Жанр: Научная фантастика
Не возвращайтесь по своим следам
...седаний, страха - но это все была она, прошлая жизнь.
Теперь ее нет, теперь все мы вернулись и проживаем свою вторую жизнь. Мы
возвращаемся назад по своим следам. И все то, что совершали в жизни первой, мы
повторяем
сейчас; пусть говорим другое, но делать продолжаем то же самое! И если в той
жизни человека
ударили и выругали, то в этой - перед ним можно извиниться, но ударить все равно
придется
- и ему в этой жизни будет так же больно, как и в той. Что же изменилось? Нет,
мало говорить
другое и думать другое; надо делать другое! Вторая жизнь не позволяет нам?
Значит, выход
один: надо изменить ее! Надо снова повернуть течение времени и снова двинуться
от причин к
следствиям; но только не к тем следствиям, к которым в конце концов пришли в тот
раз, а к
другим.
Человек не может быть добрым к природе - и злым по отношению к другим
людям, он
не может быть добрым к людям - и злым к природе. Человек не может быть злым и
добрым
одновременно, он или тот, или другой по сути своей, а второе его качество -
напускное,
личина, притворство. Мы не были добрыми ни к себе, ни ко всему, что окружало
нас. Такими
были наши отцы. Такими были впоследствии наши дети. И их дети. И дети тех детей.
Потому
что ничем иным нельзя объяснить то, что человек - все люди - в конце концов
оказались
перед необходимостью повернуть время и бежать назад: страх гибели, неминуемой и
страшной
гибели заставил их. Гибели от чего? Многие из нас не знали этого и сейчас не
знают. Мы
бежали - далекие потомки наши бежали в прошлое от страха перед самоубийством.
Потому
что именно самоубийством занимались они так же, как занимаемся сейчас мы. Ведь
чтобы
убить себя, не обязательно выстрелить в сердце, сунуть голову в петлю или
выброситься из
окна. Можно и иначе: каждый день понемногу отравлять себя ядом, собственной
рукой
подсыпать или подливать его в свою еду и в свое питье. Результат будет одним и
тем же.
Так возникла вторая жизнь: как средство спасения от гибели. И она многим из
нас кажется
вполне благополучной, нормальной, приятной даже. Но это на самом деле не жизнь.
Это лишь
тень ее. Если это и жизнь, то - загробная, та самая, в которую нам никогда не
полагалось
верить; но вот, как видите, есть она, и загробной жизнью сейчас живем мы с вами.
Потому что
только в ней человек может и вынужден нести ответственность за все ранее им
совершенное, но
не может и при самом большом желании исправить то, что им совершено. Потому что
у нас нет
больше воли, нет инициативы, нет права, нет возможности совершать поступки так,
как мы
считаем нужным - но только так, как предначертано второй жизнью. Да, вторую
жизнь,
Он покинул издательство последним, но далеко не сразу направился к дому:
волей-неволей так должно было произойти, в прошлой жизни он вышел из дому на
самой
зорьке и долго бродил по улицам, тогда еще не решив окончательно: выступать на
собрании
или нет и если выступить, то что же именно сказать. Время, все еще остававшееся
сильнее него,
несло его по магистралям, заставляло сворачивать в переулки, останавливаться,
неожиданно
поворачивать назад - и думать, думать, и видеть, и замечать многое, мимо чего он
раньше
прошел бы, не обратив внимания.
Он не отдавал себе отчета в том, что, в сущности, это было его прощанием со
второй
жизнью, странной и противоречивой, все еще могущественной, но уже обреченной,
потому что
на свете было много Зерновых, которые впервые всерьез задумались над своей
жизнью и очень,
очень захотели прожить ее заново - так, чтобы не приносить другим людям,
окружавшим их,
столько горя, сколько успели в прошлой своей жизни. Вторая, обратная жизнь текла
вокруг, а
он уже примерялся к тому, как повернется то, что он видел сейчас, в новой,
свободной и
просторной жизни, чью неизбежность он уже четко ощущал, хотя и не мог бы назвать
день и
даже год, когда она наконец наступит.
Зернов вдруг остановился от неожиданно пришедших мыслей: - Вот я выступил и
сказал
то, что думал, что хотел сказать. И даже не заметил сам за собой одной
странности. Может
быть, впервые в жизни я перед этим не подумал: а кто мне это разрешил? Кто
позволил?
Почему я не спросил чьего-то согласия, как делал всегда в первой своей жизни?
Да, конечно,
меня побуждали к этому, подсказывали - но ведь те, кто делал это, не
начальниками мне были,
я от них во второй жизни никак не зависел и имел полное право не посчитаться, не
прислушаться к их пожеланиям, отказать. У кого спросил я позволения? Только у
самого себя.
У того во мне, наверное, что называется совестью, то есть тем проявлением духа,
которое живет
в нас, как компас, всегда указывающий, в какой стороне льды и в какой - теплые
моря. В
прошлой жизни я всегда спрашивал - если только мне не успевали дать указание
прежде еще,
чем я задавал вопрос. Но нужно ли было спрашивать? Если ты идешь и видишь, что
горит дом
и в нем, охваченном пламенем, мечутся растерянные дети, - разве побежишь ты
искать
кого-то, у кого можно спросить разрешение или хотя бы выяснить мнение: спасать?
Или
оставить все до прихода пожарных, потому что в твои функции не входит - спасать
детей?
Нет, ты, не рассуждая, бросишься к ним, и тебя не остановит даже мысль, что для
тебя самого
это может кончиться просто плохо или даже совсем плохо. Бросишься... Но разве
мало в
прошлой жизни было пожаров, в которых зримое или незримое пламя пожирало то, что
нужно
было спасать, а ты не бросался, и очень многие - и такие, как ты, и лучшие даже,
чем ты, -
тоже не бросались, но ожидали если не команды, то хотя бы знака, показывающего,
что спасать
дозволено. Разве вся наша жизнь не была таким пожаром, в котором гибли великие
ценности -
материальные, а паче - духовные, а мы - хорошо еще, если ждали разрешения, а то
ведь и
приплясывали, потирая руки: ведь как горит, а? Это ведь только у нас может так
гореть, все
прочие - куда им, кишка тонка, у них и гореть-то вовсе нечему, они только гнить
способны,
зато у нас - пламя до неба... Раздували мировой пожар, ненароком сгорали сами -
и
радовались, и искали - а чего бы еще подбросить, чтобы не погасло... А когда
поняли
наконец, что тушить надо, спохватились: а вода-то где? А вот она, вода, в
которой одной нефти
столько плавает, что она и сама горит... Жгли природу, самих себя жгли, и дух
синим дымом
взлетал, чтобы рассеяться, и пахло гарью... Нет, правильно я сделал, что
разрешения не
спрашивал, а схватил ведро и кинулся; одним ведром воды пожара не потушишь, но
тут и
другие могут подбежать...
Да, за детьми полезешь в огонь, не размышляя, схватив за горло страх свой,
который,
конечно же, станет тебя цеплять за руки, за ноги, за что попало и вопить: "Не
твое это дело, не
твое, если и не полезешь - никто с тебя не спросит, это ненаказуемо - не полезть
в огонь,
пощадить хотя бы свою жизнь: самого себя спасти от возможной гибели в огне, под
какой-нибудь обрушивающейся горящей балкой". На бегу придушишь страх: дети ведь!
А я
разве не из-за детей полез? Разве не было у меня детей в пожаре? Много. Наташа.
Ада. Сын ее
- и мой. Старший сын: Костя. И его Петька, мой внук. Всем нужно было - из огня,
из дыма
- на волю, на свободу. Петька там, видишь ли, большим ученым стал, очень
большим. Там.
Моя вина? Моя. Но и не только. Собаку выдрессировали на людей бросаться - одна
ли собака
виновата? Или те, кто учил? Ее ведь можно было выучить и спасать людей, находить
их в беде.
Собака не виновата. Но я не собакой был, а человеком - и я виноват, но и они
тоже. И пусть в
новой прямой жизни Петька опять станет таким же - но тут, дома; неужели у нас
нельзя? Надо
сделать так, чтобы можно было. Коротков до своих книг не дожил; разве нельзя
сделать так,
чтобы дожил и еще больше написал? Можно. И сделаем. И разрешения испрашивать ни
у кого
не будем. Сделаем - потому что только так и стоит жить заново...
Зернов вышел к скверику. Несколько десятков деревьев росло здесь раньше,
потом были
они вырублены, потому что место оказалось уж очень удобным, чтобы построить
большой дом
с импортной сантехникой и бдительным швейцаром подле лифтов. Сейчас дом успели
уже
разобрать, и срубленные когда-то стволы были уже привезены, и выкорчеванные пни
лежали -
каждый подле своей ямы. Да, конечно, сейчас, во второй жизни, пройдет совсем
немного
времени - и оживет сквер, пни укоренятся, стволы восстанут и прирастут, и
появится травка, и
будут по утрам и перед сном выгуливать здесь собак, хотя и табличка будет
висеть, прямо
запрещающая это (мы любим нарушать законы по мелочам - может быть, потому и
принимаем безмолвно, когда другие, могущие, нарушают другие законы очень даже
крупно).
Оживет скверик во второй жизни. Но в той, новой, которую я жду, может быть, мы
просто не
позволим его вырубить, чтобы дом построить; просто встанем и скажем: ищите-ка
другое
место, здесь - занято, здесь - жизнь, жизнь убивать запрещено раз и навсегда, на
любом
уровне...
Лавируя между ямами и лежащими стволами, Зернов вышел на проспект.
Небольшая
процессия ехала: автобус с черной полосой и несколько "Москвичей" и "Жигулей".
Еще один
вернулся из небытия, и тоже благодаря второй жизни. Как и я, - заметил Зернов.
Довод в
пользу второй жизни? Но ведь, наверное, в новой, будущей, можно и так дело
поставить, в
конце концов, чтобы люди не умирали раньше времени, - научиться лечить как
следует и
обзавестись всем тем, что для этого необходимо, - и клиниками, и инструментами,
и
медикаментами - новейшими и старыми, давно забытыми, природой данными? Не
обязательно ведь убегать в прошлое, чтобы восстановить то хорошее и разумное,
что в нем
некогда было. Зато в новой, нормальной жизни можно думать и о том, чтобы смерть
когда-нибудь и совсем победить, - а во второй, если ее сохранить, так и будут
всегда уходить,
исчезать дети...
Насчет детей Зернов подумал потому, наверное, что взгляд его упал на
ребенка, лет пяти
паренька, которого женщина - мать - вела за руку к троллейбусной остановке - из
детского
садика, наверное; мальчонка упирался, и Зернов уловил обрывок разговора. "Да не
хочу я, -
писклявым голосом убеждал мальчик, - подите вы с вашими лошадками, мне сейчас
нужна
установка по холодному синтезу, мы там в свое время одну проблемку не могли
решить..." -
"Какую, Валечка?" - спрашивала мать голосом, каким говорят с детьми. "Да ты не
поймешь,
мама, ты же не физик; вот сейчас мне пришло наконец в голову, как ее решить, мне
не детский
садик твой, будь он проклят, мне институт сейчас нужен, проверить надо,
эксперимент
поставить, мне с химиками срочно нужно связаться..." Они разминулись с Зерновым,
он
перестал их слышать. Дети, - подумал он, - мне как-то раньше не пришло в голову:
детство-то мы у них отняли нашей второй жизнью, их и в младенчестве взрослые,
серьезные
проблемы преследуют, никуда не дают уйти - нет детства, мы же все,
возвратившиеся, всю
жизнь - старцы... Нет, такой мальчишка должен в лошадки играть, с
"конструктором"
возиться, ну - на дисплее какие-нибудь игры учинять, а о холодном синтезе пусть
думает,
когда вырастет, - а он и не вырастет больше... Должно быть детство, и
сумасшедшее
отрочество должно быть, когда уже хочешь мир съесть, как яблоко, а оно еще для
тебя зелено, и
лезешь на стенку... И юность, когда весь мир из одного состоит: из девичьих,
женских ног,
бедер, глаз, губ, грудей; нормальная жизнь должна быть...
Он шел и шел. Из чьего-то раскрытого окна доносился несусветный треск,
скрежет,
шипение, белиберда: кто-то включил транзистор, как делал, наверное, каждое утро
в прошлой
жизни, и из динамика лезла музыка пополам с речью навыворот; шла запись, а не
живой голос,
и все воспроизводилось, без участия сознания, задом наперед, так что понять
ничего нельзя
было. Ничего, ничего, - успокаивался Зернов, - вернется нормальная жизнь, и
можно будет
включить радио - и услышать не визг и скрежет, а настоящую музыку и голоса...
Он покосился на витрину гастронома, мимо которой проходил. Нет слов, снова
многое
подешевело во второй жизни, и той же колбасы побольше стало, хотя на всех все
равно не
хватает... И тут, однако же, есть нормальный путь в разумной жизни: побольше ее
делать,
чтобы всем хватило и чтобы недорого... Самим делать - никто другой не поможет.
Я,
например, не знаю, что для этого надо совершить, но Сообщество велико, и
наверняка в нем
есть люди, обладающие и такой информацией, и дай им только возможность - они
наладят,
наладят... Нет, может быть, у тех, кто когда-то время повернул, другого выхода и
не было -
или показалось им, что другого выхода нет, была, наверное, на этот счет какаянибудь
теория, - думал он дальше, - но на самом деле нельзя спастись в каменном веке,
нет спасения
в бегстве, но есть - в движении вперед, в разумном движении. Только сначала не
провозгласить впустую, а по-настоящему понять - куда вперед, путей-то будет
много в
будущей жизни, и вот тут не ошибиться бы, поточнее вспомнить и объяснить, как
все в
прошлой жизни происходило, чтобы заново не по следам идти, а иначе...
- Наташа...
- Сегодня, - сказала она, словно не слыша, - сегодня мы с Колей были вместе
в
последний раз. Все. Больше ничего не будет. Радуйся, Митя...
- А я и радуюсь, - подтвердил он. - Да только не тому, Ната, о чем ты
думаешь, вовсе
не тому. Все вернется, и будем жить, как совесть, как сердце подскажет, - в
новой, прямой
жизни... Да разве тебе Сергеев не рассказал?
- Коля? Его ведь на собрании не было. И в тот раз не было. Ты забыл?
- Постой, постой... И в самом деле, я его не видел... Ага, значит вы
тогда... в то самое
время...
- Да какое это имеет значение! - сказала она с досадой. - Ну да, в то самое
время. Он
зашел - хотел с тобой вместе уйти. А я ему давно нравилась - я чувствовала,
знала... А тут
как раз эта твоя позвонила... как ее там. И я решила: с меня хватит. Отомщу.
Коля не сразу
решился... но уж это, знаешь, в нашей, женской власти. Не думала тогда, что это
так
продолжится - до конца той жизни... Но продолжилось, ты и сам знаешь. И уж не
обижайся.
Сам был виноват.
- Да я и не обижаюсь, - соврал он. - Сам, конечно, кто же еще...
- А вот мне обидно, - сказала Наташа. - Потому что у меня все кончилось. А
у тебя -
продолжается. И она вот-вот позвонит.
- Она позвонит... - повторил он. И вдруг понял. - Наташа... А знаешь -
может быть,
она и не позвонит больше! Сегодня.
- Ну как же это? - не поняла она. - Обратная жизнь ведь, куда же она теперь
денется?
Адочка твоя!
- Наташка! - крикнул он. - Да вы ведь ничего еще не знаете с Колей твоим!
Ведь
удалось! Удалось мне на собрании нарушить время! И Коротков - тот совсем уже из
второй
жизни вышел! Свободен! И мы понемногу освобождаться станем. Да ну пойми же,
очнись,
оживи! Захоти! И, наверное, не так уж много времени пройдет - и будете с ним,
как захотите
- в новой прямой жизни! Счастливы будете! И никто не станет вам мешать...
Она недоверчиво покосилась:
- Митя! Это ты... правда?
- Да вот именно! Удалось, Ната! Удалось! И все получится, может быть,
быстрее даже,
чем мы думаем. Люди проснутся. Поймут! Конечно, жалко, что у большинства нет
этой нашей
в горой памяти, не помнят они, что было в той, прошлой жизни, начиная с каждого
дня -
забывают напрочь. Вот если бы помнили - тогда намного скорее...
- Нет, Митя, - возразила Наташа, - тут я больше знаю, мне Коля объяснил.
Она у всех
есть, вторая память, все всё помнят прекрасно. Но многие не хотят вспоминать -
чтобы сейчас
не так горько было. А другие не хотят в Сообщество: привыкли держаться в
стороне. Оттого и
не сознаются, оттого и делают вид, что все забыто. А на самом деле - нет такого
человека, у
кого не было бы второй памяти.
- Это... это точно?
- Ну ты же знаешь - Коля человек серьезный, не уверен - не говорит.
- Так это же прекрасно! Тогда все намного скорее пойдет...
- И все-таки, - настаивала на своем Наташа, - хочу понять, какая у этого
связь с тем,
что Ада вдруг может взять да не позвонить?
- Есть связь. Мы с ней вместе... вместе на это настраивались: нарушить
время... Мне
удалось. И, может быть, ей удастся сделать это, как и мне. У нее ведь сильный
характер.
- Ох, как это было бы тебе полезно... Но почему ей хотеть именно, чтобы не
позвонить
тебе, а не наоборот? Она что - тебя не любит?
- Сейчас она меня ненавидит...
- Трудно тебе будет, - сказала Наташа, покачав головой. - Но - поделом.
- Трудно, - согласился он. - Но знаешь что? У нас с тобой все вроде бы
теперь ясно, и
я уверен уже, что переживаний тебе доставлять не буду. Смогу. Время еще раз
отступит, и
еще... Так что не гневайся на меня больше. Вот если Ада не позвонит - значит, и
ей удалось,
значит, время слабеет, слабеет... Времени осталось немного. Посидим и подождем,
ладно?
- Да. Будем ждать.
Стрелка часов ползла, как уже было привычно, справа налево. Секундная.
Зернов с
Наташей не отрываясь смотрели на нее. И им казалось, что стрелка хотя и
движется, но как-то
не так уверенно, как обычно. Словно к ней то и дело приходило желание
остановиться и
завертеться в другую сторону.
Прошло тридцать минут Сорок. Прошел час.
Телефон молчал. Зернов сидел не двигаясь. И вдруг они поняли: время прошло
- а рука
Зернова так и не дернулась, чтобы снять трубку. Телефон не позвонит. Ада
победила тоже
Стемнело. Они сидели вдвоем. Стояла тишина, но что-то было в этой тишине.
Как будто
окончился концерт, но хотя все музыканты уже ушли, музыка все еще звучала. Сама
собой.
1984-1989 г.
8
Владимир Михайлов: "Не возвращайтесь по своим следам"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
