Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... комнате".
... Вызвав "Скорую", я вернулся в кабинет и несколько минут сидел в
полном отупении и поднялся, лишь услышав булькающий вой сирены.
Зажмурившись, я сдернул браслет и с облегчением увидел, что вторая рука
соскользнула с ножа. Я положил нож в боковой карман, а браслеты замотал в
провода. Они тянулись с подоконника, из-за шторы: Там стояла маленькая
коробка наподобие толстого портсигара. И все. Я приподнял коробку и
убедился, что она ни к чему больше не подключена — ни к часам, ни к какому
аккумулятору, просто глухая белая коробочка с двумя проводами и браслетом.
Сирена завыла снова, продвигаясь по улице все ближе. Я перегнулся через
подоконник и увидел, как карета медленно едет по темной улице, вспыхивая
"маячком", и автобус стоит на остановке, а прожектор кареты шарит по стенам
домов, и прохожие останавливаются и смотрят вслед. Сирена смолкла. Было
слышно, как водитель автобуса объявил: "Следующая... Максима Горького"...
Луч прожектора уперся в стену под окном и погас. Карета резко повернула,
остановилась у тротуара. Тогда я затолкал коробочку в наружный карман
пиджака и пошел в переднюю, не оглядываясь больше.
...-- Паралич сердца, — сказала девушка. Она была совсем молодая, чуть
постарше меня.
Два парня в черной форме "Скорой помощи" вошли следом за ней, не снимая
фуражек. Один стоял с чемоданчиком, а второй помогал врачу.
Они хлопотали еще несколько минут — заглядывали в лицо, слушали
сердце, потом врач сказала: "Бесполезно. Он уже остыл", и парень с
чемоданчиком спросил:
— Вы родственник?
Я ответил:
— Нет. Он... Я привел его с улицы. Помог...
— Ваша фамилия, адрес.
Я сказал.
— Вам придется дождаться милиции.
— Хорошо, — сказал я.
Но врач посмотрела на меня и приказала:
— Пусть идет. Идите, натерпелись ни за что. Глеб Борисович, вызовите
милицию. — Она все еще держала Гришина за руку.
— Спасибо, — сказал я. — Телефон в комнате за стеной.
Из прихожей я услышал голос парня с чемоданчиком:
— Сейчас, доктор. Похоже, сердечника я этого видел в Первой
психиатрической...
Я сдернул с вешалки пальто, спустился по лестнице и, не оглядываясь,
прошел мимо кареты. Мне показалось, что напротив дома стоит кудрявая девушка
и рядом еще девчонка с прыгалками, но чем тут поможешь? И я не остановился.
Побрел домой, машинально сворачивая там, где нужно, переходя площади и
улицы, и как будто слышал: "Не пробуждай воспоминаний минувших дней --
минувших дней". Наверно, я бормотал эти слова — около кинотеатра "Гигант"
от меня шарахнулись две девицы в одинаковых яркокрасных пальто.
Мама открыла мне дверь, побледнела и спросила: "Нокаут?" У нее
постоянный страх, что меня прикончат на ринге. Я ответил:
— Все в порядке. Устал немного, и все.
— Наташа звонила два раза, — сказала мама, погладила меня по руке и
пошла к себе, оставив меня в коридоре, у телефона.
Было ясно, что если я не позвоню Наташе сию минуту, мама встревожится
всерьез, и будет много разговоров. Я набрал Наташин номер, хотя чувствовал,
что не надо бы этого делать, потому что "Не пробуждай воспоминаний"
иссверлило мне всю голову.
— Слушаю... — сказала Наташа. — Слушаю вас, алло!
— Это я, Наташенька.
Она замолчала. Я слышал, как она дышит в трубку. Потом она проговорила:
— Никогда больше так не делай, никогда. Я думала... я думала... — и
заплакала, а я стоял, прижимая трубку к уху, и не знал, что сказать, но мне
было хорошо, что она плачет и я наконец-то дома.
Я дома. И на короткую секунду мне показалось, что ничего не было, что
все привиделось мне, пока я сидел на бульварной скамейке, и опять все как
прежде — телефон, Наташа и желтый свет маленькой лампочки в коридоре. "Все
как прежде", — сказал я мимо трубки и тут же услышал слабый удар об пол --
внизу, рядом с левой ногой.
Обсидиановый нож прорезал карман и упал, вонзившись в пол, и, увидев
его грубую рукоятку, я почему-то понял еще кое-что. Если все, что было и
говорилось, быль, не гипноз, не бред гениального параноика, тогда я понял.
Почему он молчал о своем прошлом, почему не сказал ничего — как достался
ему обсидиановый нож, почему я тогда, в кабинете, после возвращения, ощущал
смутный, скверный запах от ножа. Это было так же, как если бы я принес из
прошлого свое рубило, но как он принес нож? Что он делал этим ножом? Наташа
сказала: "Ох, и рева же я..." — и как обычно завела речь о своих
институтских делах и подруге Варе, а я потихоньку опустил руку и потрогал в
натянутом кармане провода и коробку. Если это не гипноз, что тогда? Все-таки
удивительно — почему коробка никуда не включается? Вот так дела — никуда
включать не надо...
Я глубоко вздохнул и подобрался, унимая легкую дрожь в спине и плечах.
Так бывает в раздевалке перед выходом на ринг — дрожь в плечах и мысли
медлительны и ясны. Наташа щебетала и смеялась где-то на другом конце
города.
Я положил трубку.
Александр Мирер.
Дождь в лицо
— Крокодилы! — оглушительно заорал попугай.
Андрей повернулся на левый бок и посмотрел вниз, туда, где полагается
быть ночным туфлям. Между прутьями настила была видна вода — цвета хорошего
крепкого кофе. За ночь вода поднялась еще на несколько сантиметров.
Оставались последние секунды ночного отдыха. Он вытянулся в мешке и
закрыл глаза. Примус шипел за палаткой, и через клапан проникал запах
керосиновой гари, а от Аленкиного мешка пахло Аленкой. Счастливые дни в его
жизни. Вот они и наступили, наконец.
— Эй, просыпайся!
Через краешек сна он услышал сразу ее голос, и отдаленный шум джунглей,
и шорох и скрипы Большого Клуба, и совсем еще сонный, полез из мешка и
натянул болотные сапоги. Настил, сплетенный из тонких лиан, провис к
середине и почти не пружинил под ногами. "Давно пора сплести новый, --
подумал Андрей. Сегодня я натащу лиан".
Он знал, что все равно не сделает этого ни сегодня, ни завтра, и
вспомнил, как в Новосибирске директор спал в кабинете на старой кровати с
рваной сеткой, а когда ее заменили, устроил страшный скандал, и кричал: "Где
моя яма?"
Посмеиваясь потихоньку, он оделся, спустился в воду — шесть ступеней,
— и посмотрел на сапоги. Вода дошла до наколенников. Поднимается.
— Неважные дела. Надо бы к черту взорвать эти бревна. Запруду. Там
полно крокодилов, — сказала Аленка сверху.
— Разгоним, — ответил Андрей. Он шел под палаткой, ощупывая дно
ногами. Палатка стояла на четырех столбах, провисший настил был похож на
днище огромной корзины. Прежде чем выбраться на мостки, он посмотрел в
сторону деревни. Он смотрел каждое утро, и ничего не видел — только лес. Ни
дымка, ни отблеска очага...
Примус шумел что было мочи, Аленка осторожно накачивала его
хромированное чрево. Синие огни прыгали под полированным кофейником, на
очаге лежали вычищенные миски, и Аленка сидела деловитая, чистенькая, как на
пикнике — ловкие бриджи, свежая ковбойка, светлые волосы причесаны с
педантичной аккуратностью.
— Как спалось? — спросил Андрей.
— Ты что-то говорил? Ничего не слышно. Как в метро. Кстати, что ты
вчера говорил о дисках, когда возвращался? В лодке?
Андрей открыл рот и несколько секунд так и стоял, соображая.
— Тебя же не было в лодке... Как ты узнала, что я сам с собой говорил?
— Всю жизнь мне не верят, что я читаю мысли, — сказала Аленка,
отмеряя кофе десертной ложкой. — И ты тоже, никто мне не верит. Лентяи все
недоверчивые, хоть пистолет бы почистил.
— Он в палатке, — машинально сказал Андрей.
— Ты ведь сам говорил, что он осекается.
— Почищу после завтрака.
— Возьми, лентяй, — она просунула руку в клапан, и достала тяжелый
пистолет. В левой руке она держала ложку с кофе.
— Все равно не буду, — сказал Андрей, расстегивая кобуру. Он разложил
детали на промасленной тряпке, и, гоняя шомпол в стволе, соображал, как бы к
Алене подступиться. Если она заупрямилась — ищи обходной маневр. Это он
усвоил.
Он собрал пистолет, вложил обойму, и заправил в ствол восьмой патрон.
Пистолет поймал солнце, — багровый край, беспощадно встающий над черной
водой, среди черных стволов. В чаще ухнула обезьяна-ревун.
— Готово, — сказала Аленка.
— И это не первый раз? — спросил Андрей, принимая у нее миску.
— Говорю тебе — всю жизнь.
Помолчали.
— Это фокусы Большого Клуба, — неожиданно сказала Аленка. — Он же
совсем рядом.
— Может быть. А часто это бывает? И как ты это слышишь?
— Я веду дневник, — сказала Аленка. — По всем правилам, уже
пятнадцать дней. Иногда я слышу тебя оттуда. Как будто ты говоришь за моей
спиной, а не возишься у Клуба или в термитниках. В дневнике все записано.
— Брось, — сказал Андрей. — Оттуда добрый километр. — Он положил
Ложку и смотрел на Аленку сквозь темные очки. — И ты все время молчала?
— Тебе этого не понять. Ешь кашу. Ты ужасный трепач, "только и всего".
— Покажи дневник.
— Вечером, вечером. Солнце уже встало.
— Нет, это невозможно! Какие-то детские фокусы, — Андрей бросил миску
и встал с ложкой в руке.
— Каша остынет, — кротко сказала Алена.
— Какая каша? — завопил Андрей. — Ты понимаешь, что надо ставить
строгий эксперимент?
— "Строгий заяц на дороге, подпоясанный ломом", — тонким голосом
пропела Алена. — Эксперимент достаточно строгий. Ешь кашу.
— Хорошо. Я доем эту кашу.
— Вот и молодец. "И кому какое дело, может волка стережет!"
— Аленка!
— Я же слушаю твои магнитофонные заметки. Слово в слово с моим
дневником. Понял? И все. Пей кофе, и пойдем.
Комбинезоны висели на растяжке. Андрей молча влез в комбинезон,
застегнул "молнию", молча нацепил снаряжение: кинокамеру, термос, запасная
батарея, фотоаппарат по кличке "Фотий", ультразвуковой комбайн, набор
боксов, инструменты. Магнитофон. Теперь все. Он натянул назатыльник,
заклеенный в воротник комбинезона, и надел шлем. Плексигласовое забрало
висело над его мокрым лицом, как прозрачное корытце.
— Включи вентилятор, ужасный ты человек, — сказала Аленка. — На тебя
страшно смотреть. И возьми пистолет.
Под комбайном зашипел воздух, продираясь через густую никелевую сетку,
и вентилятор заныл, как москит.
— Родные звуки, — сказала Аленка. — Я тоже пойду, после посуды.
— Мы же договорились. Я иду к Клубу.
— Андрейка, они мне ничего не сделают. Я знаю слово. Ну, один разок
сходим вдвоем.
— Не дурачься. Клуб начнет нервничать и пропадет рабочий день. У тебя
хватает работы. Сиди и слушай.
Он уже сошел с мостков, взял шестик, прислоненный к перилам и посмотрел
на жену — все еще с досадой. Аленка улыбнулась ему сверху.
— Ставь в дневнике точное время, часы сверены. Я пошел.
— Очень много крокодилов. Ты слышал, сегодня один шнырял под палаткой?
— Тут везде полно этой твари. Будь осторожна.
— Я ужасно осторожна. Как кролик. Сейчас я их пугну. Поспорим, что я
попаду из пистолета вон в того, большого? — Аленка достала из-под палатки
свой пистолет, и положила его на локоть. — Нет, лучше с перил. Вот смотри.
Солнце уже поднялось над черной водой, и ровная, как тротуар, дорожка
шла к палатке, и по ней ползли черные пятна треугольниками, и рядом, и еще
подальше. За пятнами по тихой воде тянулись следы, огромным веером окружая
палатку. Выстрел и удар пули грянули разом, палатка дрогнула, и крокодил
забил хвостом, уходя под воду.
— Вечная память, — сказала Аленка. — Вечная память, сейчас мы вам
добавим, вечная...
Палатка снова качнулась, и зазевавшийся крокодил щелкнул пастью над
водой и скрылся в темной глубине, и вот уже над поляной тишина, гладкая
маслянистая вода отражает солнце. Андрей бредет по вешкам к берегу, ощупывая
дно шестиком и обходя ямы. Кинокамера сверкает на поворотах. Хлюп-хлюп-хлюп,
— он идет по вязкому дну, а вот и шагов не слышно. Андрей подтянулся на
руках, прошел по сухому берегу и исчез. Обезьяна снова заорала в джунглях.
День начался.
— Сегодня день особенный, — сказала Аленка, обращаясь к примусу. --
Понял, крикун? Ну то-то...
Она сидела под тентом, придерживая пистолет, и прислушивалась, хотя
почему-то была уверена, что теперь ничего не услышит — с сегодняшнего дня.
После еды ей стало совсем нехорошо. Она достала щепотку кофе из банки, --
пожевала и плюнула в воду.
— Все ученые — эгоисты, — сказала Аленка. — Завтра все равно пойду
в муравейник. Я тоже стою кой-чего, только я очень странно себя чувствую. И
еще это. Когда-нибудь это должно было получиться. И все равно, завтра я
пойду.
Она попробовала представить, что он там видит, продвигаясь по
пружинистой тропке, и как всегда увидела первую атаку муравьев, первый выход
в муравейник три месяца тому назад.
Они шли вдвоем по главной тропе, Потея в защитных костюмах, и в общем,
все было довольно обыденно. Как в десятках муравьиных городов по Великой
Реке. Они осторожно ставили ноги, чтобы не давить насекомых, хотя много раз
объясняли друг другу, что это — чепуха, сентиментальность — этим не
повредишь муравейнику, который занимает десятки гектаров. Они часто
нагибались, чтобы поймать муравья с добычей и посадить его в капсулу, иногда
смахивали с маски парочку-другую огненных солдат, свирепо прыскающих ядом.
На повороте тропы Андрей обнаружил новый поток рабочих — они тащили в
жвалах живых термитов, — и сказал: "Ого, смотри!.."
Это было немыслимое зрелище — огненные муравьи, свирепые "аракара",
тащили живых термитов, держа их поперек толстого белого брюшка, а живые
термиты покорно позволяли беспощадному врагу нести себя неизвестно куда...
— Ну и ну! — сказала Аленка. — Если в джунглях встретишь
неведомое...
— Оглянись по сторонам, авось увидишь что-нибудь еще.
Сидя на корточках, они рассовывали термитов по боксам, и вдруг она
сказала:
— Ой, Андрей. Мне страшно.
— Кажется, мне тоже... — пробормотал Андрей.
Они встали посреди тропы, спина к спине, и Аленка услышала щелчок
предохранителя, и новая волна ужаса придавила ее, даже ноги обмякли.
Маленький тяжелый пистолет сам ходил в руках, — набитый разрывными
снарядами в твердой оболочке — оружие бессильных.
— Смех, да и только, — пробормотал Андрей. — Как будто рычит лев, а
мы его не слышим.
— Откуда здесь львы?
— Откуда хочешь, — ответил Андрей совершенно нелепо, и тут страх
кончился, как проходит зубная боль, и они увидели алый полупрозрачный диск,
неподвижно висящий метрах в двадцати от них, над низкими деревьями, как
летящее блюдце. Так они и подумали оба, таращась на него сквозь стекла
масок. Наконец, Андрей поднял стекло и посмотрел в бинокль:
— Крылатые, только и всего...
Именно с этого момента и началась игра в "только и всего". Когда они
добрались до Большого Клуба, Аленка сказала: "только и всего", и когда в
первые дни разлива огромный муравьед удирал от Огненных, Андрей вопил ему
вслед: "Только и всего!", — а муравьед в панике шлепал по воде, фыркал и
вонял от ужаса.
... Андрей смотрел, а она подпрыгивала от нетерпения, и канючила "Дай
бинокль, дай-дай бинокль", пока их не укусили муравьи — сразу обоих, — и
тогда пришлось опустить стекла, и они сообразили, что диск надо заснять.
Огненный укусил ее в нос, было ужасно больно, и нос распух, пока она меняла
микрообъектив на телевик, стряхивая муравьев с аппарата. Андрею было лучше
— он просто повернул турель кинокамеры. Она сделала несколько кадров,
тщательно прокручивая пленку, потом диск пошел к ним и повис прямо над
головами, — в шести метрах, по дальномеру фотоаппарата — и в фодесе можно
было различить, как мелькают и поблескивают слюдяные крылья, и весь диск
просвечивает на солнце алым, как ушная мочка...
— Ты встречал что-нибудь в этом роде? — спросила Аленка.
— Не припоминаю.
— Но ты предвидел, да? Только и всего, и великий Шовен!
Они захохотали, с торжеством глядя друг на друга. Никто и никогда не
видел на Земле, чтобы муравьи роились диском правильной формы.
Никто и никогда! Значит, не зря они угрохали три года на подготовку
экспедиции, не зря клеили костюмы, парафинили двести ящиков со снаряжением и
притащили сюда целую лабораторию, и обшарили десять тысяч квадратных
километров по Великой Реке...
— Я тебя люблю, — сказал Андрей, как всегда не к месту, и Аленка
процитировала из какой-то летописи:
— "Бе бо женолюбец, яко ж и Соломон".
На Андрея напал смех. Они хохотали, а диск висел над головами, слегка
покачиваясь, сильно и неприятно жужжа. Они до того развеселились, что второй
приступ страха перенесли легко — не покрываясь потом и не вытаскивая
пистолетов. Но хохотать они перестали. И когда колонны Огненных двинулись к
ним, шурша по тропе и между деревьями, они сначала не особенно удивились.
Но только сначала.
"Наверно, так видна война с самолета", — подумала Аленка, и заставила
себя понять — почему появилась эта мысль. Муравьи шли колоннами, рядными
колоннами, и наклонившись, она увидела сквозь лупу в забрале, что сяжки
каждого Огненного скрещены с сяжками соседа. Скульптурные панцири светились
на солнце, ряды черных теней бежали между рядами Огненных — головы подняты,
могучие жвалы торчат, как рога на тевтонских шлемах. Крупные солдаты до двух
сантиметров в длину двигались с пугающей быстротой, но Аленка наклонилась
еще ниже и увидела в центре колонны цепочку, ниточку рабочих с длинными
брюшками и толстыми антеннами. Она сказала: "Андрюш, ты видишь?", а он уже
водил камерой над самой землей и свистел.
Они снимали сколько хватило пленки в аппаратах, потом пытались
переменить кассету кинокамеры, и в это время их атаковали сверху крылатые --
другие, не из диска, — и сразу покрыли забрала, грызли костюмы, и
вентиляторы завыли, присасывая муравьев к решеткам, а снизу поднимались
пешие, и Аленка испугалась. Она увидела, что Андрей судорожно чистит
забрало, и он был весь шуршащий, облепленный Огненными, как кровью облитый,
— и тогда она выхватила контейнер из-за спины и нажала кнопку.
... Аленка закрыла глаза. Это был великолепный и страшный день, когда
они поняли, что найден "Муравей разумный". Иной разум. После наступило
остальное: работа-работа-работа, и умные мысли и суетные мысли... Но тогда,
на тропе, было великолепно и страшно. Контейнеры стали легкими, а земля
густо-красной, и по застывшим колоннам бежали другие, не ломая рядов, и тоже
застывали слоями, как огненная лава. Когда ее контейнер уже доплевывал
последние капли аэрозоля, муравьи ушли. Все разом — улетели, отступили,
сгинули, бросив погибших на поле боя...
Под настилом послышалось сопение, скрежет. Аленка посмотрела сквозь люк
и сморщила нос. Здоровенный крокодил медленно протискивался между угловой
сваей и лестницей. По-видимому, он воображал, что принял все меры
предосторожности — над водой торчали только глаза и ноздри, и он явно
старался не сопеть и деликатно поводил хвостом в бурой воде. Над палаткой.
раздалось оглушительное: "Кр-р-рокодилы! Кр-р-рокодилы!" — попугай Володя
орал, что было мочи, сидя на коньке палатки и хлопая крыльями. Крокодил
закрыл глаза и рванулся вперед. Звук был такой, как будто провели палкой по
мокрому забору — это пластины панциря простучали по свае. Он не успел
нырнуть — Аленка навскидку всадила в него две пули, а Володя неуверенно
повторил: "Кр-р-рркодилы?".
— Позор! — сказала Аленка. — Какой ты сторож, жалкая ты птица?
Попугай промолчал. Он не любил стрельбы.
— А я не люблю мыть посуду. Тем не менее дисциплина нам необходима как
воздух. И еще я не хочу работать. Как ты на это смотришь?
— Иридомирмекс [аргентинский муравей, в просторечьи — "огненный"] --
оживленно сказал попугай. Он почесал грудку и приготовился к интересной
беседе, но Аленка сказала ему:
— Цыц, бездельник. Давно известно, что это не Иридомирмекс, а Эцитон
Сапиенс Демидови. Вот как. Остается только выяснить, Сапиенс он, или не
Сапиенс.
Она бросила в воду ведерко на веревке, залила грязную посуду, и снова
села. Третье утро ее мутит, как проклятую. Пусть Андрюшка сам трет жирные
миски. И кроме того, ей хотелось подумать. "Эцитон разумный Демидовых"-
разумен ли он на самом деле? Они с Андреем знали, что, вне зависимости от
разума, их Огненные — истинное чудо природы. В два счета супруги Демидовы
станут знаменитостями, и их пригласят к академику Квашину, на знаменитый
пирог с вишнями, а их будущим деткам придется играть на Гоголевском
бульваре. С няней, говорящей на трех языках.
Шум будет потрясающий, потому что Андрей предсказал все заранее, и имел
наглость выступить на ученом совете. Он прочел доклад, замаскированный под
сугубо-математическим названием. А в конце, исписав обе стороны доски
уравнениями, он сказал: "Выводы". И пошел...
Алена засмеялась. Концовка этого доклада и скандал, разразившийся
потом, она помнила слово в слово.
"Я заканчиваю, — говорил Андрей. — Был дан анализ возникновения
разумного целого из муравьиной семьи. Целое, в котором нервные узлы
отдельных особей собраны в единую систему... Поскольку наиболее
специфической функцией муравейника является инстинктивное управление
наследственным аппаратом... необходимо ожидать разумного управления этим
аппаратом в разумном муравейнике. И далее, ожидать активного процесса
самоусовершенствования разумной системы. Я кончил". После этого он начал
аккуратно вытирать руки тряпкой и перемазался, как маляр. По сути, он очень
нервный и возбудимый, и слава ему ни к чему. Дача, о господи!
Она бросила попугаю кусочек галеты.
— Мы пронесем бремя славы с честью, Володя, или уроним на полпути, но
как насчет разума? У тебя его не очень-то много.
Попугай ничего не ответил.
— Гордец. Я с тобой тоже не разговариваю. — Она запустила руку в
палатку, наощупь открыла цинку, стоящую у изголовья, и вытянула свои
дневник. Вот они, проклятые вопросы, выписанные столбиком.
Первое. Могут ли считаться признаком разумной деятельности термитные
фермы, "на которых муравьи выращивают термитов как домашний скот, для пищи?
— Ни в коем случае, — ответила Елена Демидова, и покачала головой. --
Ни под каким видом. Другие мурашки откалывают номера поинтересней. Пошли
дальше.
Любопытно, — подумала она, — что вдвоем с Андрюшкой мы не
продвинулись дальше первого пункта. Он упирает на свой мистический тезис --
что муравьи враждебно относятся к термитам, а Огненные преодолели древнюю
вражду и прочее. Вопрос второй снимается сам собой — о рисовых плантациях,
о грибных плантациях — все это умеют другие виды. А вот вопрос мудреный --
инфразвуковой пугач, рассчитанный на млекопитающих, это дельце новенькое, и
Андрей утверждает, что львиный рык содержит схожие частоты.
Попугай захихикал — он поймал шнурок от левого кеда.
— Молодчага ты, парень, — сказала Алена. — Львиный рык — не признак
разума. Дальше. Летающий диск — ультразвуковая антенна. Содержание передач
неизвестно, но можно полагать, что... Стоп. Этого мы не знаем. Возможно, что
диск наблюдает окрестности, передает сообщения Большому Клубу и его команды
исполнителям. Может быть и так, но факты... Факты не строгие. Мы знаем
только, что диски сопровождают колонны солдат, а рабочие группы меняют
поведение, когда диск задерживается над ними.
Может быть принять за основу? — спросила Елена Демидова — докладчик.
Председательница разрешила: — Валяйте.
— Итак, опыты: в сторону диска посылается ультразвуковой сигнал, и
колонна меняет направление или рассыпается...
— Что вы там бормочете, кандидат Демидов? — спросила Аленка. Голос
Андрея тонко-тонко запищал в глубине леса. — Вот еще тоже феномен — как
его понимать?
Она перелистала страницы, быстренько записала число, время и, записывая
слова, повернула голову в сторону муравейника. Голос смолк. Она прочла
запись: "Черт. Надо было взять контейнер".
Аленка кинулась в палатку, — хлипкое сооружение ходило ходуном.
Натягивая комбинезон, она оступилась в дыру настила, упала и больно ушибла
спину.
— Ах, сволочи, — с восхищением сказал Андрей, и вдруг выругался. Она
никогда на слышала от Андрея ничего подобного и, шипя от боли, бросилась
вытаскивать из-под мешков карабин, и уже повесив его на шею, сообразила, что
делает глупость. Андрей что-то бормотал в страшной дали. Комбинезон был уже
мокрый изнутри, ковбойка прилипла к животу и сбилась складками. Не
оглядываясь, Аленка спрыгнула в воду, подтянула к себе лодку и забралась в
нее. Вода как будто еще поднялась с рассвета, но все равно — Аленка никак
не могла дотянуться до ящика с аэрозолью.
— Ученый идиот, — сказала Аленка, подпрыгнула, ухватилась за настил,
и рывком подтянулась к ящику. Скользя ногами по свае, она достала один
контейнер, другой, сбросила их в лодку, снова спрыгнула в воду, и снова
залезла через борт. Пирога зачерпнула бортом.
На все это ушло не меньше пятнадцати минут вместе с переправой. Она
топала по муравьиной дороге, ничего не слыша за своим дыханием.
Андрей внезапно выскочил из леса. Он бежал грузной рысью, нелепо
обмахиваясь веткой. Крылатые вились над ним столбом, а диск плыл в своей
обычной позиции — метрах в десяти сбоку.
Она бежала навстречу, нащупывая кнопку контейнера. Когда Андрей
остановился и поднес руку к лицу, Аленка подняла контейнер, но расстояние
б
...Закладка в соц.сетях
