Жанр: Научная фантастика
Не возвращайтесь по своим следам
...остым способом повлияет на время; я пытался продавить его - не
получилось,
но, может быть, его удастся хотя бы проколоть? Хоть маленький признак
возможности, чтобы я
сам поверил, до конца поверил - иначе я ведь и людям ничего сказать не смогу...
Времени было еще много. Предначертанный путь вывел Зернова на поляну - ту
же
самую, естественно, по которой он проходил и в прошлой жизни. Интересно, как это
сейчас
будет выглядеть? - промелькнуло в голове. В тот раз событие произошло у него на
глазах.
Если бы Зернов тогда мог предположить, что ему придется наблюдать все еще раз,
но в
обратном порядке, он обождал бы до конца: интересно было бы видеть происходившее
на всех
этапах, с подробностями. Но и так он представлял себе, что было дальше: приехала
машина,
люди с топорами и пилами обрубили сучья и раскряжевали ствол, погрузили и увезли
- на
дрова, вернее всего. Теперь все было доставлено на место, и нельзя было больше
увидеть, как
горит костер, как из пламени и золы возникают сучья, как, повинуясь взмахам
топоров,
возвращаются они на свои места и прирастают к стволу... Все это теперь уже
успело
произойти, и упавшее в тот раз дерево лежало, опираясь на обломившиеся сучья,
что оказались
внизу, - этим еще предстояло прирасти, - и самая макушка, тоже отделившаяся при
падении,
лежала чуть в стороне от хлыста. Ветер наверху усиливался. Зернов стоял боком к
дереву, затем
резко повернул голову и услышал треск: тогда это сломались сучья при падении
дерева.
Началось; снова прозвучал резкий, скрипучий треск, потом глухой удар, - и,
словно этот звук
не только послужил сигналом, но и придал телам необходимую энергию, - вершина
дерева
подпрыгнула, описала пологую траекторию по направлению к стволу, а ствол в это
время
дрогнул раз и другой, словно разминая затекшие нижние сучья - и вдруг, как бы
оттолкнувшись ими от земли, взлетел косо, - а вершина поймала его в самом начале
этого
движения, сомкнулась со стволом, и дальше они двигались единым целым. Ствол
начал свой
взлет быстро, сучья распрямлялись, места обломов исчезали бесследно, вот
обломанный комель
одним своим краем прислонился к торчавшему из земли пню, и вокруг этого места
соприкосновения, как вокруг шарнира, дерево стало подниматься, все замедляясь, и
уж совсем
медленно, как бы осторожно, встало на пень. Зернов напряженно следил, как
произойдет
срастание; с места, где он стоял, пень был виден лучше всего. Раздался новый
треск, громкий, и
одновременно линия, еще отделявшая ствол от пня, исчезла, а скрип еще немного
продолжился
и стих. Дерево замахало вершиной, потому что налетел новый, самый сильный порыв
ветра. Но
он быстро ослабел, и вершина восставшего дерева, поднимавшаяся над остальными,
теперь
лишь раскачивалась в воздухе. Отныне десятки лет, а может быть, и сотни, дереву
предстояло
прожить без хлопот на своем пути превращения в семечко, которое потом займет
свое место в
шишке другого дерева, материнского, а тому еще только предстоит возникнуть вновь
из щепы,
трухи, перегноя - или из балок, досок, дыма и золы. Предстоит. Если только
Зернов не
помешает...
Это и хотел он, собственно, видеть: когда думаешь о каком-то процессе,
полезно бывает
посмотреть хотя бы на его модель. И он испытал какое-то странное облегчение
оттого, что все
случилось как бы само собой, но в то же время (трудно было избавиться от
ощущения)
противоестественно. Нет, рано было опускать руки.
Не спеша, пошел он дальше. Вышел к ручью. Уступ почвы образовал здесь
подобие
водопада; Зернов постоял, рассеянно глядя на весело бегущую воду. Она бежала
назад,
добегала до уступа, вспенивалась, взлетала брызгами и, одолев полуметровую
ступень, как
ползущая в гору рептилия, так же весело устремлялась дальше - к своему истоку.
Круговорот
воды не нарушился, просто колесо крутилось в обратную сторону. А он, Зернов,
хочет как-то
попытаться остановить его, чтобы потом повернуть в противоположном направлении.
Зернов,
маленький человечек в маленькой своей жизни, гнусный порою, со своими маленькими
возможностями, да и потребностями такими же - на что замахнулся он? Чего
возжелал? Но, -
возразил он тут же, - а способен ли человек пожелать чего-то такого, что
совершить не
способен? Не помечтать о чем-то, - мечтать можно бесконечно и беспочвенно, - но
именно
пожелать, а желание ведь и есть сплав из мечты и ощущения собственных
возможностей.
Правда, то, что ты способен, вовсе еще не означает, что у тебя получится
задуманное, оно
может и не состояться по множеству причин. И, однако, знать, что это тебе по
силам - великое
дело... Может быть, само возникновение у меня такого желания - убеждал он себя,
- и
означает, что я на это действительно способен? Не один, пусть не один, пусть для
начала нас
двое будет - тот самый конденсатор, в котором будет накапливаться чувство,
которое и есть
энергия духа... Не все еще тут понятно: например, откуда это чувство сейчас
возьмется; у нас с
Адой, я уже понял, любви нет... Но, наверное, сама жизнь подскажет - должна
подсказать...
Он думал это уже на автобусной остановке, куда вернулся точно в нужное
время, Ада
приехала, естественно: куда ей было деваться, как и ему самому? Они неторопливо
пошли по
лесу к своему местечку. Но на этот раз Зернов не стал создавать их особый мир.
Не было этого
мира, были реальные люди: Наташа, Сергеев, Ада, он сам, сын Костя с его семьей,
были их
неустройства и беды, о них-то и надо было думать, а не укрываться за стенами
воображения и
безразличия.
Они достигли наконец того самого места - своего убежища, языческого капища
любви;
так, смеясь, окрестил его Зернов в той - прошлой, легкой жизни, когда человек
еще более
думал о том, что сделать, а вовсе не о том, как за это сделанное потом ответить.
Да, легкой была
та жизнь, потому что не знать будущего - просто прекрасно, хотя извечное
любопытство и
толкает человека постоянно пытаться заглянуть в него, угадать, предчувствовать;
но прежде о
сегодняшнем надо думать деле, потому что в будущем придется за него отвечать
перед людьми
- сейчас Зернов это уже понимал... Пришли. Тут было уже сыровато и не так уютно,
как во
время первых свиданий: что же удивительного - лето кончилось, весна обещала быть
прохладной. Тогда, в прошлой жизни, неуют не остановил их; значит, не остановит
и сейчас?
Ах, как хорошо было бы, если бы хоть что-нибудь смогло их остановить; похоже,
эта мысль
охватила одновременно обоих любовников. Ада смотрела на Зернова, улыбаясь, но
улыбка
казалась мертвой, в ней не было содержания, а глаза выражали то ли жалобу, то ли
глубокую
обиду, словно бы он обманом завел женщину сюда, перехитрил, хотя на самом деле
все было
совершенно не так, оба они в той жизни тогда словно опьянели... Потом, словно не
понимая,
словно против своей воли (да так оно и было по сути дела), Ада стала
расстегивать пуговицы
плаща, Зернов - тоже...
- Слушай, пойми - я не хочу... - проговорила она вместо тех слов любви,
желания,
готовности, что прозвучали в этот миг в прошлой жизни. - Не хочу, не нужно,
никому не
нужно, ни тебе, ни мне, никому...
- Я тоже, - честно ответил он, продолжая раздеваться. - Это ошибка, ошибка
той
жизни, когда мы в жизни ничего не понимали, нам и незачем было быть вместе, и не
только
потому, что я потом умер...
- Только о ребенке не говори! - ужас стоял в ее глазах.
- Нет... Но ведь была у тебя жизнь потом, было что-то... И если бы можно
было
вернуться назад...
- Нет! - почти крикнула она - так громко прозвучали эти слова в мозгу
Зернова. -
Если назад - то пусть он будет, он мой, понимаешь? Но тебя - не хочу, не хочу
никогда...
- И я, и меня не тянет больше к тебе, прости меня, не обижайся - не
тянет...
Он обнял ее и привлек к себе. Это ужасно, в ее глазах сейчас были боль,
ужас,
отвращение, это ужасно, это невозможно - то, что мы сейчас делаем... Мысли были
сегодняшними, но все остальное - вчерашним, из прошлой жизни, и они легли,
обнялись и
стали любить друг друга, а в глазах их был ужас, потому что каждый совершал
насилие и над
другим, и над самим собой, но тела не желали или не могли повиноваться чувствам:
ход
времени управлял их движением.
Потом они снова шли к автобусу, шли куда быстрее, чем сюда - потому,
конечно, что и в
тот раз торопились: тогда им не терпелось ощутить друг друга; но и сейчас
быстрый шаг
соответствовал их настроению, им хотелось как можно скорее расстаться, не видеть
друг друга,
навсегда забыть - если бы они были в этом вольны.
- Слушай... неужели нам придется пережить это еще раз, и еще раз, и еще?..
- Боюсь, что да, - ответил Зернов. Он совсем пал духом сейчас: из попытки
ничего не
получилось, между ними и вправду возникло напряжение, которое должно было бы,
высвобождая заключенную в нем энергию, отшвырнуть их одного от другого,
разбросать по
сторонам, преодолеть ход времени; ничего не вышло. Нет, не по себе ношу взвалил
он, может
быть, гиганту духа что-то и оказалось бы под силу, но он-то не гигант, это уже
совершенно
точно, это было ему понятно.
- Это невозможно, я не перенесу. Я на себя руки наложу!..
- Если бы! - невесело усмехнулся он. - Но лучше и не пробуй: ничего не
получится.
- Все равно. Это невозможно! Ну придумай же что-нибудь, чтобы этого не
было, ты же
мужчина, придумай! Я возненавижу тебя совершенно, пойми, уже сейчас ненавижу, ты
мне
отвратителен, ты насильник, ты скот, дикий невыносимый скот!
- Да, - согласился Зернов; он не стал говорить, что похожие мысли насчет
Ады у него
тоже вертелись сейчас в голове - он все же понимал, что вина их, если и была, то
далеко
отсюда - в прошлой жизни, и не просто о том надо было думать, как бы им избежать
следующей встречи, но о повороте всей жизни, всего течения времени, ни более, ни
менее.
- Я придумал, - он остановился, и она повернулась к нему лицом. - Но
сделать одному
мне это не под силу. Ну, а вот у нас вместе, может быть, что-то и получится...
- У нас вместе? - переспросила Ада. - Какие страшные слова! Я не хочу
больше
слышать их! - И после паузы: - А что, по-твоему, мы смогли бы сделать?
- Начать поворот времени. Обратно. К прошлому течению. Естественному.
Отсюда - ив
будущее.
- Чтобы опять пережить то, что только что было? Ни за что!
- А обязательно ли? В тот раз мы ведь сами вольны были решать - да или нет.
И
достаточно было позвонить по телефону и сказать "нет"...
- Господи, какое прекрасное было время, только мы этого не понимали.
Повернуть
время... Да ты смеешься просто: разве это нам под силу?
- Понимаешь, - сказал он, хотя только что совсем не собирался заговаривать
об этом:
тут нужно было еще хорошенько подумать самому, поразмыслить, взвесить... Но, как
это
бывает порой, когда разговариваешь с женщиной, - слова, мысли выскакивают на
свет, даже
не успев спросить у тебя разрешения. - Понимаешь, мне вот что показалось... Нам
всем
сейчас тот поворот времени, во вторую жизнь, что произошел когда-то,
представляется чем-то
единым, мгновенным: кто-то нажал на кнопку - и сразу во всей вселенной все пошло
задним
ходом. Но на самом-то деле все могло быть и не так, и очень вероятно, что именно
не так было,
не везде одновременно, а - по частям: где-то началось - в одном или нескольких
местах - и
стало расходиться, шириться, пока не охватило наконец весь белый свет...
- То есть тут время шло уже назад, а в городе, скажем - еще в прежнем
направлении?
- Невероятным кажется, правда? Мне и самому сначала так показалось. Но вот
я подумал
как следует и решил: а ведь могло быть! Может и с одного человека начаться, если
он духом
очень силен, но мы с тобой не такие, в одиночку нам ничего не сделать, а вдвоем
- может
быть, и получится...
- Что же мы должны вдвоем сделать?
- А мы уже сделали. Вот то, что с нами было. Ты ведь меня ненавидела в те
минуты, ты
сама призналась; скажу откровенно: и я тебя тоже. Сильно ненавидел. Вот тут и
могло что-то
произойти. Не получилось. Значит, мало еще ненавидели, не было еще такого уровня
чувства...
- Чувства, ты сказал?
- А разве ненависть - не чувство? Любви между нами уже маловато осталось, а
вот
ненависть растет, и как знать - вдруг к следующему разу...
- Смиримся мы к следующему разу, вот что, - сказала Ада грустно. - Мы
всегда в
конце концов со всем смиряемся.
- Как знать...
- Были же и до нас люди с сильными чувствами - почему же ничего не
произошло?
- А это всегда так, - ответил Зернов. - Ничего не происходит до того самого
момента,
когда что-нибудь вдруг происходит. Думай об этом. И не примиряйся с тем, что у
нас было.
Ненавидь. Старайся! Может быть, хоть так...
- Вот сейчас мы расстанемся, - сказала Ада, - пройдет немного времени - и
снова
начнет вспоминаться все хорошее, что у нас было, а плохое - смажется,
расплывется...
Трудно.
- А ты думаешь, мне легко? Я ведь понимаю: удастся нам это, повернет время
снова
назад - пусть даже только для нас двоих сначала, - и расстанемся мы с тобою
навсегда в
жаркой ненависти. А думаешь, это не горько? Я вот себя все время старался
убедить: да ничего
не было, так, шуточки, технический пересып - не более того... А ведь на деле не
так, не
просто так, не от скотства шло...
- Я знаю, - тихо сказала она.
- И у тебя тоже, я прекрасно понимаю. Так вот, мы, в общем, ведь друг
другом жертвуем
- хотя, начнись снова прямая жизнь, кто знает - и были бы счастливы... И не
только мы, но и
другие - те, например, кому я мешаю и в жизни, и в любви... И я на такую жертву
готов. А ты,
чтобы тяжко тебе не было, не забывай этого чувства, ненависти ко мне,
насильнику, не забывай,
лелей, подогревай - пока... пока что-то не получится.
- Я постараюсь... - не сразу проговорила она. Они подошли к стоявшему на
остановке
автобусу, Ада села и машина укатила. Зернов глядел ей вслед. Ему предстояло
побыть здесь
еще полчаса - до следующего автобуса. Зернов чувствовал в себе пустоту.
Казалось, все, что
было в нем, - все выплеснулось в пароксизме ненависти и отвращения - к женщине и
к
самому себе, пожалуй, даже в первую очередь... Пытался думать о чем-нибудь
другом - но
мысли ворочались медленно, лениво, как будто увязали в смоле. А это верно,
пожалуй, -
думал он, - что не обязательно везде сразу... Никогда в мире все не начиналось и
не
происходило везде сразу, но - шаг за шагом... Я думал, что вселенскую задачу на
себя
взвалил, но теперь выходит, что не так: мне надо себя на правильные рельсы
поставить,
показать, что - можно, а другие и сами постараются. Самого себя, вот что. А это
уже как-то
проще, сейчас-то мне вроде бы помогли разобраться в том - каков я на самом деле,
а не просто
по тексту автобиографии для отдела кадров... Да, теперь, пожалуй...
Вдалеке на дороге показался автобус, и Зернов машинально - как и всегда -
пошарил в
кармане в поисках мелочи. Мелочь была на месте, но пальцы продолжали искать еще
что-то.
Что это они? - не сразу понял Зернов, и вдруг его осенило: ключ! Ключ от
квартиры ведь
лежал тут, в этом самом кармане, совершенно точно, еще в автобусе, когда ехал
сюда, Зернов
убедился в этом. А сейчас вот его не было... Но ведь не мог он никуда деваться,
не положено
ему было, в прошлой жизни Зернов ключей не терял, никогда такого с ним не
случалось... Так
что же? Мог выпасть из кармана, когда я швырял плащ наземь, и Ада раздевалась
рядом...
Мог? А как же течение времени? Вторая жизнь - как? Неужели? Неужели все-таки
что-то
состоялось? Господи, счастье какое - ключ потерял!
Тут надо было кричать "ура!", прыгать, танцевать, через голову кувыркаться;
но до такой
степени послабление второй жизни не распространялось, и Зернов в неподвижности
дождался
подкатившего автобуса и достойно ступил на подножку. Ключ валялся там, в лесу, в
укромном
местечке. Когда-нибудь, в новой жизни, найдет Зернов эту медяшку и отдаст
оправить в золото,
во всемирном музее будет этот ключ лежать под колпаком из пуленепробиваемого
стекла, и
охранники будут стоять рядом, с автоматами наперевес. Шутка ли: ключик, которым
отперты
были ворота в новую жизнь...
Автобус был пригородным, с кондуктором. Зернов остановился, вытащил горсть
мелочи,
чтобы найти двадцать копеек. Ключ вместе с пятаками лежал на ладони. Ключ.
Здесь. Вот он.
Показалось. Ничего не случилось. Ничто ни к чему не приведет. Все впустую...
Он заплатил, взял билет, сел; все - машинально, не думая, не отдавая себе
отчета. Другое
было в мыслях.
Ключ; он все это время находился в кармане? Но ведь пальцы шарили
усердно... А может
быть, он исчез - пусть на краткое время, но все же исчез?.. Автобус шел мимо
стройки,
долгошеий кран снимал уже отрезанную сварщиком железобетонную панель с оконным
проемом, чтобы плавно опустить ее на решетчатый скелет панелевоза, терпеливо
дожидавшийся внизу. Разбирали очередной дом, не один - много домов разбиралось,
город
съеживался, и деревенские домики уже возникли и еще будут возникать там, где
дорожные
машины, разъезжая, снимали совсем уже гладкий, неезженый асфальт. Ну-ка
попробуй, как бы
говорила вторая жизнь, ну-ка схватись со мною, ты, пигмей, без моего согласия и
пальцем не
шевелящий... Я, вторая жизнь, я - бог твой, потому что воистину без моего ведома
ни один
волос не упадет с твоей головы... Все во мне, и ты, ничтожный, во мне, и не как
птичка в
клетке, а как заключенный в каземате. Хочешь удрать от грехов своих, мелочь ты
мерзкая? Нет
уж, умел воровать - умей и ответ держать и убирайся в свой измышленный крохотный
затхлый мирок, а о большем и не мечтай, потому что вот уже скоро я подброшу тебе
собрание,
где ты выступишь против директора, - а люди-то уже заранее все знают, - а потом
усажу
тебя донос писать - и напишешь как миленький, - а ночью заставлю жену
насиловать, вот
именно так, хотя она сопротивляться и не будет, а пройдет еще несколько деньков
- и ты эту
твою Аду тоже поедешь насиловать, и никто вас не увидит - кроме меня; но уж я-то
буду
глядеть и посмеиваться: что задумал, слизь вечности... Меня осилить?
Зернов сидел и слушал это - неслышимое, но явственное; однако же, ко всем
его
прелестям, он еще и упрям бывал порой, как осел. И сейчас эти угрозы и насмешки
не
усугубили его горечи по поводу некстати обретенного ключа; наоборот, он про ключ
и забыл
как-то, столь же беззвучно отвечая: ну ладно, пошутила шутку, самодержица
всемирная? Ну,
радуйся, радуйся; однако же еще не вечер. Ты ведь тоже ничего не можешь: ни дня
жизни у
меня не отнимешь и над здоровьем моим более не властна, коли уж один раз
выпустила;
думаешь, в этом сила твоя? Нет, ошибаешься, во всякой силе и своя слабость, у
каждого Ахилла
своя пята, у меня еще сорок восемь лет впереди, из них, считай, тридцать, если
не более, -
активных, сознательных; и вот тридцать лет я тебя всячески пробовать буду - и на
излом, и на
разрыв, и на сжатие, - а ты против меня бессильна, все заботы взяла на себя, а
над мыслями
моими ты не хозяйка, хотела бы - да не можешь. И я найду, все равно найду, коечто
я ведь и
сейчас уже понял, а за десятки лет еще много пойму - да и люди помогут, многие
уже сейчас
тебя не хотят, а другие еще верят в твою доброту - но и до них дойдет - разве
что если кто-то
совсем уже душу человеческую в себе затоптал, тот не поймет, а до остальных
дойдет,
дойде-ет! И вот тогда-то...
Пора уже было выходить - идти в издательство, в свою редакцию, свой
кабинет,
передвигать бумаги с места на место, что-то как бы читать, как бы отдавать
распоряжения, как
бы ходить в отделы - плановый, производственный, рекламы, - а на самом деле
думать,
думать, думать, чтобы придумать наконец когда-нибудь. Он больше не позволял себе
верить в
то, что - не придумает. Не могло быть такого. Не могло.
И все же смутно было на душе и тоскливо несколько последующих дней, да и
сегодня
утро тянулось как-то нелепо. Зернов подошел к полке; иногда достаточно было
взять хорошую,
испытанную книгу, заставить себя заглянуть в нее - книга затягивала, тоска
уходила,
забывалось все, что мешало. Он постоял немного, тупо глядя на полку; сейчас она
напоминала
челюсть после хорошей драки, и тут, и там зияли пустые места, и того, что он с
удовольствием
прочитал бы сейчас (если бы вторая разрешила) уже не было: ушло. Немного лет
пробежит, -
подумал он, - и имя автора снова уйдет в небытие, и журналы исчезнут с первой
публикацией,
а о нем будут помнить только люди, знающие литературу всерьез, не по школьным
или даже
институтским учебникам; а еще через годы автор вернется, чтобы снова пройти
через свою
нелегкую, хотя нами сейчас и благословляемую жизнь... Все меньше становилось в
жизни того,
что было привычно, возникали какие-то старые вещи, к которым приходилось
приноравливаться заново, и было это неприятно.
Но эти книги хоть оставались в памяти, иногда - общим воспоминанием, иногда
-
отдельными, как врубленными в память, фразами, строчками, строфами, абзацами,
целыми
страницами. Ну а как же было с теми, которых во время жизней Зернова - и
прошлой, и
нынешней, второй - просто не было? Все-таки человеком он был литературе не
чуждым, и
когда (не раз уже и не два) приходилось ему слышать названия и имена, о которых
он раньше
то ли слышал нечто иное совсем (вроде Набокова или Гроссмана), то ли вообще не
слышал
(какие-то никому в его время неведомые возникли в литературе Зиновьевы,
Хазановы,
Ерофеевы, черт знает кто еще, всех и не запомнить было), и очень Зернову
становилось не по
себе, крайне обидно делалось при мысли, что так он никогда книг этих не увидит и
в руках не
подержит даже, не говоря уже о том, чтобы прочесть, оценить, подумать... Зернов
ведь все-таки
специалистом был, хотя в прошлой жизни и подлецом оказывался нередко; это вещи
вполне
совместимые, что бы там кто ни говорил. Так вот, подлецом быть он больше не
хотел, но
специалистом оставался и ощущал свою неполноценность оттого, что книг, уже
исчезнувших,
не читал.
Он размышлял так, и в то же время вслушивался, почти бессознательно, в шаги
Наташи за
стеной. Черт знает что происходило с ним сейчас: стоило услышать ее шаги - и
бежать
хотелось, скрыться где-нибудь, под землю провалиться, невидимкой сделаться -
только чтобы
она его не увидела и сам он чтобы не встретил взгляда ее глаз - ничего не
оставалось в этом ее
взгляде, кроме презрения и боли. Ведь знала она, что не виноват он, что вторая
жизнь проклятая
заставляла его - да и она сама ведь тоже не могла отвернуться, соскочить на пол,
убежать -
оба они оказались рабами времени; но мужчина тут всегда будет виноватее, потому
что всегда
женщина будет это переживать глубже, тут никакие повороты времени ничего
поделать не
могли. Ну почему не могло быть иначе? - вопрошал он. - Почему не могло нормально
быть,
как у других людей: вернулись - и живут себе, и радуются... Может, они любовь на
стороне
не заводили? Или просто - характеры у них такие - легкие, все приемлющие как
должное,
что бы ни приключилось? Может, для них главное - то, что деньги понемногу
дорожают, в
магазинах импорта становится больше, да и продуктов отечественных - тоже, а
больше им
ничего и не нужно?.. Да кто ты таков, чтобы судить о других, - прерывал он сам
себя; ты вот
себя осуди как следует. Осудил уже? Ну, тогда ищи! Не сваливай ни на кого - ищи
и найди
сам!
Но тут не до мыслей и поисков, когда дома вот такое... На эти дни и в
первой жизни
приходилась одна из все более частых размолвок, так что - слава тебе, Господи -
они
старались, даже находясь дома, видеться пореже; и все-таки совсем обойтись без
этого нельзя
было. Однако вот вчера вечером, перед сном, Зернов совершенно точно определил,
что у него
возникает наконец возможность поговорить с Наташей детально, провести большой
разговор,
как определил он это про себя. Надо было объяснить ей - так, чтобы поняла, - что
ему все
это вовсе не доставляет радости, что давно уже все он понял и старается сделать
все, чтобы и
она получила свободу, и он сам, и Сергеев, и кто угодно - чтобы делали что
хотят, чего душа
велит, иными словами - чтобы снова нормальная жизнь пришла, с ее риском,
отсутствием
гарантий чего бы то ни было - но и с возможностью самому решать, рисковать,
терпеть
поражения, одерживать победы... Она ведь этого и не знает даже: не получалось в
эти дни
разговоров, хотя и обитали в одной квартире. А сегодня это вроде бы должно
получиться, вот
сейчас, сейчас... еще мгновение...
- Ната! - позвал он негромко. - Ната! - Он знал, что в той тишине, какая
стояла
сейчас в квартире, она услышит; но он и куда больше знал: что, услышав - придет.
Наташа подошла - принужденно-сдержанная, как и во все последние дни,
глядящая - и
не видящая его, но что-то иное, свое - из той жизни, быть может, что уже после
него была.
Остановилась не близко - так, чтобы рукой не достать: избегала прикосновений.
- Неужели мы так и будем... все время? Неужели ничего нельзя исправить?
- Это я должна бы тебя спросить, - сказала она так же отстраненно. - Но
ведь заранее
известно, что ты ответишь. Что ни в чем не виноват...
Он ощутил легкое раздражение, - почему-то сразу возникало подобное, когда
он пытался
всерьез поговорить с нею, - но на сей раз постарался подавить его.
- Я и вправду не очень-то виноват - в одном, во всяком случае...
- Да понимаю я, понимаю! - с неожиданной пылкостью сказала она. - Но кто бы
там
ни заставлял, но для меня-то ведь начало в тебе, ты начинаешь, а не я... Да,
пусть нелогично,
пусть даже неверно, но ты ведь, Митя, никогда женщин не понимал, ни меня, ни
других
твоих... Для меня ты виноват. И тут исправить ничего нельзя. Над своим телом мы
не вольны:
мешает время. Но и над чувствами тоже: они ничему подчиняться не хотят. Люблю
Колю! -
это было даже вызывающе сказано, словно о своей заслуге говорила. - И всегда
буду, и когда
придет наконец счастливый день, когда мы с тобой даже знакомы больше не будем, -
и тогда
буду его любить, хотя никогда больше уже с ним не встречусь; пока сознание
теплится - буду!
Что же я - да и он тоже - что же мы, по-твоему, можем сейчас к тебе испытывать?
- Да я ведь не любви прошу, - сказал он, дождавшись, пока наступит его
очередь. -
Все понимаю, что ты сказала,
...Закладка в соц.сетях
