Жанр: Научная фантастика
Не возвращайтесь по своим следам
...и несешь
ответственность, ни за что иное. Итак, позиция сместилась, и ты ясно
почувствовал и понял,
чего нынешнее местоположение этой позиции от тебя требовало. Нет, никто ничего
не поручал,
был просто разговор в очень узком кругу, где ему, Зернову, ни слова конкретного
не сказали, а
просто была высказана мысль, что хорошо, если бы выступил кто-то из людей
издательства,
достаточно авторитетных, и дал бы деятельности директора принципиальную оценку;
опять-таки не говорилось, что надо его разносить в пух и прах, на такое Зернов
никогда бы не
пошел, он не марионетка, в конце концов, но всегда оставался человеком,
самостоятельно
мыслящим. А вот дать принципиальную оценку - это как раз то, что он мог принять
на себя.
Но и тут он не стал вылезать вперед и кричать: "Я! Я!" - ни в коем случае;
просто высказал
уверенность, что такие люди в издательстве есть, коллектив в общем, несмотря на
ошибки
директора, сохранил работоспособность и моральное здоровье. Ему улыбнулись
доброжелательно, сказали, что всегда были уверены, что есть в этом коллективе на
кого
опереться, - и все, и разговор пошел на другую тему. Ну, а перед собранием его
даже не
спросили, будет ли он выступать, но лишь уточнили: тебе бы лучше одним из первых
высказаться, чтобы прения пошли по правильному руслу. Это свидетельствовало о
том, что
твердость его позиции была ясна заранее, и тут уж никак нельзя было
разочаровывать тех, кто
ему верил. Естественно, он выступил. В чем же можно было тут его обвинить?
Диалектика
учит: старое отмирает, а поддерживать то, что отмирает, - дело бесполезное, все
равно оно
обречено; но не является же понимание законов диалектики и применение их на
практике
чем-то таким, в чем человека можно обвинять! Нет, разумеется, не является. И
ясно, что
осуждать Зернова за сделанное не имел права никто - а сам он менее всех других;
да он и не
судил никогда. Так было тогда - значит, и теперь бояться нечего.
Нет, если подумать спокойно и трезво, отбросив неизбежный вначале призвук
необычайности, сенсационности, то в этой второй жизни многое было устроено куда
разумнее,
чем в прошлой. Хотя бы то, что жизнь ведь теперь пойдет к молодости, к расцвету,
обилию сил,
надежд, мечтаний...
Тут он на мгновение запнулся. С какой стороны ни посмотри, ни для надежд,
ни для
желаний в новой жизни места вроде бы не оставалось. И надежды, и желания
человека
обусловлены прежде всего незнанием предстоящего, а также существованием каких-то
возможностей влиять на будущее, предпочитать одно другому - делать выбор. А в
теперешней
жизни все было известно и предусмотрено заранее, следовательно, и выбора
никакого не
существовало, и ни малейшего влияния на будущее быть не могло. Сперва это
немного
озадачило Зернова, но, поразмыслив, он решил, что такую цену, в общем, стоило
заплатить за
ощущение полной уверенности во всем предстоящем. Надо полагать, пройдет немного
времени
- и ему покажется уже странным, без малого невероятным, как могли люди
существовать в
той, прежней жизни, когда неизвестно было, что принесет завтрашний день, а о
послезавтрашнем и вовсе нельзя было думать серьезно. Нет, вторая жизнь была куда
более
основательной, надежной, определенной. И иметь хоть что-нибудь против такого
порядка
вещей мог бы лишь человек с неустойчивой психикой, сам не знающий, что ему нужно
и чего
он хочет. Так что - будем жить, и прекрасно будем жить!
Так размышлял Зернов, пока его тело спало, и все казалось ему ясным,
понятным,
превосходным. Очень славно чувствовал он себя, когда мысли его наконец
утихомирились на
какой-то час, а потом тело медленно проснулось и начало не спеша вставать,
начиная новый
день.
В ту ночь и Сергееву не спалось, и, хотя это может показаться странным,
думал он почти
точно о том же, о чем и Зернов во время своей бессонницы: именно о Зернове и о
его прошлой
и, значит, теперь предстоящей жизни. Думал он о том же - но не то же самое, что
думал
Зернов, а чаще совсем другое, едва ли не противоположное. Потому что
автобиографий,
писанных Зерновым, Сергеев никогда не читал, это не входило в его компетенцию,
не ему эти
сочинения адресовались, да и не интересовали его никогда. И если то, что знал о
себе Зернов,
служило для подкрепления и оправдания всего, что излагал он в своих
жизнеописаниях, то есть
входило в некую единую систему, которую можно было бы назвать "Житие Зернова",
то есть
Зернов в своих размышлениях шел от общего к частному, от заранее оцененной жизни
- к ее
деталям, которые обязаны были в эту априорную оценку укладываться, Сергеев же
начинал
именно с частностей, с отдельных поступков, чтобы лишь потом, разобравшись в
них, сделать
обобщение и представить себе Зернова целиком, в полном по возможности
пространственно-временном объеме. То есть Зернов шел от позиции к оценке,
Сергеев,
напротив, от оценки - к позиции. И в оценках, и в позициях их многое не
совпадало, не
совмещалось, но, наоборот, противоречило одно другому.
Сергеев, собственно, рад был бы о Зернове вообще не думать. Однако же
приходилось.
Потому что вышло так, что именно от Сергеева зависело: быть Зернову в Сообществе
или не
быть. Сам Сергеев в этом самом Сообществе состоял давно и понимал, насколько
важно
существование и деятельность этой разветвленной цепочки, по которой шла из
прошлого
информация, и сколь еще более важна сама эта информация. А также - сколь
надежным
должно было быть каждое ее звено в смысле точности передаваемой информации и
обоснованности выбора тех, кому она должна была передаваться. Поэтому вовсе не
любой
обладатель второй памяти привлекался в Сообщество, но лишь те, в ком сомнений не
было. В
каждом случае оценку давал тот член Сообщества, который лучше остальных знал
кандидата
по прошлой жизни, поскольку в этой заново познакомиться с человеком не мог
никто, и связь в
самом Сообществе могла осуществляться только благодаря тем контактам, какие
возникли и
реализовались еще в той жизни - благодаря тому обстоятельству, что в этой жизни,
предопределение встретившись или созвонившись, можно было говорить и слушать, в
чем мы
уже убедились, не тогдашнее, а то, что нужно было сказать или услышать сегодня.
Информация же сама по себе служила не только для удовлетворения
естественного
желания людей помнящих лучше разбираться в том, что произошло в жизни еще до их
возвращения в нее. Тут дело было куда сложнее и намного важнее, чем могло это
представиться
человеку непосвященному.
Дело в том, что пульсация Вселенной, то есть остановка и обратный ход ее
развития в
пространственно-временном континууме, то есть, в свою очередь, тема разговора
между
Сергеевым и Зерновым, которому мы уже были свидетелями, была действительно
наиболее
убедительной из гипотез, пытавшихся объяснить причины возникновения второй,
нынешней
жизни, как это и сказал тогда Сергеев; наиболее убедительной - не означало,
однако, что была
она единственной. Существовали и другие, и если первая была, так сказать,
общепринятой и
шире прочих распространенной, но не обещала и не могла обещать ничего иного,
кроме самого
понимания причины происшедшего, то другие гипотезы, менее популярные и
существовавшие
практически лишь в пределах Сообщества, были куда интереснее в том смысле, что,
кроме
констатации и истолкования факта, давали и какую-то, если угодно, перспективу.
Перспективу
чего? Изменения.
Правда, и в самом Сообществе не было единого мнения о том, нужно ли вообще
думать о
возможности изменений нынешнего порядка жизни. И среди обладателей второй памяти
было
немало таких, кого нынешняя жизнь если не совершенно, то во всем главном
устраивала -
устраивала даже больше, чем та, прошлая. Людям этим не предстояло, как они
помнили, ничего
такого, что они не хотели бы пережить - настолько не хотели бы, чтобы стремиться
к
изменениям. Это, кстати сказать, вовсе не означало, что у таких людей в их
прошлой жизни не
было ничего неприятного, постыдного, опасного - вообще отрицательного; дело
скорее в том,
что о предстоящей жизни люди судили по своим воспоминаниям о прошлой, а у
человеческой
памяти есть свойство стремиться сохранить лучшее, светлое - и избавиться,
запереть в
какие-то самые отдаленные ячейки все плохое, горькое, черное. Другие же
понимали, что жизнь
на самом деле будет оказываться вовсе не такой, какой представлялась по
воспоминаниям, и
плохого будет намного больше, чем казалось сейчас. Это были причины, так
сказать,
субъективные. Но существовали и другие, более общего порядка, и они особенно
сильно
проявлялись теперь, когда свежа еще была вторая, нынешняя память о том, что еще
не так
давно, на памяти поколения, к которому принадлежал и Сергеев, происходило в мире
и в
стране; к тому, что тогда называлось перестройкой, а в восемьдесят пятом году
перестало
существовать физически, но в воспоминаниях членов Сообщества осталось. И если
брать не
только проблемы личного бытия каждого, но проблемы общества в целом, то впереди
- и об
этом помнили все - существовало многое, через что обществу лучше было бы не
проходить
(хотя и на этот счет мнения делились), и единственным способом избежать
повторения тех
многих событий были бы какие-то изменения - если, конечно, они вообще были
возможны. И
вот если исходить из одной, по меньшей мере, гипотезы, существовавшей в
Сообществе, то
такие изменения не представлялись невозможными, хотя, конечно, тут надо было еще
думать и
думать.
Что же касается привлечения Зернова к деятельности Сообщества, то тут
основания у
Сергеева для сомнений были. Потому что минувшие уже времена, называвшиеся
перестроечными, кроме всего прочего, сделали достоянием многих и многих
информацию о
людях, их поступках и мотивах этих поступков, которые репутацию этих людей никак
не
украшали и заставили в те времена многих изменить свое мнение о большинстве лиц,
которые
смело можно было назвать историческими; но если говорить и о людях далеко не
столь
значительных, то и о них в тех кругах, где ими интересовались, возникло тогда
много новой
информации - и о Зернове в том числе. Сам он об этом, естественно, не знал,
успев умереть
раньше. Сергеев же жил и все это успел узнать, а теперь, в этой жизни -
сохранить в своей
второй памяти. И даже те самые действия и события, которые сам Зернов только что
на наших
глазах оправдывал, Сергееву представлялись совершенно по-иному. Так что Зернов
был для
Сообщества, пожалуй, не находкой, а оказавшись в нем, стал бы скорее
препятствием; так
полагал Сергеев. С другой же стороны, всякий человек с хорошо развитой второй
памятью был
Сообществу нужен, потому что не так-то уж много их и было, таких людей. Вот
Сергеев и
колебался.
Однако к утру, устав взвешивать и сопоставлять и предполагать, Сергеев
решил: нет.
Зернов не нужен. Не тот человек. Пусть себе живет в безмятежности. Ему изменения
ни к чему.
И в Сообщество его принимать не нужно.
Однако привычка сомневаться в себе и в непогрешимости своих решений
заставила его на
всякий случай прибавить: нет - пока. А со временем - видно будет.
Когда Зернов еще только подходил к издательству, он почувствовал, что его
начало как
бы слегка покачивать, как если бы он несколько выпил. Голова была совершенно
ясной, но
голова тут роли не играла, а тело действительно имело причины так вести себя.
Это Зернов
прекрасно помнил. Именно сегодня, в предпоследний (по старому исчислению) день
его
пребывания на работе, когда он еще не ушел, но уже всем стало достоверно
известно, что он
уходит - лечиться или, как иные предполагали, умирать, - сами собой, званые и
незваные,
собрались десятка полтора человек: кое-кто из друзей-приятелей, кое-кто из
авторов,
испытывавших к Зернову чувство благодарности за то, что книги их планировались и
проходили без затяжек и проволочек (то была, впрочем, прежде всего заслуга самих
авторов,
писавших то, что нужно было, так, как нужно, и именно тогда, когда следовало это
написать);
каждый прихватил кое-что с собой, редактрисы сварили кофе. Конечно, такое не
полагалось на
службе, однако принимавшиеся против подобных явлений меры остались уже в
прошлом, а
сегодня - все были уверены - на принесенное кое-что посмотрят сквозь пальцы,
потому что
причина была всем известна и все сочувствовали; кофе же здесь и так пили всегда.
Зернов пришел сегодня на работу часа на два раньше, чем полагалось, но в
редакции его
было уже много народу, звякала посуда и столбом стоял табачный дым. В тот раз
Зернов,
против обыкновения, ушел, не дожидаясь, пока все разойдутся, и лишь попросил
Сергеева, уже
фактического заведующего, проследить, чтобы все было в ажуре, все заперто, огни
потушены и
ключи сданы. И сейчас, войдя в комнату, - не в свой кабинет, а в большую,
редакторскую, где
все происходило, - Зернов, поздоровавшись со всеми, сразу отвел в сторону
Сергеева,
повторяя тогдашние действия, раз и навсегда написанный сценарий.
- Знаешь, всю ночь думал. Обо всем на свете. О жизни. И решил, что не так
страшно.
Даже наоборот. Хорошо. Сергеев кивнул:
- Все равно ведь иного не дано. Воспринимай как должное.
- Кстати, слушай... Что же насчет Сообщества? Знает уже, - удивился
Сергеев. - Это
хуже. Но все равно.
- Ну, иди садись, - сказал он Зернову. - Вон твое место освободили.
Ну и пусть они носятся со своим Сообществом, как хотят, - обиделся Зернов.
-
Напрашиваться не стану. Обойдусь.
Однако послушно сел. Сразу же почувствовал знакомую горечь во рту и поднял
рюмку.
Мгновенная заминка, вызванная его приходом (а тогда - предшествовавшая уходу),
уже
прошла, снова поднялся гул, все говорили кто с кем, все чувствовали себя хорошо;
в конце
концов, болезнь Зернова для многих оказалась лишь поводом, чтобы собраться. Так
и тогда
было; он вспомнил вдруг четко, что последние минут двадцать просидел здесь как
бы в
одиночестве, как если бы его здесь уже не было - да его и не было по сути дела,
он уходил
надолго, если не навсегда, вопросов серьезных больше не решал, и только очень
наивный
человек стал бы сейчас говорить с ним о делах, но наивных тут не было. А кроме
дел с ним
говорить и не о чем было, пожалуй. В той жизни, осознав вдруг, что он одинок, он
и ушел, не
дожидаясь конца веселья. Теперь же сидел, и усмехаясь внутренне, и одновременно
сердясь.
Во-первых, он потому сердился, что, оказывается, подвела немного память - та,
первая,
которую он по привычке считал настоящей, в то время как вторая казалась вроде бы
искусственной; память сохранила эту вот вечеринку (теперь точнее было бы сказать
-
утренник) как нечто радостное и веселое, а на деле вот оно, оказывается, как
было: сидел один,
никому не интересный, ненужный - чего же веселого? А еще он сердился потому, что
сейчас,
когда все понимали, что не ушел он, а, напротив, пришел, и надолго пришел, -
сейчас многие
охотно подошли бы к нему, пока он сидел один - и не потому, чтобы боялись, что
он в
отместку за неуважение и пренебрежение (никогда ведь не знаешь, как может быть
истолковано
твое естественное в общем-то поведение) сможет что-то затормозить в издательском
прохождении той или другой рукописи; все присутствующие вернулись на свет раньше
Зернова
и прекрасно знали, что теперь вообще ничего не издается, а лишь сдается в
небытие, да если бы
и не так - все равно Зернов и при всем желании не мог бы изменить ничего: все
предопределено. Нет, подойти к нему многим хотелось просто из подсознательной
привычки не
оставлять начальство в одиночестве, пока оно начальство, но использовать каждый
момент,
чтобы побыть рядом с ним - даже и не имея в этот миг конкретной цели. Но подойти
сейчас к
нему никто не мог, даже чтобы просто поздравить с возвращением. Так что Зернов
сидел
некоторое время в одиночестве, выпил еще рюмку и слушал, что говорилось вокруг.
Это было
интересно, потому что говорилось уже не то, что было сказано в тот раз, но много
нового.
Потом дверь распахнулась; но еще прежде, чем она распахнулась, тело Зернова,
действуя по
написанному Временем сценарию, поднялось со стула и двинулось к ней. Что это? -
мелькнуло у него. - Ах да!.. В отворившуюся дверь вошел директор. Человек
либеральный, он
счел уместным для себя, придя на работу, подняться этажом выше, чтобы сказать
несколько
добрых слов сотруднику, который в его, директора, присутствии начинал свое
возвращение
оттуда, где все были, и с которым предстояло еще некоторое время работать - в
полном
согласии работать. Тут же, у двери, он пожал Зернову руку, кивнул, улыбаясь,
остальным, сразу
смолкшим и вставшим (именно так провожали директора в тот раз), подошел к столу,
сел рядом
с Зерновым, - тот, правда, занял свое место лишь после того, как директор сел.
"Ну вот, -
сказал директор Зернову, - могу лишь повторить то, что говорил при вашем
возвращении -
тогда вы этого по понятной причине не слышали, - он засмеялся, и Зернов тоже. -
Рад
вашему возвращению в строй, рад тому, что будете долго и успешно здесь работать.
Работа,
конечно, не та, что раньше, но это не нами установлено... Ну что же, задачи
меняются, но
работать все равно надо, и работать хорошо. Жаль только, что мне лично доведется
работать с
вами недолго..." Тут ему подали тарелочку с закуской, он закусил, ему подали и
рюмку, он
выпил, снова улыбнулся, подал Зернову руку и пошел к двери, оттуда кивнул всем и
вышел, и
все снова заговорили.
Зернов опустился на свой стул, чувствуя, как испортилось настроение.
Директор мог бы и
не напоминать о своем скором уходе; и без того было свежо в памяти, что он
пришел в
издательство с другой руководящей работы всего за полтора месяца до этих вот
проводов
Зернова. И это неопровержимо означало, что теперь через полтора месяца вернется
старый
директор - тот самый, по поводу которого Зернов выступал на собрании. Вернется,
чтобы
пробыть на своем посту много лет: Зернов уже перейдет с сегодняшней своей
должности в
редакторы и уже из редакторов уйдет - а директор все будет сидеть в своем
кресле, уже
молодой, энергичный, с годами растерявший усталость от постоянной политической
бдительности. И пусть практически сделать Зернову он ничего не сможет, - все
равно
работать с ним долгие годы будет, пожалуй, не очень-то приятно. От этих мыслей
Зернову и
стало сейчас не по себе.
Но тут невеселые размышления остановились, словно натолкнувшись на какое-то
препятствие. Зернов не сразу понял, что именно заставило их внезапно свернуть в
другом
направлении. Потом понял: то было имя. Имя его жены, Наташи, Наты, Натальи
Васильевны.
То есть, конечно, Наталий на свете - великое множество, но тут Зернов както
сразу
вдруг понял, что несомненно о ней говорили два сильно хмельных участника
приятной
вечеринки. Одним был редактор из соседней редакции, другим - автор, тоже
издававшийся в
той редакции (писал он детские книжки), но в свое время, несколько лет назад,
работавший
редактором в этой, зерновской. "Нет, я не понимаю все-таки, как это можно, -
глядя на
собеседника блестящими, покрасневшими глазами, говорил один, шевеля губами с
некоторым
уже напряжением. - Ты подумай, ведь Наталья с Сергеевым ни мало, ни много -
двадцать лет
вместе прожили, и прекрасно жили. А началось это у них, мне Татьяна говорила,
когда этот был
еще жив и здоров..." Татьяна эта тоже была здесь редактором и сейчас сидела на
другом конце
стола, созданного из двух сдвинутых письменных, с какими-то молодыми парнями,
которых
Зернов помнил очень смутно. "Ну а нам с тобой что за дело? - рассудительно
возражал
второй, соседский редактор. - Раньше началось или позже, двадцать лет или два
года они
жили - их дело, их личное дело, ясно? Не будем ханжами и лицемерами, не нам
осуждать
кого-то, да и не за что. Этот-то, ваш, тоже был ходок что надо, кто этого не
знал". - "Не был, а
- будет, будет еще", - поправил его собеседник. "Ну, я это и имел в виду". - "Да
нет, -
горячился моралист, - ты совершенно не понял, я не о том. Но ведь теперь что
получается:
Зернов вернулся, придется Наталье опять ложиться с ним в постель, а Коля,
значит, побоку". -
"Судьба, - философски решил второй, ухватившись за рюмку. - Против жизни не
пойдешь". - "Я и не сказал бы ни слова, если бы возвращалось все полностью как
было, -
упрямо не сдавался первый. - Но ведь то, что ей придется сейчас жить с Зерновым,
вовсе не
означает, что она Колю разлюбит, вот в чем беда! Если бы все буквально
повторялось, а то не
зря ведь говорят: чувству не прикажешь..." - "Да, - согласился наконец второй, -
тут ты
прав, это тяжело. Но что поделать - бывают в нашей жизни и не такие ситуации. Ты
Наташу
жалеешь, а мне вот самого Зернова даже жальче. Ты подумай, ему-то какая веселая
жизнь
предстоит!" - "Ты о чем?" - не сразу понял второй. Зернов сидел и слушал,
страдая оттого,
что нельзя встать и пересесть куда-нибудь подальше, чтобы не слышать всего этого
- в той
жизни он так и просидел все время на этом стуле; даже поднять руки, чтобы уши
заткнуть - и
то нельзя было. "Как это - о чем я? - едва не возмутился второй. - Тогда-то,
пока он жил,
мы о нем ведь мало что знали. Это ведь потом только узналось. Та девушка,
помнишь,
приходила, у которой от него ребенок родился, и мальчишку приносила, бутуз такой
был, да это
что, это семечки, а помнишь, как рассказали тогда, почему он на Семеныча
набросился, на
старого директора? Думаешь, просто принципиальность показывал? Да брось, не
верю, что ты
забыл. Ему тогда пообещали главного редактора кресло, вот и причина. И еще
поднажали: были
у него какие-то слабые места еще со студенческих времен, он там в разных
кампаниях сильно
усердствовал..." - "Ладно, - сказал первый, - а пошел бы он вообще на... Давай
еще по
одной", - и они заговорили о чем-то другом.
Вот, значит, как обстояли дела на свете после того, как Зернова не стало.
Когда-то, в той
жизни, он больше всего боялся того, что вот умрет - и сразу забудут, словно не
было его;
исчезнет, не оставив никакого следа. Не забыли, оказывается. Но чем поминали? Да
разве из
этого только состояла вся прожитая им тогда жизнь? Что он, и впрямь ничего
хорошего не
сделал? Да можно ли так было? Умер ведь он, умер, к чему же было покойника
тревожить,
вести такие вот очерняющие разговоры? От кого же это пошло, интересно? И что за
ребенка
приплели? Откуда он вдруг взялся? От Ады? Да ведь она ни слова никогда не
говорила, ни
намека... Все вроде всегда бывало благополучно. Неужели в самую последнюю их
встречу? Но
больше-то ведь и неоткуда, если бы что-нибудь более раннее, он бы знал, точно -
знал бы...
Вот что значит - иметь обратную, вторую память, помнить то, что было вчера и еще
раньше в
этой жизни: все, что потом люди о тебе наплели, сохраняется и продолжает
циркулировать...
Но ведь вранье все! И главным редактором никто не обещал его сделать именно за
то
выступление, брехня; он и так шел к этому месту неотвратимо, других кандидатов
просто не
было, Марья собиралась на пенсию, и не умри он - так бы и получилось. А тогда и
разговора
такого не было, так, пара слов была сказана вскользь о том, что вот таких людей
не хватает нам
в руководстве и что перспектива у Зернова хорошая, ясная - вот и все, а тут люди
могут
подумать, что ему так прямо и сказали: ты нам, мы - тебе, и он на это
согласился...
Господи, - тяжело вздохнул Зернов, - это что же: с этими людьми теперь долго
работать
придется, каждый день встречаться, кроме суббот и воскресений, и с Танькой этой
-
проститутка такая, при живом муже сама себе позволяет невесть что, и с ней
теперь придется и
здороваться, и разговаривать, зная, что она знала, что, оказывается, Наталья с
Сергеевым
снюхалась тогда еще, когда Зернов жив был, и, наверное, когда Зернов в эту
комнату входил,
каждый раз поглядывала исподтишка: зацепится он рогами о притолоку или нет... Да
и эти все
- как с ними теперь жить? А ведь не денешься никуда - придется! Нет, надо какоето
средство найти, позицию выработать, свой угол зрения установить, чтобы все это
таким
скверным хоть ему самому не казалось. И насчет университета... А если бы узнали
о квартире
- и это, чего доброго, в таком свете выставили бы, что хоть ложись и помирай -
но ведь не
ляжешь... Хотя на самом деле все там было в рамках законности. Слава Богу, хоть
об этом
молчат... А ты откуда знаешь, что молчат? Ты ведь случайно только один разговор
услышал, а
сколько таких разговорчиков ведется - неизвестно, скольких собак на тебя вешают
- и не
угадаешь. Нет, неладно это, но как воспротивишься? И не уволишь никого, и даже
никому не
пожалуешься - раз уж в той жизни этого не сделал. Или все-таки пожаловаться
можно? А?
Но уже истекло время, которое надо было Зернову сидеть в одиночестве; уже
стало
меньше выпито, и разговоры сделались более связными и пристойными, и к нему
начали
подходить и группироваться вокруг него, как-никак хозяина вечеринки и главного
героя, и надо
было общаться со всеми весело и делать вид, что смертельно рад снова всех их
видеть, хотя на
самом деле о каждом он теперь думал лишь одно: а этот тоже знает, помнит? А эта
тоже?.. Нет,
не такой простой была эта вторая жизнь, как казалось поначалу...
Часам к трем дня все успели протрезветь и разойтись, в редакции навели
порядок, и
Зернов засел в своем кабинете. Наверное, он стал заниматься тем, чем занимался в
эти часы в
той жизни: снял свою подпись с нескольких принесенных Милой договоров и вернул
их ей для
дальнейшего расформирования, потом поработал с принятым вчера от Сергеева первым
вариантом плана минувшего года; "наверное" - потому, что делалось это все само
собой,
автоматически и как-то не запечатлелось в сознании. Он запомнил только, что
хотел игриво
похлопать Милу по кругленькому заду, но рука не поднялась: с Милой пока все было
кончено,
сейчас была Ада, которая, кстати, вот-вот должна была позвонить, Мила - это в
будущем. И
никуда она от этого будущего не денется, - заметил он не без удовольствия, -
приляжет как
миленькая... Эта мысль хоть немного скрасила те невеселые переживания, что
неожиданно
постигли его во время вечеринки-утренника. Но - очень немного, потому что мысли
об
услышанном никак не хотели оставить
...Закладка в соц.сетях
