Люди осторожно пересекли поляну, не подходя к гроту. Целая туча крылатых жужжала в воздухе, просвечивая, как ягоды красной смородины, а из грота выдвинулись боевые колонны и замерли у края тени. -- А здорово, -- сказала Аленка. -- Я поняла теперь, на что он похож. Как будто вылили цистерну смородинного варенья, и оно застыло потеками. -- Да, -- сказал Андрей. -- Образ. Трехметровые потеки варенья. Он похож на извилины мозга, раскаленного мыслью. ... Вот он. Шорох и скрипы в огненной глубине. Огненные сталактиты, спускающиеся с потолка и полированных стен. Сколько их здесь? Полмиллиона -- говорит Аленка, миллион -- считает Андрей, но разве их сочтешь? Живые фестоны из малоподвижных слепых муравьев, сцепившихся ножками. Они скрыты под сплошным бегущим слоем рабочих, как под мантией. В неукротимом беге мчатся рабочие, завихряясь на выступах Клуба, и чистят его, и кормят, и приносят ему тепло и влагу. Вот что такое -- Клуб... Мозг, составленный из миллиона единиц. Мозг, который нельзя обмерить и взвесить. Его охраняют не лейкоциты и антитела, а беспощадные солдаты, вооруженные челюстями и ядовитым жалом. Вот они стоят, выровняв ряды, как павловские гренадеры, и отсвечивая, как дифракционная решетка, а за ним сияет Клуб и вся поляна розовеет в отраженном свете. Каждый раз Андрей смотрел на него с восторгом и отчаяньем. Даже человеческий мозг поддается исследованию. Можно мерить биопотенциалы, подавать искусственные раздражения, -- чего только не делают с мозгом! А к этому не подступиться. Прошло три месяца, они работали, как черти, а что им известно? Ничего... Как передаются сигналы по Клубу? Ультразвуком, электрическим полем? Неизвестно... Шестисантиметровые муравьи с длиннейшими антеннами -- что они такое? Только матки, или одновременно нервные узлы? Опять неизвестно. Каким путем Клуб осуществляет самоэволюцию, как он усиливает полезные признаки, отбрасывает вредные? Есть только рабочая гипотеза, которую невозможно проверить. Ничего нет, одни домыслы. Остается снимать и записывать, снимать и записывать, покуда хватит пленки. -- Или убить Клуб и анатомировать, -- пробормотал Андрей и оглянулся, как будто Клуб мог его понять. -- Так и это ничего не даст... Андрей включил кинокамеру. Горбатый никелированный пистолет зажужжал на штативе -- очередями с минутными интервалами. Приходилось смотреть, чтобы муравьи не царапали объектив, -- челюсти у них слишком крепкие. Он поднял контейнер угрожающим жестом. "Ничего себе, первый жест взаимопонимания", -- подумал Андрей. Алена тоже поставила штатив и нацелила фотия. Она взяла в визир верхний край Клуба -- акустическую ультразвуковую группу, но вспомнила и перевела аппарат направо вниз. Месяц назад они уловили усиленное движение во время эволюций летающих дисков, и с тех пор снимали это место ежедневно. Каждый раз, когда в поле зрения разрывалась мантия, она нажимала спуск, и взвизгивала про себя -- так сонно и мудро шевелились под мантией длинноусые муравьи с гладкими выпуклыми спинками. В центре кадра был здоровенный узловой муравей, толстобрюхий, совершенно неподвижный. На нем одновременно помещались штук пять неистовых рабочих. -- Кадр, -- сказала Аленка. Рабочий сунул в челюсти толстобрюхому какой-то лакомый кусочек. Кадр, еще один, еще... Ей показалось, что могучая антенна, мелькнувшая в пяти примерно сантиметрах от толстобрюхого -- его антенна. Так же как Андрей, она подумала, что здесь все спорно и зыбко, что они не знают даже, куда тянутся антенны под неподвижными ножками. Все скрыто... Кадр -- это был шикарный снимок -- толстый барин отогнул брюшко, на нем мелькнуло белое-белое яичко, и хлоп! -- все закрылось, как шторный затвор аппарата. Нечего было и мечтать -- проследить путь рабочего с этим яичком. Глядя в визир правым глазом, левым она увидела Андрея -- он воткнул в землю плакатик на стержне, открыл плоскую баночку. Мед с сахаром. Это был ежедневный трюк -- Андрей втыкал значок, ставил баночку и засекал время, и диск педантично делал круг над значком, и все. Муравьи не трогали мед, хотя на дорожках в стороне от Клуба они подбирали с земли все -- хоть пуд вылей. Самое было смешное, что мед все-таки исчезал: его съедали случайные муравьи, неспособные почему-то принимать команду от дисков. Это было проверено -- рабочие с одной обстриженной антенной сейчас же кидались к чашке, и теперь Андрей собирал с меда отдельную коллекцию уродов, не слышащих команды. -- Поняли, дурни? -- сказала Аленка. -- Нас не перехитришь. Воздержание -- не всегда благо. Андрей помахал ей и поднял на штатив комбайн. Аленка подключила кабель от комбайна к кинокамере. Началась синхронная запись ультразвука со съемкой акустической зоны и дисков. В тот самый момент, когда кинокамера нацелилась на круглые выступы акустической зоны, муравьи мантии кинулись в стороны, и поверхность Клуба очистилась довольно большим пятном. Аппарат застрекотал как бешеный -- Алена водила по пятну телеобъективом, стараясь работать строчками, как телевизионная развертка, а пленки было мало, как всегда в таких случаях. В середине пятна началось движение. Между мозговыми муравьями протискивались небольшие рабочие -- не больше сантиметра в длину, и суетливо стекались к центру пятну, карабкались друг на друга, собирались в трубку, и она росла на глазах, тянулась к ним, темнела в середине... Прошло две минуты -- Андрей бормотал в магнитофон, не отрываясь от кинокамеры, Алена меняла катушку. Трубка перестала наращиваться -- странное образование, не слишком правильной формы, сантиметров пять в диаметре, около десяти в длину. С фронта было трудно оценить длину. -- Волновод, -- убежденно сказал Андрей. -- Смотри, какие они светленькие. Юнцы. Сегодня раскуклились, держу пари. ... Колокол грянул, разрывая череп и сердце, и все стало фиолетовым, и сразу тяжко ударило в спину и затылок. Копошась в земле, она разрывала землю острой головой, извиваясь всем телом, проталкиваясь сквозь землю кольчатым телом. В землю, пока бешеный свет тебя не ожег, вниз, вниз, вниз... ... Свет ударил в глаза. Она лежала на земле, глядя в фиолетовое небо. Андрей снял с ее груди штатив, обрызгал маску аэрозолью и поднял стекло. Алена села. -- Как червь. Они превратили меня в червя. В дождевого червя: -- Ничего, маленькая, ничего, -- бормотал Андрей. -- Ну все и прошло, они больше не посмеют, ничего... Ее вырвало. Потом она заплакала, и все отошло, как отходит дурной сон после первых минут пробуждения. -- Как ты... это перенес? -- Да что там... -- сказал Андрей. -- Не знаю. Ничего, в общем. Голова так закружилась, и все. -- Ничего себе, -- сказала Аленка. -- Да чего там... -- Андрей придерживал ее двумя руками, как вазу. -- Индивидуальное воздействие... Он бормотал что-то еще, вглядываясь в нее перепуганными глазами. -- Ничего, -- сказала Аленка. -- Все прошло. Я себя лучше чувствую, чем утром. Что у тебя в руке? -- Изотопчик. -- Андрей показал ей свинцовую трубку с пластмассовой рукояткой -- кобальтовый излучатель. -- Я вчера еще брал с собой -- кое-что проверить. -- Ну и что? -- Когда ты упала, я сбил крышку, и резанул по акустике, один раз. Ты сразу перестала корчиться, я резанул еще раз, и трубка разбежалась. -- Так им и надо,-- сказала Аленка. ... В лодке они сразу потащили с себя комбинезоны. Не было сил терпеть на теле мокрую толстую ткань, Андрей дышал с тяжким присвистом. Вымыть бы его в ванне, с хвоей. Но где там -- ванна... Лучше об этом и не думать... Она посмотрела вдоль берега. Воздушные корни переплетались диковинным узором, -- как на японских гравюрах. Под самым берегом дважды ударила рыба, побежали по воде, пересекаясь, полукруглые волны. "Это было уже, -- подумала Аленка. -- Гравюра, черные корни и два звонких удара". И еще она вспомнила, как в самый первый выезд, когда вертолет еще стоял посреди поляны, она почувствовала, что много-много раз увидит эти корни, и берег, и поляну. Андрей протянул ей тяжелую фляжку, обшитую солдатским сукном. Чай был холодный и свежий на вкус, потому что фляжка все утро стояла на солнце; Аленка сидела, опираясь на борт, и пила маленькими глотками. Уплыть, и больше никогда не видеть --ни Клуба, ни берега, ничего. Лежать в домашних брюках на ковре и читать. Какую-нибудь дрянь, Луи Буссенара, или "Маленькую хозяйку большого дома". Она знала, что это пройдет, но ближайшие два дня им не стоит ходить в муравейник. Она не могла бы вспомнить, что с ней было, когда она корчилась там, перед Клубом. Даже если бы захотела. Все это было где-то внизу, под человеческим, и сейчас она была сухая и шершавая, как сукно, и чудное дело, все это подействовало на Андрея больше, чем на нее. Он и торжествовать не в состоянии. День торжества. "Сегодня -- день победы и вчера был день победы, -- подумала Аленка. -- Но тебе не до побед". Андрей сидел, опустив распухшие руки. -- Ну-с, можешь плясать, -- сказала Аленка. -- Гипотеза муравьев разумных получила экспериментальное подтверждение. -- Да, -- ответил Андрей и отвернулся. Аленка почувствовала, как сердце остро подпрыгнуло -- тук-тук -- и отозвалось в животе. Палатка одиноко маячила вдали над поляной. -- Пошли домой. Надень-ка шляпу, сейчас же. Андрей надел шляпу. "Плохо; Плохо ему совсем". -- Что это было, Андрей? Инфразвук? -- Не знаю. Наверно. Как ты себя чувствуешь? -- Отменно я себя чувствую. -- Не врешь? -- вяло спросил Андрей. -- Чудак, -- сказала Аленка. -- Я прекрасно себя чувствую. -- Посчитай пульс. -- Брось, ей-богу. Не больше восьмидесяти. -- Гребем в рукав. Аленка опустила весло. -- В какой рукав? -- К запруде. -- Никакой запруды. Обедать и спать. -- Хорошо, -- ватным голосом сказал Андрей. Оставайся обедать, а я пойду к запруде. -- Ты же помрешь. Андрей посмотрел на нее и надел черные очки, которые она ненавидела. Лодка повернулась на месте и двинулась к рукаву. -- Они-то мыслят, и заботятся о будущем, -- бормотал Андрей, -- зато мы думать перестали... -- Это почему? -- Сейчас увидишь. "Ладно, я тебя разговорю", -- подумала Аленка. -- А почему... -- она хотела спросить, почему она забеременела здесь, а не дома, в Москве, в тишине и покое. -- Что -- почему? -- Каким образом они заботятся о будущем? -- Пытаясь нас уничтожить. -- Вот это -- да... -- сказала Аленка. -- По-моему, совсем наоборот. -- Ну, конечно, конечно... Разум -- всегда гуманен... Ты об этом спрашиваешь? -- Ну, примерно, так. Андрей, как спросонья, почесал голову под шляпой, вздохнул, и, наконец, посмотрел на Алену сквозь очки. -- Предположим, это логичный вопрос, если говорить о человеческом разуме. Который, м-м-м, ну, прошел определенную школу эволюции. В какой-то мере логичный. А насчет Клуба -- это зряшный вопрос. Он опять замолчал, но Алена знала его хорошо, и она уже почувствовала себя в силе -- пирога ходко шла под веслом, и с каждым взмахом дышалось все глубже, и голова становилась яснее. -- Излагай, -- сказала Алена. -- Давай, давай, я слушаю. -- Хорошо. Гуманность -- продукт эволюции, и продукт достаточно поздний. Это ощущение человечества как единого целого, -- сказал Андрей, и Алена увидела, что он готов. Голова заработала. -- Каждый человек -- член человечества. Но мы едины. Убить человека -- значит убить самого себя. Это сущность гуманности. -- Теория, а? -- сказала Алена. Андрей фыркнул -- удовлетворенно: -- Вот и я про то... Ощущая другого человека как брата своего, мы все равно с охотой его убиваем. За примерами ходить недалеко, -- он кивнул через плечо в сторону деревни. -- А крокодилов уж ты решительно отказываешься считать братьями меньшими, сколько я тебя ни уговаривал... -- Сначала ты их уговори, -- сказала Алена. -- Ну, пока ни один крокодил тебя не скушал... А вот муравьеды очень охотно жрут эцитонов, а мы с точки зрения Клуба очень похожи на муравьедов. Гигантские, бессмысленные, жадные твари... Скажешь, у нас есть орудия? У муравьеда тоже есть, и тоже убийственные -- когти и язык... в метр длиной... Лазим к ним, лазим; Сколько мы уже перебили солдат? Тысячи... -- Андрюш, ну опять ты за свое... Они же на нас нападают. -- Лазим, как крокодилы под палаткой, -- не унимался он -- Муравьеда тоже укусами не прогонишь... пока не гукнешь в морду инфразвуком. Гуманность, гуманность... С его точки зрения, -- теперь он кивнул в сторону Клуба -- гуманно было бы оставить его в покое. Сегодня он мог убедиться, что мы неагрессивные, а? -- Крокодилы тебя сто раз убеждали... Ну, поглядим, вдруг он действительно что-то поймет. -- И окажется умнее меня, -- сказала Алена. -- Ах черт, руки так трясутся... Давай я погребу. Он греб одним веслом, по-индейски, стоя на колене, лицом к носу пироги. Аленка не видела его лица, но знала, какое оно: отрешенное и вытаращенное: смотрит как будто очень внимательно, но ничего не видит и про себя свистит. Ей приходилось подруливать. -- Когда ты свистишь про себя, ты воздух не выдуваешь, а втягиваешь, да? -- спросила она и добавила: -- О, мудрейший! -- Что? -- спросил Андрей. Он отрешенно взглянул через плечо и вдруг ухмыльнулся, щеки пошли складками. -- Я думал, что летучие мыши тоже дают ультразвук. Его ультразвуком не удивишь. Пирога развернулась, и там, где сидела Алена, теперь был нос. Она сняла пистолет с комбинезона и повернулась вперед. За спиной плескало весло, нос пироги резал застойную воду, как студень. Болото лопалось пивными пузырями -- гнилые коряги, серые столбы москитов над водой, а слева от берега -- гигантский фиолетово-розовый цветок. От него тоже пахнет гнилью. И похоже, что впереди -- целое стадо крокодилов. -- Жутко здесь жить, -- сказала Алена не оборачиваясь. -- Отвернулась от тебя, и сразу одиночество такое, как Робинзон. А если они не убедились? Еще одна такая атака... -- Будем осторожней, только и всего, -- сказал Андрей с кормы. Удивительно приятно звучал его рассудительный голос. -- Атаки будут, ты не сомневайся. Он убежден в своей исключительности, ибо он одинок в своей Вселенной. Таков его эволюционный опыт. Коллектив, необходимый для эволюции разума, он содержит внутри себя, а все внешнее -- враждебно. Высшая гордыня. Сам себе отец, и сын, и любовь... Здорово, да? -- И жутко. -- Аленушка, -- позвал Андрей. -- Что? -- Тебе страшно? Взаправду? -- Взаправду, -- сказала Аленка. -- И противно. Мне было противно -- поправилась она. -- Сейчас ничего. -- Почему-то трубку он направил на тебя. Потом еще дальнослышанье, -- ты слышишь, а я нет. -- Эх, ты, логик, -- сказала Аленка. -- Ясно, что трубка целилась на кинокамеру. Камера на штативе -- треногая цапля, которая гуляет с муравьедами. Как будем работать? Он придумывает новые штуки. Предположим, он увеличит дальность действия нового... пугача. Увеличит угол захвата и накроет обоих. Что предпримем? -- Представления не имею, -- озабоченно сказал Андрей. -- Аленка, тебе не кажется, что мы спим? -- Нам бы сейчас третьего... Чтобы стоял с изотопом в сторонке... Пока Клуб не сообразит, зачем он стоит... Андрей внезапно захохотал: -- Экспериментальный объект, экспериментирующий над исследователями! Вот дожили! Собрать большую экспедицию, чтобы охранять друг друга от насекомых, а? -- Тихо... Алена выстрелила. Поставив ногу на сиденье, она послала две пули в воду. -- Подбирался снизу, из тени... Они подплывали к запруде. Река совсем обмелела в этом месте, подстреленный крокодил шипел и колотился об отмель, как паровой молот. В Аленке что-то содрогнулось. Ящер хотел уйти, зарыться, спрятаться от смерти. Алена стала смотреть в сторону. Слева темнели затопленные джунгли, справа солнце слепило глаза, а прямо возвышалась беспорядочная куча бревен -- запруда. Андрей повел лодку вдоль нее, осматривая ошкуренные разбухшие бревна, бесчисленные водопадики, зигзагами текущие по стволам, а Аленка надвинула на брови беленькую кепочку и смотрела в воду, держа наготове пистолет. -- Стой, -- сказала Алена. -- Табань. Пирога закачалась и встала. -- Что там? -- Змеюка. Еще ненавижу змей. Андрей, это водяной удав. Вон, у самых бревен. -- Большой? -- равнодушно спросил Андрей. -- Ушел, все, -- соврала Алена. Ей больше не хотелось стрелять сегодня. -- Метров десять в длину. -- Ничего себе, -- сказал Андрей. -- Пошли домой. Запруда, мокро блестящая на солнце, стала отходить, и где-то под ней плыл удав, который не боится никого, даже крокодилов. -- Прошляпили; -- сказал Андрей. -- Ты видишь, сколько там воды? Наверху? -- Ну, вижу. -- Там метров шесть. Если взорвать, пройдет волна и захлестнет старицу. Аленка недослышала. Она думала про удава, которого боятся даже крокодилы, и о том, что они с Андрюшкой устали, ничему уже не удивляются. Даже Клубу.

V
Бегущие вернулись. Они шли по деревне и женщины молча выбегали из домов. Было тихо, как всегда, но Тот Чье Имя Нельзя Произносить проснулся. Он сел на коврике из сухих лиан и протер гноящиеся глаза. За домом вполголоса распоряжался старшина Змей. Воины, тяжело ступая под грузом, носили ящики с патронами. Вождь толкнул пяткой младшую жену, свернувшуюся на его коврике. Женщина выскользнула наружу, а старшина Бегущих вошел в дом. -- Мы взяли водяную машину. -- Хорошо, -- сказал вождь. -- Будет праздник. Старшина подал ему палочку с зарубками и он посчитал их, загибая пальцы, и махнул рукой: "Иди". Он долго сидел, неподвижно глядя на светлое пятно у входа, курил и думал. Жена подавала ему трубки. "Теперь можно нападать, -- думал вождь, -- каждый воин может убить четырежды столько солдат, сколько пальцев на руках". Он сидел, курил, и в голове у него вились, как змеи, изгибы Великой Реки, и воины выпрыгивали из лодок и перебегали по тайным тропинкам, и пулеметы трещали из-под корней на каучуковых плантациях. Светлое пятно отползло от входа направо, в глубину дома, а вождь все думал и курил трубку за трубкой. Потом вошел старшина Змей. -- Белые плавали к запруде. Они опять готовятся в путь. Садятся в пирогу. "Много беспокойства, -- подумал вождь. -- Сейчас надо быть осмотрительными и мудрыми, как крокодилы". Он решил. Поход открывается завтра после захода солнца. -- Иди, -- произнес вождь. Это значило, что старый приказ остается в силе. Следить, не выдавая себя, но если белые увидят воинов или заплывут в протоку, их надо схватить. Воин подхватил карабин и, пригнув голову, помчался к воде. Отшелестели легкие шаги Змей, простучали по воде днища пирог, и все стихло.
VI
-- Другого выхода нет. И они прилетят моментально. Вот увидишь. Андрей сидел на корточках у ящика радиостанции. -- Послушай, что ты делаешь? -- Вызываю этих сволочей. Мелкие диктаторы обожают меценатство. Перуэгос завтра же пришлет взвод саперов. "Столица слушает Демидови, -- говорило радио, -- слушает Демидови". Аленка вырвала микрофон и зажала его ладонью. -- Скажи, что проверяешь связь, слышишь? Передай что-нибудь, не смей вызывать, слышишь? -- В чем дело? -- Бемба, -- сказала Алена шепотом. -- Бемба. Забыл? -- Ах ты, черт, -- сказал Андрей. Он взял микрофон. -- Столица, столица, на связи Демидов. Все благополучно, проверка связи, проверка связи. Конец. Конец. Он выдернул микрофонный штекер из гнезда. Лег на мешки. -- Ах ты, черт. Это конец. -- Андрей. С каких пор ты принимаешь такие решения в одиночку? -- Мы же договорились по дороге, -- сказал Андрей. -- Что-о-о? Андрей сел. Они смотрели друг на друга во все глаза. Попугай подпрыгивал над головой и скреб лапами по коньку палатки. -- Я тебе сказал по дороге. -- Ты молчал всю дорогу. -- Дела... -- сказал Андрей. -- Твоя правда, биополе. Я же все рассказал очень подробно. -- Ты сказал, что если взорвать запруду, пройдет волна и захлестнет старицу. Потом всю дорогу помалкивал. Здесь ты объявил, что нужно двадцать саперов и включил рацию. -- Биополе, -- сказал Андрей. Он потер лицо грязными ладонями. -- Объясни насчет саперов, -- сказала Алена. -- Да не только саперы... Ты права, вдвоем опасно. Неплохо бы вызвать дона Сантоса. -- Объясни насчет саперов... -- Да сейчас... -- Он вытащил из пакета рабочий журнал и открыл крок местности. -- Вот остров Огненных, вот рукав и запруда. Рукав проходит в лессовом коридоре. Сейчас вода поднялась метров на пять над прежним уровнем, вот здесь, над запрудой. Над коридором огромный запас воды. Теперь смотри. Клуб опущен на полтора метра в сухую старицу, у ее берега вода стоит всего на полметра от гребня. Если она пойдет через верх, Клуб окажется под водой. Алена потянула к себе журнал. -- Сейчас, -- сказал Андрей. -- Слушай. Мы боялись, что его захлестнет, если вода пойдет через край коридора, вот сюда. Мы считали, что взрыв спасет положение. Сегодня до меня дошло, что после взрыва обрушатся все пять, то есть шесть метров воды и до муравейника докатится волна метра в два. Я даже посчитал чуть-чуть. Его накроет... с головой. Ждать нельзя, взрывать нельзя, следовательно, надо отвести воду в главное русло, вот сюда. Надо прорыть канал. Вот зачем саперы. -- Клуб, -- сказала Аленка, -- почему Клуб не принимает свои меры? -- О, господи, -- Андрей начинал злиться. -- Его эволюционный опыт не содержит наводнений, он же неподвижен. Вероятнее всего, он и сохранился потому, что в старице гигроскопичная почва. Откуда ему знать, что люди спустили по реке больше леса, чем она может пропустить? Он помолчал, посмотрел на Алену и спросил с отчаянием: -- А вдруг это не Бемба? ... Они увидели деревню два месяца тому назад, случайно. Аленка забралась на дерево, чтобы осмотреть ферму червецов, и в мглистой дали увидела крышу из пальмовых листьев. Она сбросила шнурок, Андрей привязал к нему бинокль, и через пять минут они уже знали, что рядом живет Бемба. Старый Бемба, великий повстанец, за голову которого обещано целое состояние. В столице говорили, что можно обещать вдесятеро больше -- Бембу никто, не поймает, никогда. Никто не знает, где он отсиживается между походами и смолит свои пироги, пока города зарастают травой, а гарнизонные комманданте пересчитывают живых. Почему они были уверены, что за протокой -- деревня Бембы? Пилот вертолета, -- лейтенант жандармерии, -- говорил, что ближайшее поселение в пятидесяти милях отсюда. Второе. Деревню не видно ни с воздуха, ни с суши. Единственное немаскированное направление -- на муравейник, где заведомо не бывает людей. Наконец -- полная тишина. Собаки не лают, дети не подают голоса, не промелькнет по воде пирога. Но в бинокль видны люди с ружьями, и внизу, у самой воды, пулеметчик сидит на корточках за треногой. Аленка тогда сказала: "Забыть". И они забыли, хотя Аленка иногда стонала про себя от любопытства. Рядом, в километре всего, отсиживался настоящий повстанец, и нельзя никак проявить участие. Они старались не смотреть в ту сторону, проплывая мимо протоки -- на этом настоял рассудительный Андрей. Он, в отличие от жены, понимал, что нельзя проявлять любопытство: если там действительно хоронится Бемба, он любопытства не потерпит... Она устала за этот день. Отвратительно устала, тошно, расслабленно. Андрей смотрел чужими глазами, лежа на мешках. Как тюк. -- Это Бемба, -- сказала Алена. -- Ты что, допустишь, чтобы Клуб погиб? -- Будем копать канал. -- Чепуха. Придется месяц валить деревья, а саперы пойдут с мотопилами, и пророют канал двумя направленными взрывами. -- Саперов вызывать нельзя, -- сказала она. -- Я. думала на днях, что дневники придется засекретить. Пока не скинут этого Перуэгоса. Экспедиции помчатся толпами. Андрей сел рядом с ней. Алена не отодвинулась и не смотрела на него. -- Ах, черт, -- сказал Андрей. -- Идем в космос, чтобы найти разумных, а они здесь, вот они. Мы ничего не знаем, мы сотой доли не знаем, и. в самом начале познания мы, могучая цивилизация, своими руками его убьем... Что он, виноват, -- закричал Андрей, -- что мы в своем доме порядок навести не можем?! Аленка молчала. -- Бемба уйдет, -- говорил Андрей. -- Сорок лет его ловят, он их бьет, как хочет, и уходит, когда хочет. У него есть еще деревни. Думаешь, у такого тигра одно логово? Алена молчала, крутя на пальце пистолет. -- С одной стороны -- некоторое беспокойство, причиненное крохотной частице человечества. С другой стороны -- гибель целого разума, обрыв эволюционной ветви. Нечто эквивалентное гибели человечества... Аленка, что ты молчишь? -- Красно говоришь, -- сказала Аленка. -- И врешь. Лезешь в космос за человечностью. -- Ты что предлагаешь конкретно? Сидеть сложа руки? В конце-то концов, не наше дело. Мы могли не знать о деревне, и... -- Краснобай, -- сказала Аленка. -- А, к черту! --пробормотал Андрей и затих. Тогда Аленка вышла из палатки и стала смотреть на тени, далеко протянувшиеся по воде. Попугай, нахохлившись, сидел на перилах. Сейчас некогда было соображать, что случилось, и как теперь будет с Андреем. Будь что будет. Она вернулась в палатку, подобрала микрофон и положила в карман. Андрей протянул руку, но Аленка выскочила на мостки и спрыгнула в пирогу. Все-таки руки тряслись, когда она отвязывала жесткий шнур, и Андрей спрыгнул в воду, и взялся за борт пироги. -- Убирайся вон, -- сказала Аленка. -- Пришел сообщить, что лес рубят -- щепки летят? Тебе еще орденок подкинут: От благодарного Перуэгоса. Он молча влез в лодку и начал вычерпывать воду. Взял весло, встал на левое колено, и сказал: -- Вылезай. Я пойду сам. Страшное было у него лицо. Распухшее, грязное, отчаянное. На голой груди -- черные пятна укусов. И Аленка опять с тоской посмотрела кругом, и снова увидела те же джунгли, и столбы, и москитов, цыкнула на себя, как на кошку, и начала грести. ... Они шли по деревне. Конвоиры шли сзади, и стволы карабинов, горячие, как пыточные прутья, обжигали спину при каждом шаге. -- Не смотреть, -- сказал Андрей. Они видели только серую землю, плотную, влажную, пружинящую под их подошвами и под босыми ногами конвоиров. От конвоиров пахло ружейной смазкой и жевательным табаком. Где-то поблизости ревун ухал басом. Конвоиры остановились и разошлись полукругом. "Не смотреть!" Кто-то шел навстречу. Он медленно переступал ногами, кривыми и жилистыми от старости, обутыми в солдатские ботинки на пуговицах. На ходу он спросил что-то по-испански. -- Не понимаю по-испански, -- сказал Андрей. Тогда старик ломано заговорил по-английски. -- Кто есть? -- Мы русские, -- сказал Андрей. Старик переспросил монотонно: -- Кто есть? -- Русские. -- Почему идете? -- Мы пришли просить, -- сказал Андрей. -- Нам нужна помощь. Мы друзья. Пришли просить помощи. -- Белая собака, -- сказал старик по-испански, и Андрей понял его и поднял голову. Старик смотрел с ненавистью. Из-под тяжелых морщинистых век. Так смотрят на змей. С безразличной ненавистью. На людей так не смотрят. "Неужели это Бемба?" -- подумал Андрей и сказал, чтобы не тянуть больше: -- Я буду говорить с вождем. -- Он смог сказать это медленно и раздельно, и пока старик молчал, Андрей чуть двинулся вправо и Аленка прижала к нему плечо и шепнула "ничего". -- Я вождь, -- безразлично сказал старик, но Аленка сейчас же сказала "Нет!". Андрей покачал головой. -- Я буду говорить с вождем. Старик медлительно повернулся и повел их к большой круглой хижине. Внутри было прохладно и полутемно. У срединного столба сидел человек. В полутьме белела его голова; он сидел неподвижно, а они стояли шагах в десяти, не видя его лица, и только чувствовали на себе его взгляд. Потом глаза привыкли к полумраку. Человек был стар. Он был древний, как резьба на столбе, но в его лице не было выражения старческой мягкости. Он сидел очень прямо. Седые волосы, перехваченные через лоб шерстяной лентой, опускались на плечи прямыми прядями. ... Тот Чье Имя Нельзя Произносить смотрел на молодых белых, стоящих у входа в его дом. За их спинами светило заходящее солнце и сидели на корточках Змеи. Белые смотрели на него непонятно. Женщина смотрела с любопытством, а мужчина -- с тревогой, и еще с каким-то выражением, которого он не сумел понять. -- Зачем они пришли? -- Он говорит, что им нужна помощь, что они друзья, что они просят помощи. "Они смотрят приветливо, -- понял Бемба. -- Агути приветливо смотрят на крокодила". -- Кто они? -- Рашен, -- сказал Многоязыкий. -- Так он себя называет. -- Что это означает? -- Не знаю. Это язык северных белых. ... Он хотел бы спросить, что они делают среди Огненных в своих зеленых одеждах. Как они узнали о его деревне, и на каком языке они говорят. Знает ли белый, что он привел беременную жену на смерть. Он не спросил ничего. "Если ты должен убить хороших людей, не заводи с ними дружбы". Он понимал, что это неразумно. Белые могут знать многое о солдатах, их привезла военная летающая машина, но Дождь в Лицо не может их спрашивать. Еще несколько мгновений он колебался, потом приказал: -- Пусть они уснут, и во сне их смерть будет легкой. Отвези их обратно, положи в доме. Ничего не трогайте и не оставляйте следов. Он произнес это, не глядя на Аленку и Андрея, -- тихо, даже равнодушно, но они поняли. "Вот как это, оказывается, -- подумал Андрей, -- и страха нет. Ничего нет". Нельзя было смотреть на Аленку. -- Андрей! -- сказала Аленка, и вдруг он начал хохотать, и корчась от хохота, чувствуя слезы на глазах, он все время видел Бембу, неподвижно сидящего под резным столбом, и черно-белую ленту над его седыми бровями. Его толкнули в спину, стянули локти, свет остро ударил в глаза. Аленка крикнула: "Старый идиот! Идиот!". Потом они шли по улице и он говорил Аленке какие-то слова, а она смотрела на него ясными спокойными глазами, только брови были подняты и лицо спеклось, как опаленное сухим жаром. -- Сядьте, -- сказал старик в ботинках. Оказалось, что трудно сесть на землю со связанными руками. Они. сели в тени, старик что-то приказал конвоирам. -- Вот старый идиот, -- сказала Аленка. -- Смешно, -- сказал Андрей. -- Один против мира. Что он знает о мире? Как большой Клуб. -- Да, -- сказала Аленка. ... Тусклым голосом пропела за спиной птица. Старик повернул узкое лицо и посмотрел назад из-под руки, в прошлое. Птица пропела еще раз. Старик сплюнул коричневую слюну к их ногам и проговорил с ненавистью: -- Встать. Их снова ввели к вождю и развязали руки. Теперь Бемба смотрел на Аленку. Андрей отвечал, старик в ботинках переводил, но, задавая вопросы, вождь смотрел только на Аленку. -- Что кричала? Она? -- То, что кричала. Бемба покачал головой -- чуть заметное движение. -- Что она кричала? -- повторил переводчик. -- Что вождь поступает неправильно, -- угрюмо сказал Андрей. Пауза. Старик что-то говорит Бембе и трясет головой. Бемба тихо шамкает одно длинное слово. Старик покорно сгибает спину. -- Кто пришел за помощью, человек или женщина? -- Женщина и человек. "До чего противно, -- думал Андрей. -- Как будто я виноват, что по-английски "мужчина" и "человек"- одно и то же". -- Какую помощь вы хотите? -- Надо прорыть канал, чтобы спала вода. -- Зачем? -- Чтобы муравейник не залило водой: -- Ха! -- сказал Бемба. -- Объяснять? -- спросил Андрей. Аленка кивнула. -- Это особые муравьи, -- сказал Андрей. -- Почти как люди. Когда старик перевел, вождь тоже кивнул головой и произнес: "Солдадос". -- Нет, нет, -- сказала Аленка. -- Они думают. Как вы или вы. -- Она показала пальцем на Бембу и старика. Бемба внимательно посмотрел на ее палец, и заставил старика повторить перевод. -- Они знают, кто я? Аленка кивнула, и Бемба опустил ладонь на рукоятку ножа. -- От кого они знают? -- Мы видели деревню из муравейника. Бемба жестом приказал им сесть и произнес одно длинное слово. Многоязыкий с кряхтеньем опустился на колени, вытащил из металлической коробки карту, заклеенную в прозрачный пластик, и развернул ее на полу. Аленка подошла, чтобы посмотреть карту. Очень подробная военная карта, прекрасной печати. Алена присела на корточки, поддернув бриджи. Бемба что-то спрашивал, глядя на нее запавшими глазами. Замолчал. Старик-переводчик зашипел, как змея, и вдруг Алена увидела, что вместо карты, покачиваясь, плывут внизу под ногами деревья, все быстрей, быстрей, и еще быстрей -- в глазах рябит, а по берегу неровными прыжками скачет кошка. "Ягуар, -- подумала Аленка, -- какой он странный сверху... Они зажалят его до смерти". Огненные летели над ягуаром -- крошечные искры заходящего солнца, и зверь, яростно мяукая, бросился в воду, мордой вниз... Аленка. сидела на корточках у карты. От реки несся хриплый кошачий вой, круглый потолок над головой был совсем темный. Пахло крепким табаком и оружием. Она даже не успела шевельнуться и никто не обратил на нее внимания. Андрей показывал на карте, старик переводил и только Бемба смотрел на Аленку и чуть заметно качал головой. ... Было совсем темно, когда воины столкнули пироги на воду и взяли на буксир их лодку. Ночные звуки гулко летели над берегом. В воде отражались огромные звезды и факел, установленный на передней пироге. Бемба как деревянный стоял у воды, ни на кого не глядя. Наверное, это была великая честь -- воины ходили согнувшись, мелкими смешными шагами. Рулевой левой пироги протянул Аленке руку, но уже ступив в лодку, Аленка прыгнула обратно на берег, подбежала к Бембе и подала ему свой пистолет, рукояткой вперед. Старик взял пистолет и она вытащила из кармана две запасные обоймы. Андрей смотрел, стоя в пироге. Бемба забрал обоймы в горсть, наклонился, что-то сказал, снова выпрямился как деревянный. Факел погас, и в полной темноте пироги понеслись по протокам. Резко пахло потом, шумно дышали гребцы, и Аленка посвистывала ему со второй пироги, а Многоязыкий сидел перед ним и с ненавистью смотрел в темноту. Было непонятное время, непонятное место, и была глухая ночь, когда они выбрались на мостки. Пироги бесшумно ускользнули в темноту, только голос Многоязыкого сказал с ненавистью: "Мы придем утром к дамбе". -- Давайте, давайте, -- сказал Андрей. Спотыкаясь, он осветил палатку, обдул ее инсектицидом, и открыл мешки. ... Он заснул сразу, и бормотал черными губами, когда Аленка стягивала с него ковбойку и прижигала укусы. Она залезла к нему в мешок и заплакала -- во второй раз за этот день, а он повернулся и, не просыпаясь, обнял ее.

VII
Вода текла по мостовой. Рваные волны ударяли в стены домов, мутная вода потоком скатывалась по откосу и заливала бульвар, старые липы и стриженые газоны. Крокодилы скатывались вниз, на дорожки, и плескались в грязной воде, щелкая зубами. -- "Это Гоголевский бульвар, -- понял Андрей. -- Это во сне". Он проснулся. Была еще ночь. "Э-а-а-а!" -- тянула вдалеке ночная птица. Алена дергала его за ухо. Он помигал и сел вместе с мешком. -- Просыпайся. Пошла вода. ... Фонари болтались под палаткой, освещая днище пироги, мокрые сваи и черные зеркала водоворотов вокруг свай. В лодке можно, было стоять, только согнувшись. Андрей опустился на колени и начал разгружать ящики с герметичными упаковками, хранящиеся под водой. Алена принимала и складывала вещи на мостки. Он старался быть рассудительным, но провисшее брюхо палатки безысходно качалось над самой головой. Как будто его затопило мутной водой, и он видит, как она качается над головой. Он вытащил из глубины ящика ручной прожектор, который им не понадобился до сих пор. Все идет в дело. Прожектор светит на полную силу, батареи совершенно не сели за три месяца. -- Все? -- спросила Алена. -- Одевайся. Берем съемочные и боксы. Побольше боксов. Сачок и лопатку. Контейнеры в пироге. -- Он с усилием повернул струбцину, залитую защитной смазкой, укрепил прожектор на носу пироги и выбрался на мостки. Скверная тишина стояла кругом. Только птица тянула: "Э-аа-а"... Алена подала ему комбинезон. -- Оружие и эн-зе? -- спросил Андрей. -- Все здесь. Так. Теперь не спрыгнешь в лодку -- зальет вентиляцию. Он перевел пирогу к лестнице. -- Садись. Так. Теперь он передавал вещи сверху вниз, бормоча про себя, чтобы ничего не забыть. Он подумал было -- взять с собой отснятые пленки. Ни к чему. Пирога мала, а. ящики герметичные, не утонут. -- Наладь прожектор, -- сказал он Алене. Желтый луч ушел к берегу и. закачался впереди, выскакивая над верхушками леса, в черное небо, потом опустился и осветил черную воду. ... Деревья поднимались все выше, закрывали небо вместе с бледными звездами, и вдруг они въехали в муравейник, прямо на пироге, и в желтом луче завертелись искры, как багровые светляки. ... Великий город Огненных погибал. Глинистые потоки хлестали по дорогам, вода возникала из-под земли и перекатывалась через ряды солдат и стволы деревьев, источенные термитами. Первыми погибли рабочие на грибных плантациях, замурованных в глубоких подземельях. Потом вода поднялась в камеры термитных маточников и поглотила маток, которые роняли последние яички в воду, и бесчисленные поколения белых термитов и охрану. Этого было достаточно, чтобы муравейник погиб от голода, но вторая волна, как отзвук грохота бревен, хлынула в следующие этажи города. Тонули в казармах рабочие-листорезы, и рабочие-доильщики тлей, и муравьи-бочонки в складских пещерах, а по мутным водоворотам катились живые шары, свитые из большеголовых солдат. Крылатые солдаты носились в темноте, не слыша команды -- тысячи воинов, которым теперь было нечего охранять. ... Рассвет застал людей у Клуба. Большой Клуб, мозг гигантского муравейника, уходил под воду. Пещеры под ним были уже затоплены. Отсюда поднимались и уносились по течению трупы крылатых -- не бесполых солдат, а самцов. Это были первые самцы, которых удалось увидеть -- странные существа, с короткими декоративными крыльями. Может быть из-за того, что они погибли, Большой Клуб, состоящий из самок и бесполых рабочих, на какое-то время выключился, замер. С отчетливым шелестом носились по извилинам рабочие, но мозг был неподвижен и диски-информаторы сидели по верху грота, как огромные красные глаза. -- Ах, черт, -- сказал Андрей. -- Сибирского бога черт... -- и, разрывая застежки, стал дергать кинокамеру из чехла. -- Сиб-бирского бога... -- Диски всегда держались в воздухе, и шли злые споры -- рассыпаются они для отдыха, или так и живут скопом. Прошла третья волна. Волна захлестнула нижний откос грота, и внезапно диски взлетели и с жужжанием двинулись в разные стороны. -- Смотри! -- крикнула Аленка. Большой Клуб заработал. Всюду, где можно было что-нибудь разглядеть, хаос сменялся порядком. Шары сцепившихся муравьев, бестолку перекатывающихся по воде, направлялись к ближним деревьям и высыпались на кору огненными потоками. Над главной тропой кружились алые смерчи -- крылатые солдаты поднимали на воздух тонущих рабочих, выбирая их из хаоса веточек и насекомых, с вентиляционных холмиков, даже с бортов пироги. Спасалась ничтожная часть, горстка, но Большой Клуб сражался, как мог, а вода поднималась, и уже нижние края фестонов ушли под воду. Андрей снимал. Алена меняла кассеты, держа на коленях запасной аппарат и подавала ему, и он снимал на самой малой скорости, снимал все. Как рабочие потащили корм через верх, по гребню, как ушли под воду солдаты охраны, как верхние узлы начали стремительно откладывать яйца, и несколько минут мантия потоком тащила их кверху. Это было ужасно -- обратный поток скатывался под воду, в слепом стремлении к беспомощным мозговым, еще шевелящимся внизу. Это было ужасно -- живой мозг погибал у них на глазах, а они, как стервятники, крутились рядом. Пирога поднималась вместе с водой и Аленка говорила в магнитофон, меняла кассеты, и снимала, и следила по секундомеру -- в какую секунду Большой Клуб перестал принимать информацию, когда погибли двигательные центры и диски неподвижно повисли в мокром воздухе. Всего полметра Клуба оставалось над водой, когда он попытался создать инфразвуковую трубку. Это был спазм, судорога памяти -- в трубку свивались и крошечные "минимы", и молодые рабочие, и старые, в тусклом, почти коричневом хитине. И вдруг они разбежались, не достроив трубки. Все. С потолка грота поползли рабочие -- кто куда -- и все кончилось. Комочки жирной земли падали в воду, просвеченную красным, и по бортам пироги бестолково носились длинноногие солдаты. Андрей не оглядывался. Алена сунула ему сачок, всхлипнула, подвела лодку к гребню, и под ветками деревьев, спустившимися к самой воде, он опустил сачок и, поддав коленом, вырвал кусок из того, что было Клубом. И еще раз. Потом Аленка двинула веслом, лодка пошла над тропами, и снова он взялся за гладкое древко сачка, стряхнул с него мусор и трупики муравьев, и накрыл диск, тихо жужжащий над самой водой. Щелкнула крышка бокса. Домой. "Вернулся домой моряк, домой вернулся он с моря, и охотник пришел с холмов". Лодка качалась, проходя поляну наискось, впереди маячила палатка, и Андрей смотрел вперед, вперед, -- и только бы не оглянуться. Теперь там пировали рыбы и ныряли в мутной воде крокодилы, не брезгающие ничем. Аленка перестала всхлипывать и тихо возилась на корме, приводя себя в порядок. Вздохнула глубоко и сказала сиплым решительным голосом: -- Сейчас будем есть. Ты не ел со вчерашнего утра. Рация в порядке? "Верно, -- подумал Андрей. -- Уходить. Нечего делать на кладбище". Он посмотрел на свои руки в грубых защитных перчатках -- в петельках на запястьях еще торчали пинцеты. Снял перчатки. Пинцеты слабо звякнули. Андрей нагнулся к рации, грубые складки комбинезона врезались в воспаленную кожу. Тогда он поднял руки к горлу, крепко ухватился за воротник, рванул. С пронзительным треском лопнула ткань, Андрей выдернул ноги из сапог, отшвырнул комбинезон от себя к рыбам. Лодка пристала к мосткам. Андрей вылез и включил рацию. Через два-три часа вылетит вертолет. Задраивая ящики, они видели, что комбинезон еще поворачивался на воде -- то ли его гонял вентилятор, то ли крокодил принял за тонущего человека,

VIII
Никто не знал, что делает вождь. Ночью, когда всех поднял на ноги грохот, похожий на далекие орудийные выстрелы, Тот Чье Имя Нельзя Произносить оставался в доме. Рано утром женщины и телохранители ушли в малый дом. Вождь остался один, и весь день он был один в большом доме. Днем прилетела летающая машина, долго висела над поляной. Рев, свист и запах гари заполнили джунгли, но вождь никого не послал на разведку и никто не решался заглянуть под резную балку, узнать, что он делает. Зато сотни глаз смотрели из-за деревьев на поляну. Белая машина висела над оранжевой палаткой, по воде бежала мелкая рябь. Светлоглазый качался на веревочной лестнице, передавая что-то наверх, в черный люк. Палатка качнулась, упала, потом полотнище втянули на веревке в машину, как огромную рыбу, и машина задвигалась, пошла прямо от деревни и скрылась за лесом. Бело-красная пирога осталась привязанной к столбу. Когда вода пошла на убыль, лодка повисла на столбе, кормой в воду. После захода солнца Бегущий бесшумно проскользнул в один дом, в другой и тогда все поняли. Поход! Старшины бегут по деревне, и в каждом доме начинается торопливая возня. Поход! Женщины спешат к берегу, следом за воинами, к пирогам, и стоят в темноте, не решаясь заплакать. Только что они сидели у очагов с мужьями, а дети тихо посапывали в гамаках, и вот уже удаляются хриплые выдохи гребцов: Женщины расходятся по домам, но Змеи, оставшиеся охранять деревню, сидят на берегу до самого рассвета. На рассвете две пироги переплывают поляну и осторожно углубляются в бывшие владения Огненных. -- ... Одни утонули, другие ушли, -- сказал пулеметчик. -- ... Да, теперь они снова "солдадос", бродячие, -- подтвердил старшина Змей.-- Пулемет поставим здесь. На высоком берегу над пещерой пулеметчик присел на корточки, повернул ствол и показал рукой -- лианы закрывали вход в протоку. Воины начали рубить лианы, а старшина заглянул вниз и сплюнул. Из пещеры поднималась кислая вонь. -- Многие умерли, -- важно произнес старшина. -- Плохая примета, -- сказал пулеметчик. -- Говорили, что они -- последние во всех джунглях. -- Лгут, -- сказал старшина. -- На Великой реке я видел других. Они убили Маленького Удава. -- Я думал, он убит в сражении, -- пулеметчик посмотрел в прицел. -- Хорошо. Теперь я вижу реку. Воины подошли к старшине и тоже заглянули вниз.
IX
Самолет был свой, советский -- с огромной надписью "Аэрофлот", и красным флагом на стабилизаторе. И экипаж был свой, советский, и странно было слышать русские слова от других людей, и где-то в далекой дали остались ночные звуки джунглей, утренний вопль ревуна, и хриплый рев крокодилов. Они сидели в самолетных креслах с высокими спинками, держали на коленях советские журналы. Багаж был надежно запрятан в грузовых отсеках, чемодан с дневниками лежал в ящике над Аленкиной головой. На тележке привезли еду: жареный цыпленок, картофель фри, что-то в баночках. -- Прибереги аппетит, -- сказала Аленка. -- Ты разоришь Аэрофлот, старый крокодил джунглей. -- Не буду. Наберегся, -- нагло сказал Андрей и улыбнулся стюардессе. -- Я бы съел чего-нибудь еще, посущественней. -- Попробуем вас накормить, -- сказала стюардесса. Горы уже были далеко позади, и за круглыми оконцами перекатывался гул моторов, и необозримая, синяя, замерла внизу Атлантика, и над ней висели круглые облака. Огненные облака. Раскаленные рассветом круглые облака. "Возвращение с победой. С Пирровой победой", -- думала Алена, а Андрей уже достал блокнот и писал формулы -- строчка за строчкой. Пиррова победа... Давным-давно, когда ей было лет шесть или семь, они с братом набрели на полянку, в лесу, под Москвой. Полянка была красная от земляники. Аленка заглянула под листья, обмерла, и много лет спустя, стоило ей только захотеть, она могла увидеть эту полянку, услышать ее запах и ощутить вкус переспелой земляники на языке. Теперь она может летать над джунглями и видеть джунгли, как видел их Большой Клуб. Она закроет глаза и увидит, как мелькают огромные листья и мчится темным силуэтом ягуар. Мчится по берегу и сигает в воду... Алена не успела рассказать Андрею об этой галлюцинации, а сейчас почему-то нельзя. Она простила его, вычеркнула, тот позорный разговор начисто и все-таки они молчат. Вот почему они молчат. Она возвращается с победой, а он -- с поражением. Для него не бывает побед, его битва никогда не кончится, и он всегда будет помнить о том, что. Большой Клуб погиб непознанным. Будет помнить и казниться. Что он сейчас делает, Андрей? Может быть, он думает о том же и вводит в свои формулы критерий "пирровости всех побед"? Вернулась стюардесса, поставила перед ними обоими по подносику. -- Изумительно, -- сказал Андрей. -- Восхитительно. -- Он стал жевать, глядя в блокнот красными глазами. За сборами было некогда спать, а в самолете Андрей никогда не спал. -- Я уверена, -- сказала Алена, -- что есть еще Огненные. И не один Клуб. Есть. -- Не надо, Аленушка. -- Есть, -- сказала Алена. Наверное, у нее было несчастное лицо. Стюардесса посмотрела издали и подошла снова. -- Почему вы не кушаете? -- Так, -- сказала Алена. -- Спасибо. Андрей крошечными значками, как муравьями, заполнял страницу за страницей, иногда смотрел в оконце, но когда солнце поднялось выше, задернул занавеску. Аленка хмурилась во сне. Воины шли по ночным дорогам под звездами, и на их пути в джунглях вспыхивали бесшумные пожары. Москва 1964-1989

Закладка в соц.сетях