Жанр: Научная фантастика
Избранные
... Существовало
только одно табу: фирма не переносила даже слабый запашок шпионажа. Аферисты
всех мастей были ее излюбленными клиентами, потому что купленные местные
чиновники закрывали глаза на проделки заезжих махинаторов. Но с российской
контрразведкой, хотя она давно уже не выдерживала сравнения с советской, шутить
было опасно. Впрочем, Джонни и не собирался корчить из себя Джеймса Бонда.
Хозяйка, наверное, досматривала уже десятый сон. Утром, увидев
опустевшую квартиру, она, конечно, удивится, но не настолько, чтобы
распространяться об этом. Жилец заплатил за месяц вперед и смотал удочки? Да на
таких людей молиться надо!
Он сложил вещи в объемистую сумку и вышел из дома. Гарри Кромптон
начал свою вторую жизнь.
Глава 5.
ТАЛАНТ И ПОКЛОННИКИ
Народ на улице Шнитке жил не бедный. Ворохов вспомнил об этом, лишь
увидев перед собой две шеренги красивых, как картинки, элитных домов. “Что-то
тут не так”, — подумал он. Конвертик, конечно, тоже был нестандартный, и все же
“мечтатели” почему-то представлялись Андрею этакими книжными червями,
предпочитающими духовную пищу мирским благам. Ладно, если бы здесь устраивало
свои посиделки какое-нибудь общество любителей персидских кошек или — последняя
мода! — южноамериканских удавов...
“Впрочем, — возразил он сам себе, — не стоит поддаваться живучим
стереотипам. К тому же, вероятнее всего, “мечтатели” и впрямь люди небольшого
достатка, просто их председателю повезло — наверное, работает в солидной фирме
со всеми вытекающими последствиями”.
“Навороченная” дверь (Ворохов уже видел такие: снаружи декоративный
пластик с изумительными дымчатыми разводами, внутри — лист натуральной брони)
предупредительно распахнулась перед самым его носом.
— Андрей Витальевич? Ждем, ждем! — Цветущего вида господин с
ухоженной бородкой отступил назад и, когда гость вошел, протянул руку: —
Позвольте представиться: Неведомский, Кирилл Ильич. Некоторым образом
председатель “Мечты”.
— Главный мечтатель? — улыбнулся Ворохов.
— Ну что вы! Мой пост — чистая формальность. Мы тут все равны. В
запале и мне такого могут наговорить... Снимайте ботиночки, курточку. Так-с...
А теперь — милости прошу!
Ведомый хозяином, Ворохов вошел в зал и обомлел. За столом,
накрытым, как на свадьбу, восседали люди, ничуть не похожие на всклокоченных
фанатиков, которые бродят по букинистическим магазинам в надежде отхватить по
дешевке раритетное издание Бунина. Мужчины в строгих костюмах (двое — с
“бабочками”), дамы — если и не в вечерних туалетах, то уж никак не в местном
или азиатском ширпотребе.
— И вы всегда так собираетесь? — сглотнув слюну, спросил Ворохов.
Ему бы, конечно, невероятно польстило, если бы хозяин ответил: “Нет, только
ради вас!” Но возможно ли?..
— Грешен, люблю угостить хороших людей, — обтекаемо ответил Кирилл
Ильич. — Да и что тут такого особенного? Ни омарчиков, ни икорочки... так, что
бог послал. Господа, вот и Андрей Витальевич! Прошу любить и жаловать.
“Мечтатели” вставали и представлялись. Ворохов запомнил только, что
одного господина в “бабочке”, пухленького и розовощекого, зовут Алексеем
Петровичем Стадником, а второго, худого и нервного, похожего на пианиста, —
Леонидом Сергеевичем Гудковым. От остальных поначалу остались лишь фамилии,
бессистемно всплывающие в мозгу: “Лучинский, Васильева, Юричев, Пичугина,
Березин, Ершов...”
— Садитесь, любезный Андрей Витальевич, вот сюда, — ворковал
хозяин. — Вот мы вам стульчик приготовили. А теперь прошу всех наполнить
бокалы!
Ворохов с удовлетворением отметил, что из напитков на столе было
только белое сухое вино. Как будто устроители банкета, зная, что званый гость
на дух не переносит ничего высокоградусного, расстарались специально для него!
Но в это было уже совсем невозможно поверить.
— Прошу внимания! — Кирилл Ильич поднялся с бокалом в руке. — Итак,
нас почтил своим присутствием Андрей Витальевич Ворохов. Удивительнее всего то,
что это имя до сих пор мало кому известно. Вот в такое время живем, господа.
Трижды прав был поэт, говоря: “Бездарности пробьются сами”. И пробились! Вы
только посмотрите, какой халтурой завалены книжные магазины. Критика, конечно,
не замечает этих опусов: стоит ли, так сказать, указывать горбатому на его
физический недостаток? А вот читатели, из которых за последнее время начисто
выбили хороший вкус, вновь, как в некрасовские времена, несут с рынка “милорда
глупого”. Именно сейчас легче всех проглядеть подлинный талант. Без поддержки
он осыплется, как пустоцвет, не дав плодов. Книг, разумеется. Итак, талантам
надо помогать. Именно для этого и было создано в свое время наше общество.
“Ого! — подумал Ворохов. — Кем вы себя мните? Вот уж подлинно —
“мечтатели”! Даже у настоящего воротилы замучаешься выпрашивать деньги на
издание одной-единственной книжки, а тут...”
— Все мы несказанно благодарны нашему Алексею Петровичу, —
продолжал хозяин. — Именно он обратил внимание на некое произведение,
путешествующее по Сети. Насколько я понимаю, Андрей Витальевич рассылал свой
текст по редакциям на дискетах. Его отвергали, но кто-то не удержался, сделал
копии, показал знакомым, те — своим знакомым, и пошло-поехало Короче говоря,
как Москва не могла не загореться после входа французов, так и повесть Андрея
Витальевича не могла не попасть во “всемирную паутину”. Мы стали периодически
копаться в Сети и были вознаграждены еще не раз. Но вот парадокс! Каемся, мы
лишь недавно узнали, что господин Ворохов — наш земляк!
“Странно, — подумал Андрей. — Неужели это было так трудно для
людей, которые утверждают, что их главная задача — разыскивать авторов, пишущих
“в стол”? Чем же они вообще занимались до этого? Кому помогли? А у меня ведь не
так мало знакомых литераторов или хотя бы считающих себя таковыми. Но никто об
этой “Мечте” и слыхом не слыхивал”.
— Произведения Андрея Витальевича переворачивают все наши
представления о жанрах беллетристики. — Тон оратора стал патетическим. — В
сущности, он уже много лет пишет одно-единственное произведение —
величественную сагу о Космосе. О Космосе с большой буквы, а вовсе не о том
околоземном пространстве, где снуют спутники и болтаются орбитальные станции.
Звезды, скопления, галактики, квазары, их рождение, огненное существование,
угасание, смерть — все это подано так, что ты, кажется, слышишь изливающуюся на
тебя мелодию. Подлинная музыка сфер! Нет, недаром одну из своих ранних повестей
он назвал “Струны мироздания”...
Ворохов испытывал двойственное чувство. Конечно, когда тебя
превозносят, это всегда приятно, утверждать обратное могут только лицемеры.
Однако чем дольше председатель разматывал нить красноречия, тем больше в его
словах было патоки. Выходило, что на заседание общества явился чуть ли не
гений.
“Никогда не доводилось выслушивать дифирамбы в свой адрес, —
подумал Андрей, — но сразу столько — явный перебор. Скорее бы он заканчивал, а
то слюной подавлюсь, глядя на эти деликатесы. Да и сами “мечтатели”, наверное,
через минуту-другую начнут откровенно зевать”.
Он оторвал взгляд от тарелок с закусками и с удивлением увидел, что
члены общества слушают Кирилла Ильича очень внимательно, чуть ли не с
благоговением. Некоторые время от времени поглядывали на самого Ворохова,
словно желая удостовериться, что этот необыкновенный человек собирается
запросто разделить с ними трапезу.
Наконец председатель, вспомнив, видимо, что соловья баснями не
кормят, несколько скомкал финал своего затянувшегося спича и произнес
долгожданное:
— Итак, выпьем за нашего уважаемого Андрея Витальевича!
“Мечтатели” потянулись через стол чокаться с Вороховым. По комнате
поплыл мелодичный звон бокалов.
Вино оказалось превосходным. Теперь, следуя заветам Винни-Пуха,
следовало немного подкрепиться, тем более что виновник торжества, хотя и не
рассчитывал на такой богатый стол, предусмотрительно явился в гости с пустым
желудком.
Для начала Ворохов отведал любопытную штучку, на которую давно
положил глаз. Это был тонкий, почти прозрачный ломтик красной рыбы, свернутый в
трубочку и наполненный салатом из свежих огурцов, картошки и яиц в майонезе.
Чтобы эта аппетитная конструкция не рассыпалась, ее перехватывал стебелек
какой-то пряной травки. Первый опыт на себе прошел удачно, и окрыленный Андрей
продолжил эксперименты. Один за другим его жертвами пали заколотый деревянной
шпилькой круглый многослойный бутерброд, небольшая пицца со шпротами и два
миниатюрных конических сооружения из зелени, обмазанной паштетом, причем
основаниями служили кружки лимонов.
Между тем настало время второго тоста. На этот раз слово взял
Стадник. Он тоже превозносил достоинства Ворохова, но в отличие от своего
предшественника все похвалы излил только на “Звездные острова”.
“Видно, больше ничего не читал, — подумал Андрей. — Вот так “давно
и с большим интересом следим за вашим творчеством”! Впрочем, я, кажется,
зазнался, впервые за столько лет повстречал людей, проявивших ко мне
мало-мальский интерес, и вот уже раздулся от чувства собственной значимости,
как мыльный пузырь!”
Действительно, с ним происходили быстрые метаморфозы. Слушая
Стадника, он уже не испытывал неловкость, когда тот посыпал его “Острова”
сахарной пудрой, не ерзал на стуле, не прятал взгляд среди блюд с угощениями.
После того как все осушили бокалы, жена Кирилла Ильича, худенькая
женщина лет сорока с гладко зачесанными волосами, расставила перед гостями
горшочки с мясом. Атмосфера в зале стала непринужденной, “мечтатели” начали
разговаривать друг с другом, о чем-то спорить. Наконец вино развязало язык и
Ворохову.
— Скажите, пожалуйста, — обратился он к соседу справа, — что вы
думаете о последних романах Родионова? По-моему, он сдал. “Вызвездился”
поначалу, вызвал шумиху, потом решил, что заслуг перед литературой у него и так
хватает, дальше себя подхлестывать незачем. И лег в дрейф. Я не прав?
Соседа, молчаливого брюнета с обширными залысинами, его вопрос,
казалось, застал врасплох.
— Родионов? — переспросил он, словно пытаясь вспомнить, кто это
такой. — Да, очень может быть.., Пожалуй, вы правы...
Тут бы Ворохову и отступиться, но его уже понесло.
— Его “Третий — лишний”, по-моему, — полное дерьмо. Банальнейшая
история, никого не возбуждающая, не эпатирующая. Гладенько, чистенько... и
мертво. А ведь это был король эпатажа! Даже те, кого от его творений с души
воротило, признавали: “Умеет, стервец этакий, характеры лепить! Плюешься, а
самому интересно: что там дальше герой отчебучит?” Теперь он уже не стервец.
Теперь он мэтр! Черт, какое нелепое слово... Вы согласны?
— Да-да, Андрей Витальевич, как же, — поспешно ответил брюнет, хотя
на его лице было ясно написано.
— Пардон, — пробормотал Ворохов, паконец-то врубившись, что беседы
не получится. “Странно все это, — подумал он. — Любитель литературы не может
ничего сказать о творчестве одного из самых известных современных прозаиков...
Ну что ж, бывает. Некоторые, например, благоговеют перед латиноамериканцами, а
наших и писателями-то не считают. Ладно, свет клином на нем не сошелся...”
Андрей повернулся к соседке справа, крупнотелой крашеной блондинке.
— Извините, — сказал он, — я до сих пор так ничего и не знаю о
вашем обществе. Литература — это такая необъятная страна... Не думаю, что на
своих заседаниях вы обсуждаете поэмы Гомера или, скажем, романы Дефо. Да и ваш
председатель дал понять, что вы следите в первую очередь за творчеством
современных авторов. Ведь так?
Женщина (теперь Ворохов вспомнил, что ее фамилия — Пичугина) широко
улыбнулась и кивнула.
— Так вот. Сам я... ну, не знаю... наверное, все же фантаст. По
крайней мере начинал как фантаст. В общем, с особым интересом посматриваю на
тех, кто сидит именно на этой литературной ветке. А вы?
Пичугина снова улыбнулась, но так и не проронила ни слова — видно,
демонстрируя свои зубки, напряженно думала, что же ответить. Наконец, когда
Ворохову уже казалось, что эта мадам так и будет весь вечер сидеть с
приклеенной улыбкой, она сказала:
— Да, вам, безусловно, ближе фантасты. Знаете что? Когда мы выйдем
из-за стола, подойдите к Кириллу Ильичу. Он милейший человек и, конечно же, все
расскажет о нашем обществе.
“Ловко выкрутилась!” — подумал Ворохов, уже почти уверенный, что
судьба действительно занесла его в странноватую компанию. Но следовало еще раз
в этом убедиться.
— Непременно так и сделаю, — пообещал он. — Однако вы так ничего и
не сказали о своем отношении к фантастике. Ну хорошо, допускаю, что
изобретатели миров вам не очень интересны. Кого же вы любите читать? Не сочтите
за назойливость, но я не так часто оказываюсь среди людей, ценящих настоящую
литературу. Если уж выпал такой шанс, было бы крайне расточительно
разговаривать о погоде или политике.
Пичугина вновь прикрыла свое замешательство милой улыбкой:
— Конечно, конечно. Но, знаете, я не считаю свое мнение очень уж
ценным для вас. Лучше все-таки вам поговорить с Кириллом Ильичом.
“Черт возьми! — обозлился Ворохов. — Что за клоунада? Один при
упоминании Родионова смотрит на меня, как баран на новые ворота, другая,
подозреваю, вообще не берет книг в руки. Хотя тщательно это скрывает. Не
кажется ли вам, сударь, что вас разыгрывают? Ладно, тогда и я покуражусь. Пойду
до конца, припру ее к стенке и послушаю, что она тогда споет”.
— Хорошо, — сказал он самым невинным тоном. — Но раз уж сегодняшний
вечер посвящен моей писанине, позвольте поинтересоваться, что думаете о ней
лично вы, а не Кирилл Ильич. Вы, конечно же, читали мои скромные опусы, иначе
председатель предложил бы мне встретиться с ним наедине, а не отвлекал
понапрасну столько людей. Только, умоляю, не бойтесь меня обидеть, режьте
правду-матку! А то совсем уж захвалили, даже неудобно.
Лицо Пичугиной пошло пятнами, но Ворохов, твердо решивший сорвать с
“мечтателей” маски, не ведал жалости. Он приготовился насладиться тем, как
дама, вконец утратив невозмутимость, начнет выдавливать из себя позорные
“э-э... вы знаете... как сказать... ну вообще-то...” Она вновь напялила на себя
улыбку, собираясь с мыслями, но тут неожиданно пришло спасение: дверной звонок
мелодично промурлыкал отрывок из Восьмой симфонии Бетховена — начальные такты
второй части.
— Ага! — Хозяин вскочил и устремился к двери. — Кажется, нашего
полку прибыло, и я даже знаю, кто это.
“Мечтатели” заметно оживились.
— Вот, я не ошибся! — раздался из прихожей голос председателя. —
Так-так, раздевайтесь... Ну-с, Андрей Витальевич, прошу любить и жаловать: один
из самых активных членов нашего общества!
Не питая никаких иллюзий по поводу активности новоприбывшего,
Ворохов все же оторвал взгляд от соседки... и тут же забыл о ее существовании.
МАРГО
Кирилл Ильич торжественно ввел под руку женщину лет двадцати пяти —
темную шатенку удивительной красоты. Густые волнистые волосы замерли на
обнаженных плечах, из-под них сбегали тоненькие бретельки, поддерживая
эротичное платье цвета морской волны с бесконечно длинными разрезами на бедрах
В меру свободное, оно, однако, подчеркивало наличие прекрасно развитого бюста.
Легкая ткань с предельной откровенностью обрисовывала тугие пуговки сосков —
они дразнили лакомок-мужчин, чуть ли не подмигивали им
Неожиданно Ворохов поймал себя на том, что разглядывает прелести
“активистки” непозволительно долго. Он вспыхнул и неловко поднялся из-за стола,
едва не уронив стул.
От женщины, конечно, не укрылось, куда был обращен взор выдающегося
писателя современности. Улыбнувшись самыми кончиками чувственных губ, она
подала ему руку.
— Маргарита Николаевна Дроздова! — провозгласил председатель.
Ворохов вздрогнул: имя и отчество были, как у героини бессмертного
булгаковского романа. Простое совпадение? А может, знак судьбы? Да нет же, что
за вздор! Это только в романах сногсшибательные красавицы вешаются на
неудачливых прозаиков. “Активный член общества”... Неужели это прелестное
создание всерьез интересуется литературой? Это уже казалось маловероятным, а
после общения с Пичугиной — тем более.
Он прикоснулся губами к ее тонким пальчикам с длинными накрашенными
ногтями (изумительный переход от нежно-сиреневого к пурпурному!) и неожиданно
для себя выдал:
— Так вы Маргарита Николаевна? Очень приятно. Я а — Мастер!
Глаза у нее были нежно-зеленые (“весенние” — почему-то сразу
подумалось Андрею), в их прозрачной глубине искрились смешинки.
— Вы не очень скромны. Впрочем, как и герой Михаила Афанасьевича.
Хотите, чтобы я сшила вам шапочку с буквой “М”?
Обычно Ворохов завязывал знакомство без особых проблем, но тут он
немного растерялся — было совершенно ясно, что банальная “лапша на уши” не
сработает. Не дожидаясь, когда он найдется с ответом, Маргарита Николаевна
походкой светской львицы обогнула стол и уселась почти напротив виновника
торжества (мужчины мгновенно освободили ей место и передвинули приборы).
Трапеза продолжалась. Ворохов тут же заставил себя забыть о
постигшем его конфузе, но дама была слишком хороша, чтобы сдаться так сразу.
Чертовски хороша! Он все чаще поглядывал на Маргариту Николаевну. Она даже ела
с удивительным изяществом. Изредка перебрасывалась парой фраз с соседями, но
так ни разу и не взглянула на своего визави, словно утратила к нему всякий
интерес.
“Есть ли у меня хоть шанс? — подумал Андрей. — Вообще-то я здесь,
по-видимому, самый молодой, да и особо привлекательным никого из “мечтателей”
не назовешь. Но разве это о чем-нибудь говорит? Уж наверное, такая женщина не
страдает от одиночества...”
И вдруг он поймал устремленный на него взгляд председателя.
Поразительно: Кирилл Ильич просто сиял! Ему, похоже, доставляло несказанное
удовольствие наблюдать, как его гость пожирает глазами одного из самых активных
членов общества “Мечта”. Вероятно, такое же умиление бывает написано на лице
папаши, искусно сведшего единственного и горячо любимого сына с достойной
кандидаткой в невестки. Ворохов ничего не понимал. Но, во всяком случае, хозяин
явно был на его стороне, и это несколько приободрило Андрея.
Следующую речь произнес Гудков. Был он на самом деле пианистом или
нет, Ворохов так и не понял. И все же первое впечатление его не совсем
обмануло. Если председатель только упомянул о музыке, звучащей в произведениях
Ворохова, то Леонид Сергеевич сделал на этом особый упор, даже привел
конкретные примеры. Чувствовалось, что он в этом деле совсем не дилетант:
Андрей сам изумился верности его наблюдений! Однако мысли Ворохова были слишком
заняты новой знакомой. Поэтому, терпеливо выслушав рассуждения человека в
“бабочке” и дождавшись заветных слов “Так давайте выпьем...”, он поднялся и
перебил оратора:
— Нет-нет, только не за меня! Сколько же можно? Думаю, что самое
время выпить за наших прекрасных дам!
Расчет оказался верным: Маргарита Николаевна наконец-то вскинула
длинные загнутые ресницы, и, заглянув в ее глаза, Андрей вспомнил, что зеленый
— это еще и цвет надежды.
— За дам пьют стоя! — добавил он, хотя мужчины уже поднимались.
Выпили.
“Кажется, мои ставки растут, — подумал Ворохов, ковыряясь в
горшочке. — Тьфу-тьфу, только бы не сглазить! Вот если бы еще танцы
организовать...”
Словно подслушав его мысли, хозяин поднялся и подошел к стоящему в
углу музыкальному центру с незатейливой надписью “SONY”.
— А что, господа, — сказал Кирилл Ильич, — не пора ли нам размять
кости? Засиделись, право слово, засиделись. Ну-ка, не перевелись еще кавалеры
на Руси?
Из колонок послышался мерный шум прибоя. В него последовательно
вплетались то щемящее пение скрипки, то гитарный перебор, то простенькая, но
трогательная мелодия, выводимая синтезатором. Затем откуда-то издалека донесся
легко узнаваемый голос Люсинды By. Он постепенно приближался, как будто певица
стояла на палубе стремительно мчащегося к берегу корабля, и наконец
торжественно зазвенел, высоко взмыл над волнами, как гордая сильная птица, а
откуда-то снизу ему вторил хор разбуженных чаек.
Едва поняв, что будет “медляк”, Ворохов ощутил, как по его
позвоночнику пробежала теплая волна. Он подался вперед и вопрошающе заглянул в
мерцающие напротив зеленые глаза. Маргарита Николаевна улыбнулась загадочно,
безотносительно к Андрею, как будто вспомнив о чем-то своем, затем слегка
наклонила голову. Этого было достаточно, чтобы он пробкой вылетел из-за стола,
тут же попав в перекрестье взглядов удивленных его прытью “мечтателей”.
Они медленно раскачивались под музыку, овевающую их, словно свежий
морской бриз. Рядом кружились еще несколько пар.
— Знаете, Маргарита Николаевна, — сказал Ворохов, — я, наверное,
неисправим. Красивая женщина, приятная музыка — разглагольствуй себе о весне,
цветочках и бабочках! Но нет — даже тут подмывает потолковать о литературе. Как
вы думаете, это серьезная патология?
— Достаточно серьезная, но не смертельная. Что же именно вас
интересует?
— Видите ли... Я, конечно, не избалован вниманием, так что
бесконечно благодарен Кириллу Ильичу за приглашение. Но почему-то думал, что
раз уж я — главное “блюдо” на этом вечере, то все “мечтатели” предварительно
попробуют меня “на зуб”. А уж встретившись с автором, пусть раздраконивают, как
хотят — лишь бы шла живая дискуссия. Люблю их, честное слово! Правда, заочно:
до сих пор приходилось препираться с глазу на глаз лишь с каким-нибудь
редактором. Так вот, я был несколько удивлен, что обошлось без полемики.
Трое ваших единомышленников отделались дифирамбами — это проще
всего, не правда ли? Остальные, похоже, меня и вовсе не читали. Осмелюсь
спросить: а вы, Маргарита Николаевна?
— Понятно: вам глубоко запали в душу слова о том, что я — один из
самых активных членов общества. Да, я читала ваши произведения. По крайней мере
те, что мне любезно предоставил Кирилл Ильич.
— Ну и... как?
— Успокойтесь: дифирамбов я вам петь не собираюсь. Ведь вы, если
только не кривите душой, убежденный их противник?
— Да как вам сказать... Может, немножко и кривлю.,
— Ну, не важно. В любом случае я не намерена вам льстить. Так вот,
Андрей Витальевич, до булгаковского Мастера вам очень далеко. И дело тут вовсе
не в искусстве владения словом — вы неплохой стилист. Но ваши произведения
почти никто читать не будет — говорили это издатели? Вот видите... Людям
интересно читать о людях. Рукописи не горят только в том случае, когда они
раскрывают тайники человеческой души. Даже конвульсии целой Вселенной ничто по
сравнению со смертными муками распятого на кресте Иешуа Га-Ноцри.
— Значит, вы советуете мне бросить мою никчемную писанину? —
спросил уязвленный Ворохов. — Переключиться на сюжеты, более близкие читателю?
— Очень сложный вопрос... Вы даже не представляете себе, как мне
трудно на него ответить. Видите ли, “переключившись”, вы сразу попадете в
разряд, так сказать, нормальных авторов, в основную обойму. Сейчас же ваше
творчество уникально. Так не пишет никто! Что самое интересное — это вовсе не
авангард, не попытка эпатировать массы. Авангардистам-то как раз порой везет,
из нищих безумцев они становятся кумирами и обзаводятся солидным счетом в
банке. Нет, я бы не советовала вам бросать это направление. “Неповторимый
Андрей Ворохов” — согласитесь, это звучит лучше, чем “Ворохов из обоймы”. В
общем, выбирайте сами — или книги на полках, какая-никакая известность, деньги
наконец, или сознание того, что это ваш путь, только ваш, и пройти его надо до
конца, не изменяя себе. К тому же могут когда-нибудь подвернуться спонсоры, или
же вы сумеете издаться за свой счет. А читатели, которых ваши сочинения
приведут в восторг, наверняка найдутся. Правда, их всегда будут единицы...
Ворохов ответил не сразу.
— Благодарю, вы очень откровенны. И умны. Впрочем, в последнем я
убедился сразу же, как только имел честь с вами познакомиться.
...Поділитися у соцмережах