Жанр: Научная фантастика

Избранные

сторінка №6

, как исправить свой ляпсус, выдать напоследок нечто
очень едкое, чтобы Андрея действительно задело. Но ничего не придумала и
наконец в сердцах бросила трубку.
“Вот и все, — подумал Ворохов. — Еще одна женщина отказалась
потакать монстру, отвергшему все попытки сделать его человеком. Что ж, оно и к
лучшему. Уж слишком разными были у нас представления об облике синей птицы. Она
свою, конечно, поймает — хватка есть. А я?..”
Как ни странно, все эти дни Ворохов старался не вспоминать об
удивительном вечере у “мечтателей”. Видимо, так до конца и не поверил, что
розданные ему щедрые авансы — не плод больного воображения. Слишком часто
приходилось разочаровываться. Стоило какому-нибудь издательству “обнадежить”
Андрея ничего незначащей фразой “Ваша рукопись принята к рассмотрению”, как он
немедленно начинал строить радужные планы, прикидывать, что еще можно
предложить добрым столичным дядям.
Но “рассмотрение” всегда заканчивалось не в его пользу. Вместо того
чтобы посмеяться над своей наивностью и тут же предпринять вторую попытку,
Ворохов неизменно начинал хандрить, надолго выбиваясь из колеи. И все же в
конце концов он, кажется, научился воспринимать неудачи философии. А вместе с
тем — не особенно обольщаться, когда изредка фортуне надоедало хмуриться.
Ворохов снова уселся за компьютер, но через полчаса телефон опять
зазвонил. На этот раз Андрей хладнокровно “добил” предложение и лишь затем взял
трубку.
— Алло!
Из трубки послышалась музыка. “Та-та-та, та-та-та, та-та-та!” —
задорно пели скрипки. Начало второй части Восьмой симфонии Бетховена — то самое
жизнерадостное аллегретто, мелодию которого главный “мечтатель” избрал для
своего дверного звонка. Только сейчас оно, несомненно, звучало в исполнении
симфонического оркестра.
— Кирилл Ильич? — вырвалось у Ворохова прежде, чем он понял свою
ошибку. Председатель, казалось, больше всего боялся, что его сочтут излишне
серьезным — отсюда и постоянная улыбка, и слова с уменьшительными суффиксами,
которыми он усыпал свою речь. Но почему-то создавалось впечатление, что все это
не от чистого сердца. Не выпячивая особо свое руководящее положение, Кирилл
Ильич на самом деле, похоже, упивался им. А значит, старался соответствовать
статусу. Председателю приличествует, приглашая нового человека на заседание
клуба, послать официальное письмо. Так он и сделал. После того, как знакомство
состоялось, можно и позвонить. Но такому человеку несолидно начинать с намеков,
подносить телефонную трубку к проигрывателю — дескать, прояви смекалку,
догадайся, кому понадобился! Нет, так мог поступить только рядовой член
общества! Но кто именно?
И вдруг его осенило.
— Марго? — взволнованно спросил он. — Марго, это ты?
Музыка сразу зазвучала тише — раза в два.
— Марго, я знаю, что это ты. Слушаю тебя!
Музыку выключили.
— Ты снова угадал, — послышался в трубке голос Марго.
— Как и тогда на вечеринке. Молодец!
— Слушай, а почему ты была так уверена, что мне врезалось в память
звучание этого звонка?
— Ну вот, перехвалила, — вздохнула Марго. — Сам же мне об этом
сказал в перерыве между танцами. Забыл?
— Ах да... Но зачем такая таинственность?
— Видишь ли... Ты мог бы оказаться не один. Я подумала: ты
обязательно догадаешься, кто звонит, и, если у тебя дама, как-то дашь это
понять. Тогда бы я повесила трубку и перезвонила в другой раз. Зачем создавать
тебе проблемы?
— Слушай, Марго, на данном историческом отрезке у меня никого нет.
— Правда? А я думала... Хорошо, могу я сейчас к тебе приехать?
— Ко мне? — Ворохов обалдел. Ай да Маргарита Николаевна! Даже до
дома себя проводить не разрешила, а теперь сама напрашивается в гости к
малознакомому мужчине. Это, безусловно, что-нибудь да значит...
— Конечно, конечно, — торопливо ответил он. — Жду! Адрес знаешь?
— Знаю. Только ничего не готовь — я не задержусь. До встречи!
Ворохов победно отстучал у себя на груди внезапно ставшую родной
мелодию и пару раз от избытка чувств крутанулся на пятке. Затем кинулся
наводить в квартире хотя бы подобие порядка и, справившись с этим минут за
семь, начал ожесточенно гладить брюки. Когда раздался дверной звонок, Андрей
был уже полностью экипирован.
— Так вот как живет современный Мастер! — сказала Марго, войдя в
комнату и критически оглядев ее. Чувствовалось, что на языке у нее так и
вертится фраза киношного Ивана Васильевича: “Хоромы-то тесные!”
— Бедность — сестра таланта, — отшутился Ворохов, переиначив
пословицу. — Так было, есть и будет. Больше шансов выиграть в лотерею, чем
заработать рубль своим трудом — это Булгаков точно подметил. Но пока мне
хватает и этих апартаментов. Садись сюда, — он показал на диван-кровать, — а я
сейчас что-нибудь сварганю. Чай, кофе?

— Спасибо, ни того, ни другого. Мы просто поболтаем.
— Как соблаговолите, сударыня! И о чем же?
— Обо всем. Хочется узнать о тебе побольше.
“Замечательно! — подумал Ворохов. — События неудержимо развиваются.
Только бы не оказалось, что она всего-навсего выполняет задание Кирилла Ильича
— такого унижения я не перенесу. Я зачем-то нужен председателю. Очень нужен —
это бесспорно. Но прямо обозначить свои интересы он не решается. А потому
прибегает к испытанному приему — вызывает “штатную” обольстительницу и поручает
ей что-то из меня вытянуть. Что именно? Компромат на одного из политиков, с
которыми я общался по долгу службы, работая в газете? Но я никогда не копался в
чужом грязном белье. Есть много других журналюг, которые делают это с
удовольствием и заколачивают неплохие бабки. Да, что-то я стал мнительным.
Прямо-таки шпиономанией заболел после встречи с “мечтателями”!”
Между тем Марго высмотрела коробку с компакт-дисками.
— Так, — сказала она, — классика у тебя на почетном месте. Ну, я в
этом и не сомневалась. А вот эта попса... Готова поспорить: сам ты ее не
слушаешь, купил, чтобы услаждать слух бывающим здесь мамзелям. А заодно —
другим гостям, людям с простым здоровым вкусом, которых при звуках виолончели
тянет удавиться на ее струнах. Верно?
— Примерно так. Хочешь что-нибудь послушать?
— Хочу. Выберем золотую середину. Вот... “Пинк Флойд” — их, я
уверена, ты слушаешь сам. Пусть играет, только негромко.
— Знаешь, а ведь у нас с тобой много общего, — сказала она, когда
ее желание было исполнено. — Музыкальные пристрастия — только один пример. А
вот скажи: как ты относишься к рекламным клипам?
Ворохов удивился. Марго изволит шутить? Неужели нет более
подходящей темы для разговора?
— Как я могу к ним относиться? Ненавижу, как тараканов, как
загаженный подъезд, как политику, как... Смотришь телевизор — вдруг появляется
этакий упитанный барашек и начинает доказывать, что без новейшей машинки для
завязывания шнурков ты просто мужлан. Ну, сходить на кухню, поделать
что-нибудь, пока этот тип не исчезнет. Только усядешься снова — буквально через
пять минут возникает разряженное, как попугай, юное существо и с той же
отштампованной на лице улыбкой уверяет, что если уж давиться дерьмовыми,
наполовину состоящими из сои сосисками, то исключительно фирмы “Пупс энд
Хрупе”. Хоть убей, не понимаю: неужели эти идиоты-рекламодатели думают, что
после такого надругательства над моей психикой я хоть раз в жизни куплю их
товар?
— Между тем рекламный бизнес — один из самых прибыльных, а самые
процветающие фирмы — те, которые заказывают больше клипов. Как тебе такой
парадокс?
— Это для меня непостижимо. Я признаю только информативную рекламу:
то-то и то-то вы можете приобрести там-то и там-то, телефон такой-то. И все! Но
ведь клипы не несут абсолютно никакой информации, они просто обрабатывают мозги
с единственной целью — чтобы в них отложилось название фирмы.
— Так ведь и откладывается, и люди раскупают то, что им навязывают,
на “ура”!
— Не понимаю. По логике, все должно быть наоборот.
— Так ты никогда не покупаешь товар только потому, что его
рекламируют?
— Никогда. У меня совсем другие критерии. Или я на собственном
опыте успел убедиться, что вещь хорошая, или спросил у тех, кто ею пользовался.
Но чтобы идти, как слепой щенок, на поводу у рекламы? Ни за что! Если я вижу в
магазине шампунь, два года маячивший на экране и убивший у меня черт знает
сколько нервных клеток, то обязательно обойду его стороной. Я его уже
возненавидел — вот и все, чего добились производители! Есть много других
шампуней, которые столько не рекламировались и не успели меня озлобить. Они
ничуть не хуже, да ты и сама это знаешь. Да вспомни хотя бы эти хваленые
“марсы” и “сникерсы”! Я как-то попробовал из чистого интереса, убедился, что
эта дрянь в подметки не годится нашему шоколаду, — и больше ни разу не покупал.
Тут хоть зарекламируйся — ничего не изменится, потому что я привык доверять
своим вкусовым рецепторам, а не байкам с экрана.
— Отсюда вывод?..
— Он очень простой: если бы все потребители поступали так же, как
я, то промышленные гиганты, ухлопавшие на рекламу миллиарды долларов, рухнули
бы, как карточные домики. Уже через неделю мы не видели бы на экране ни одной
рекламной вставки!
— Конечно, не видели бы, потому что экран был бы пустым.
Телевизионщики ведь как раз живут за счет рекламы.
— Ничего не хочу знать! Пусть выпутываются как хотят, создают
платные каналы по интересам и живут за их счет... Что, я им должен
подсказывать? Да лучше заплатить какую-то сумму за отсутствие рекламы, чем
постепенно сходить с ума от ее засилья.
— Успокойся, Андрей. Я думаю точно так же и тоже не могу понять,
почему в массе своей обыватели клюют на рекламу и этим взращивают монстра на
свою голову. По большому счету, рекламу не любит никто, но каким-то образом она
все же воздействует на людей. На нас с тобой нет. Это довольно редкое качество.

Идем далее. В своей тираде ты упомянул и политику.
Ворохов скривился, будто отведал какой-то гадости.
— Самая грязная штука, придуманная человечеством! Впрочем, не знаю,
как в других странах, я там не бывал. Думаю, разница невелика. Во всяком
случае, наша, российская политика — это нечто кошмарное. Пауки в банке.
Сплошной хруст челюстей! Я никак не могу понять, почему мы неизменно выбираем в
органы власти самых отъявленных подонков и тупиц.
— Всемирный пиар! На тебя он не действует?
— Абсолютно! Это та же реклама, а мое отношение к ней ты уже
знаешь. Я всегда помню о том, что кристально честных и умных людей в любом
обществе ничтожно мало. С другой стороны, их все же достаточно, чтобы занять
депутатские кресла. Поэтому голосовать буду только за тех, в чьем уме и
честности успел убедиться. Все бы поступали так — и было бы у нас самое
правовое государство в мире! Так нет же: выныривает откуда-нибудь проходимец с
криминальным прошлым, щедро трясет бабками, на трибуне бьет себя кулаком в
грудь, обещая избирателям рай земной, — дело в шляпе! Где логика?
— Снова полностью согласна. Выходит, мы с тобой и тут в меньшинстве
— на основную часть населения предвыборные технологии действуют, да еще как!
Теперь поговорим об астрологах, хиромантах и прочих предсказателях будущего.
Ворохов пожал плечами.
— Вселенная сложна. Может, где-то действительно существуют некие
“петли времени” и есть люди, способные по ним путешествовать — например,
Нострадамус. Но гадать по звездам, по руке, на кофейной гуще... Чушь собачья!
— Тут мы с тобой тоже сходимся, хотя я не верю и в Нострадамуса. А
что думаешь о служителях культа?
— Я, Марго, всегда был убежденным материалистом. Надо думать, и ты
тоже?
— Угадал.
— Так вот, если даже Бог существует, он для нас — нечто
непознаваемое. И вдруг появляется группа людей, которые самовольно, неизвестно
на каком основании, объявляют себя посредниками между человеком и божеством.
Они откуда-то узнают, для чего именно Господь сотворил Вселенную и человека,
как будто он регулярно нашептывает им свои планы на ушко. Откуда-то
проведывают, как следует и как не следует молиться Всевышнему, словно он дал им
на сей счет какие-то указания. Откуда-то вытаскивают идею, будто заповеди
человеческого общежития дарованы нам Богом. А ведь абсолютно ясно, что они
возникли в процессе развития общества — просто потом выяснилось, что без
некоторых табу это общество не смогло бы функционировать, осталось стадом
приматов, расшибающих себе головы в погоне за жратвой. О том, что нехорошо и
убивать, и воровать, люди знали задолго до Ветхого Завета. Никто им не спускал
с неба никаких ЦУ — сами научились ладить друг с другом, жизнь заставила.
Но самое смешное — находится другая группа людей, которая
утверждает, что и замыслы у Всевышнего были иные, и поклоняться ему следует не
так. Третья группа жрецов дудит в свою дуду, с ней не согласны четвертая и
пятая... Получается, что Господь один, а учений о нем — множество. Нужно ли
лучшее доказательство, что все они ложные? Вот, например, математика — она и в
Африке математика, а дважды два и в Антарктиде не будет равняться пяти. Причем
любая наука базируется на прочном фундаменте и подчиняется строгой логике. В
религии логику искать бессмысленно, только и остается воскликнуть: “Верую, ибо
абсурдно!” Да и фундамента никакого нет — абсолютно все строится на догадках.
Захотелось одной жреческой касте, чтобы Бог был един — пожалуйста, он един.
Пожелала другая, чтобы был триедин, — извольте! Для меня это все равно что
гадать об облике жителей Альфы Центавра. Причем не имея ни малейших
доказательств, что там вообще есть жизнь. Короче говоря, все жрецы, как бы они
себя ни называли, пытаются разъяснить нам то, о чем сами не имеют понятия. И
никогда не будут иметь. В конце концов, на Альфу Центавра можно слетать. А где
искать Бога? В себе? Так это и доказывает, что пока не было людей, не было
никаких богов!
— Вот до каких высот мы с тобой поднялись! — удовлетворенно сказала
Марго. — Мне тоже не нравится, когда попирается логика. Только я не люблю
спорить. Если кто-то верит — значит так ему легче и уютнее в жизни. Разубеждать
его было бы слишком жестоко. Да он и не примет никаких доводов: пока жив —
будет верить в бессмертие души, когда умрет — уже не сможет убедиться в
обратном. А теперь давай спустимся с небес на землю. Нас ведь роднит и еще
кое-что. Мы оба не курим, не пьем крепких напитков. Так?
— Так.
— И еще: наверняка ты никогда не пробовал наркотиков.
— Боже упаси!
— То же могу сказать и о себе. Тебе не кажется странным, что у нас
так много общего?
— Ну почему же? Рано или поздно я должен был встретить такую
женщину. — Он хотел добавить: “Как Мастер — Маргариту”, но сдержался. Однако
провести Марго было не так-то просто.
— Ты снова проявляешь излишнюю самоуверенность. Сразу скажу: у меня
и в мыслях не было разгуливать с букетом мимоз, чтобы привлечь твое внимание.

Между прочим, ты любишь мимозы?
— Терпеть не могу. Вообще срезанные цветы вызывают у меня скорбные
чувства. Я люблю, когда они живые — в поле, на грядке, на клумбе...
— Я — тоже...
Он даже не удивился очередному родству душ.
Марго откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза, словно
отдаваясь во власть плавной мелодии “Пинк Флойд”. Сегодня ее наряд был вовсе не
эротичен: черные брюки и переливающаяся светло-фиолетовая кофточка. Но что
значит наряд? Марго вызывала желание, даже если бы ей пришла в голову блажь
надеть глухое “старушечье” платье или забрызганную робу маляра.
Вдруг Ворохов почувствовал, что теперь она не оттолкнет, не скажет
сухо и надменно: “Я же тебя предупреждала...”
Он встал со стула, подошел к Марго. Опустился рядом. Нежно обнял за
плечи и поцеловал.
Невероятно — она ему ответила! Совсем не так страстно, как он,
поддавшись минутной фантазии, представлял на вечеринке, а как бы спросонья,
разбуженная на рассвете губами возлюбленного. Но и этого было достаточно, чтобы
Ворохов потерял голову. Однако приступить к более решительным действиям Андрею
не удалось: Марго вздохнула, открыла глаза и освободилась от его объятий,
— Слушай, — сказала она так, как будто ничего не случилось, — ты не
прочь прогуляться?
— Прогуляться? Куда? Она ответила не сразу.
— Я посмотрела компакты. Ты любишь серьезную музыку, но не всю.
Только тех композиторов, которые, как ты бы выразился, разместились на
определенном историческом отрезке. Так?
— Да.
— А как насчет современной музыки? Самой современной, начала
двадцать первого века?
— Хм! — Ворохов встал и прошелся по комнате. — Честно говоря, я не
понимаю даже музыку второй половины двадцатого. Она кажется мне жесткой,
механической, напрочь лишенной мелодичности. Слушать ее для меня пытка. Может,
Шнитке и гений, не буду спорить. Но его сочинения меня мало трогают.
— Да? А я как раз хочу сводить тебя к одному современному
композитору. Думаю, тебе будет интересно.
— Тоже гений? И я, журналист, о нем ничего не знаю? Занятно. Как
его зовут?
— Леонид Сергеевич Гудков.
— Что?! — Ворохов остолбенел. — Тот самый господин в бабочке,
похожий на пианиста? Значит, я не ошибся — он и в самом деле имеет отношение к
музыке... Ладно, Марго, ты меня действительно заинтриговала. А он нас ждет?
— Я была у него сегодня, сказала, что постараюсь привести тебя. Он
ответил, что будет очень рад. Ты тогда собирайся, а я сейчас ему позвоню. Да и
машину надо вызвать.
Ворохов насупился.
— Значит, поедем с этим... твоим знакомым?
— Он что, все покоя тебе не дает? — улыбнулась Марго. — Нет, за
нами заедет водитель фирмы, на которую я работаю. Я его часто эксплуатирую,
хотя сама в офисе почти не появляюсь. Может быть, даже непозволительно часто...
Она подошла к телефону и стала набирать номер.

Глава 9.


КОМПОЗИЦИЯ НОМЕР СЕМЬ
В квартире Леонида Сергеевича царил хаос. “Сразу видно творческого
человека!” — с неожиданной симпатией к композитору подумал Ворохов. Сам он тоже
не был аккуратистом, и порой, заходя в его жилище, Валентина в ужасе
восклицала: “Слушай, ты не Андрей! Ты царь Авгий!”
— Приветствую! — сказал Гудков, пожимая Ворохову руку. — С
Маргаритой Николаевной уже виделись. Располагайтесь. Ах да! — спохватившись, он
проследил за взглядом Андрея и бросился убирать с кресел папки и разрозненные
нотные листы.
“Маргарита Николаевна! —- с удовлетворением отметил Ворохов. —
Значит, с Гудковым, несмотря на его гениальность, она на “вы”. А я удостоился
чести “тыкать” в первый же вечер. О-ля-ля!”
— Ну что ж! — Леонид Сергеевич заходил по комнате, сплетая и
расплетая тонкие нервные пальцы. — Мы с вами, Андрей Витальевич, люди серьезные
и занятые, поэтому не будем убивать время на пустопорожнюю болтовню о погоде,
цветочках и бабочках. Вы пришли послушать мою музыку? Отлично! Аппаратура у
меня в другой комнате — музыкальный центр и синтезатор. Неплохая штука —
воспроизводит все голоса симфонического оркестра, вплоть до арфы и челесты. Там
у меня еще больший бедлам, так что лучше сидите в зале — я вывел сюда колонки.
Тем более что играть я все равно не буду — это не то. Куда лучше послушать
студийную запись, верно? Сейчас я включу, а потом удалюсь и приготовлю вам
кофейку. Идет?
— Извините, — поинтересовался Ворохов, — а как вам удалось сделать
запись? Заключили контракт с какой-нибудь фирмой?
— Ну что вы! Кирилл Ильич помог. Незаменимый человек, знаете ли.

Подлинный меценат!
“Вот тебе на! — подумал Ворохов. — Судя по всему, “мечтатели” не
только книжки почитывают. Не удивлюсь, если завтра окажется, что они
покровительствуют еще и художникам, театральным актерам, танцовщикам, а может,
даже фокусникам или чечеточникам. Всем творческим личностям, одним словом. Аи
да Кирилл Ильич, аи да конструктор! Крутить такие дела и ни разу не засветиться
ни в газетах, ни на экране! Такой скромник? Нынешним богатеньким “благодетелям”
это не свойственно, они хотят, даже требуют, чтобы о их щедрости трубили во все
трубы!”
Гудков скрылся за дверью второй комнаты, по вскоре выскочил оттуда
и устремился на кухню.
В зале раздалась музыка. Впрочем, музыка ли? На фоне таинственных
шорохов почти ежесекундно слышался певучий звон, как будто под потолком, то и
дело сталкиваясь, невесомо парили тысячи крошечных хрустальных шариков. Затем
зазвучала скрипка. Вывела несколько чистых нот и смолкла, словно зарождающуюся
мелодию поглотила некая аморфная среда. Потом несколько раз пытались запеть
духовые, но и их голоса быстро захлебывались.
Ворохову захотелось встать и уйти... “Я так и думал... Авангард!
Как раз то, что вызывает у меня колики. Не понимаю я этих господ, честное
слово, не понимаю! Берут великолепные инструменты и вместо того, чтобы
заставить людей упиться волшебством, создают какофонию, в которую случайным
образом вплетают более или менее осмысленные музыкальные фразы. Потом смакуют
свои творения с кучкой других таких же фанатиков, а прочей аудитории
высокомерно говорят: “Что поделать, не до-росли-с!”
Кое-кто, правда, и самого Ворохова называл авангардистом, но он
всегда открещивался от такого определения. “Я обычный писатель, избравший
несколько необычную тему”, — как правило, говорил Андрей.
Ворохов взглянул на Марго и поразился: она слушала с величайшим
вниманием, как будто ожидала, что нудятина вот-вот кончится и зазвучит нечто
величественное, равное по меньшей мере бессмертной оде “К радости”. Андрей
пожал плечами. “Ладно, — подумал он, — наберемся терпения. Если Марго проявляет
интерес к этому бреду, значит, в нем все же определенно что-то есть”.
Вскоре он понял, что не ошибся. Музыка постепенно менялась, в ней
все чаще попадались куски, претендующие на какую-никакую мелодичность. Ворохову
представилось, как неведомый скульптор бродит среди бесформенных каменных глыб,
медленно, но верно превращая их в изваяния — еще грубые, примитивные, как
истуканы с острова Пасхи. Но со временем он набьет руку, его движения станут
точными, уверенными, и миру явятся новые шедевры.
Незаметно появился ритм — глухие медленные удары, как будто
далеко-далеко в мрачной пещере за семью дверями билось чье-то исполинское
сердце. Шорох струнных то усиливался, то затихал. Пару раз возникала
меланхоличная мелодия, и ее по очереди перепевали все деревянные духовые — от
флейты-пикколо до фагота. Задумчиво басили тубы, перекликались валторны,
громогласно заявляли о себе трубы и тромбоны.
И все же звуки, раздающиеся из колонок, никак не сливались в единое
музыкальное полотно. Одну тему сменяла другая, но без какой-либо внутренней
логики, и все это в целом наводило на мысль о лоскутном одеяле, причем клочки
ткани, разного цвета и фактуры, постоянно топорщились, грозя оторваться.
Держались они, похоже, только на честном слове и проходящей через все лоскуты
суровой нити ритма. Однако — странное дело! — сочинение Гудкова уже не вызывало
у Ворохова отрицательных эмоций. Была здесь, при кажущемся сумбуре, какая-то
изюминка, некая закономерность, которую Андрей подсознательно уже угадал, но
еще не мог выразить словами.
И вдруг он понял. Музыка, которую любил слушать Ворохов,
ассоциировалась у него с поступательным движением. Вперед и выше! Наиболее
показательными в этом смысле ему представлялись стремительно летящие
моцартовские аллегро. В произведении Леонида Сергеевича, как ни удивительно,
движение тоже было, но... по спирали! Да-да, именно так! Разнородные
музыкальные фрагменты сразу начинали “дружить”, стоило представить, что они
следуют друг за другом не по очереди, подобно костяшкам на счетах, а в более
сложном порядке.
У Ворохова захватило дух. Догадавшись, в чем фокус, он как-то
сразу, почти мгновенно, научил свой мозг расставлять возникающие из хаоса
мелодии по местам, кото

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.