Жанр: Научная фантастика
Ночь всех мертвецов
... какие навыки потребуются,
чтобы удержать их
в единой сущности - человекомашине. Чего я не могу представить, так это удара о
залитую лунным
светом, омываемую волнами скалу.
Когда раздается голос, то кажется, будто сам Дайцы прервал мои мысли.
- Раненый и искалеченный, так? - В ночи мистер Паук подошел совсем неслышно
на своих
членистых конечностях. - Некоторые места больше способствуют этому, чем другие.
Водопады.
Озера. Поляны. Некоторые сады. Разумеется, всякого рода возвышенности. Такие
пейзажи способны
подтолкнуть к самоубийству людей, которым в обычных обстоятельствах это и в
голову не придет.
Часто думаешь об этом, сынок? Тут нечего стыдиться. Я - часто. Каждый день.
Каждый день, сынок.
Посмотри на меня, сынок. Посмотри, кого ты видишь? Мужественного человека,
сражающегося с
ужасающей беспомощностью? Героя? Святого? Я скажу тебе, кого вижу я. Я вижу
пародию.
Марионетку. Бессильное, бесплодное создание, живущее только из-за безжалостности
современной
медицины. Человека, который уже мертв. Уже мертв. Каждый раз, когда я смотрю в
зеркало, сынок, я
вижу там смерть. Смерть в бутылочке, смерть на конце петли, смерть под колесами
скорого поезда,
смерть у подножия скалы. Я смотрю и смотрю, и смерть отвечает мне своим
взглядом, и я понимаю, что
существует нечто еще более нелепое, безобразное, отвратительное, бесплодное и
бессильное, чем я. Это
смерть. Подобные крошечные открытия позволяют жить дальше. И мы живем, сынок.
- Вы более мужественный человек, чем утверждаете, отец.
- Или самый большой трус из тех, кого тебе доведется когда-либо встретить.
- Трус - это тот, отец, который отказывается делать добро из опасения, что
это может
причинить ему боль. Человек, который боится делать добро, страшась, что оно
может породить зло.
- Все дело в том, имеет ли такой человек власть творить добро, сынок, или
его делает
бессильным чувство вины.
- У этого человека есть власть творить добро настолько могучая, что она
превосходит само ваше
понятие о власти.
Господин Паук поднимает голову, будто улавливая запах души.
- А потому вредоносная. Причина, по которой он отправился в это
паломничество, - это
надежда избежать большого зла, скрытого в его прошлом.
- Бегство, сынок, может оказаться неверным выбором, - говорит мистер Паук.
- Все было бы
прекрасно и внушало надежду, если бы жизнь сводилась к противостоянию Добра и
Зла, Порядка и
Хаоса, Света и Тьмы. Но реальность - это не детская сказка с хорошим концом.
Если бы Путь был
легок, в чем же заслуга того, кто по нему пошел? Учение Дайцы говорит, что Путь
не проходит через
бегство и даже через поражение. Ответ на злые действия - не отказ от действий, а
правильные
действия.
- Я боялся, что вы это скажете.
- Я тоже, - улыбнулся мистер Паук.
- Христиане говорят, что вся духовная жизнь сводится к тому, что один нищий
показывает
другому нищему, где найти хлеб, - говорю я. Мистер Паук кивает.
- Дайцы в этом месте написал стихотворение, - говорит он и добавляет, что
не обладает даром
чтеца, однако слова и сами по себе звучат очень убедильно.
Мурото:
Пусть каждый день
Воет ветер и стонут волны,
Они не заглушают Голоса Будды.
- Будды Медицинской Беспощадности? - спросил я.
- Или Будды Цыплячьих Решений? - улыбается он. - Я двадцать шесть раз
поднимался на
Спейс Маунт, сынок, но в другой инкарнации. - Шесть ног аккуратно уносят его по
скалистой тропе к
темной геометрической громаде храма. - Спокойной ночи, малыш, - оборачивается
он.
Я стою еще минуту наедине с волнами и ветром, а затем следую за ним.
- Мас! - Мне не хочется будить его от такого чистого и спокойного сна, но
если я помедлю, моя
решимость может растаять. За спиной у меня высоко стоит луна. Серебряный свет
окрасил обои. Я
чувствую себя персонажем из стихотворения. - Мас!
- Этан?
- Излечение. Смех. Слезы. Экстаз. Страх. Боль. И забвение. Вчера в
Черепашьей бухте я не
сказал про забвение. Я боялся.
- Боялся чего?
- Того, что ты можешь меня попросить.
- Заставить меня забыть...
Субтропическую бабочку обмануло изображение луны на сёдзи.
- Забвение будет полным, как будто она никогда не существовала. Ты хочешь,
чтобы она
навсегда ушла из твоей жизни?
- Этан, она и так ушла из моей жизни навсегда. Я не хочу забывать. Я просто
хочу, чтобы не
было так. больно. Ты можешь так сделать?
- Нет такого фрактора, чтобы забрал боль, но оставил память. У меня есть
такой, который может
заставить тебя снова это пережить, как будто ты сейчас лично там присутствуешь.
Что ты станешь
делать с возможностью снова все пережить, это уж твое дело.
- Этан... - Он стискивает мою руку. Его пальцы очень изящны, артистичны.
- Я буду следовать за тобой сколько смогу. У меня есть фрактор, который
следит, чтобы события
не выходили из-под твоего контроля.
- Этан, я не могу продолжать так жить.
- Тогда закрывай глаза, - командую я. - Не смотри на меня, пока я тебе не
скажу.
Батарейки в ящике с демонами почти разрядились. Пара капель сиропа
возвращает их к жизни.
Нужные мне фракторы относятся к низшему порядку. Малые демоны, я так свыкся с
ними, что,
наверное, стал к ним невосприимчив. Ля Серениссима и Мнеме. На сосновом столике
лежит
лакированный веер. Я раскрываю его, снимаю защитные полоски с липучек на
фракторах и помещаю
Ля Серениссима на картинку с дерущимися сороками в ветвях горной сосны. Мнеме -
в центр, где
группа улыбающихся пилигримов спускается по извилистой тропинке с горы и
поднимается на
следующую. Я становлюсь на колени перед Масахико. Развернутый веер лежит передо
мной. Ля
Серениссима сверху.
- Теперь смотри!
Он медленно, тихо вздыхает.
- Что это?
- Маркус назвал его Ля Серениссима, - отвечаю я. - Аватара мира,
спокойствия,
безмятежности и тишины. Он стимулирует мозг, и тот производит эндорфины,
природные опиаты.
Мас медленно кивает. Его зрачки так сильно расширены, что мне кажется, я в
каждом вижу
отражение полной луны.
Я переворачиваю веер у себя на коленях.
- Мас, - говорю я. - Вспомни вечер, когда она умерла.
Тени мечутся по его лицу, тени изнутри. Бабочка зашуршала на бумажной
стене, я оглянулся, а
когда опять взглянул на Маса, все следы фрактора безмятежности уже стерты.
Только ужас,
беспомощность, гнев. Фрактор памяти ведет его, и он снова стоит на той аллее,
уличные фонари
отражаются в полированных крыльях Дайхацу 4x4.
- Скажи мне, Мас.
- Я стою и кричу! Я ничего не могу сделать, только кричать. Но что толку
кричать? Почему я
ничего не делаю? Почему ты сидишь там с таким дурацким, дурацким, дурацким
выражением лица?
Он кричит не на меня, меня он даже не видит, только улицу и ночь и ее.
- Неужели ты не понимаешь, это бессмысленно, бессмысленно, тебя убьют, и
все.
- Возвращайся туда, - приказываю я. - Назад! Как ты оказался тогда на той
улице и в то
время?
Мгновение Ля Серениссима.
- Это башо, я забыл. Сегодня вечером плей-офф финала сумо. Полиция уже
оцепила стадион.
Кругом знаки объезда. Машины тянутся на несколько кварталов. Не дави на сигнал.
Давай, давай!
Двигай! Видишь же, не выходит, все равно не быстрее. Пробка сама рассосется. Мы
успеем. Ты всегда
так нетерпелива за рулем!
- Тебе нечего себя винить, - наконец говорю я. - Вполне естественно, что ты
на нее сердился.
Она же не была совершенством, никто не совершенен. Смерть не сделала ее
совершенной. Смерть
никого из нас не делает совершенным. Мертвые тоже могут быть глупыми. Мертвые
могут быть
нетерпимыми и нетерпеливыми. На них можно сердиться. Их можно ненавидеть.
Мас дрожит, но я не переворачиваю веер обратной стороной. Пока не
переворачиваю.
- Возвращайся туда, - говорю я. Он возвращается.
- Слушай, я помню путь в объезд: не то чтобы он короче, даже длиннее, но
все равно там будет
быстрее. Уж я-то знаю, я здесь вырос. Что угодно, лишь бы она попала на эту
вечеринку, хотя по радио
уже предупреждали, что в том районе неспокойно. Силы безопасности пытаются
захватить какую-то
шайку акира. Мне и в голову не могло прийти, что они попробуют прорваться.
Так, настроить память на успокоение. Гармонии и ритмы фрактора касаются
периферии моего
зрения, создавая почти географическую ясность.
- Даже если ты настоял на объезде, даже если ты слышал предупреждение по
радио и подумал,
что там может оказаться опасно, все равно тебе не за что себя винить, - говорю
я. Уже во второй раз.
- Кто-то ведь виноват. - Ты?
- Ну а кто же еще, Этан?
- Она. Она тоже слышала эту передачу по радио. Она решила поехать в объезд.
Сам подумай,
Мас. Куда это она так хотела попасть? Почему ей так не терпелось?
Теперь Мнеме. Лицо Маса застывает, скованное виной.
- Зачем тебе ехать на эту вечеринку? Зачем ты заставила меня согласиться
поехать с тобой? Все
будет то же самое, как всегда, те же люди будут произносить обычные вежливые
фразы. Никому и в
голову не придет сказать, что он думает на самом деле обо мне, о моей работе.
Давай плюнем, пойдем в
кино, сходим куда-нибудь поужинать, сходим в магазин. "Там будут важные шишки, -
говоришь ты.
- Боссы из разных компаний, онк все время охотятся за головами. Для того эти
вечеринки и
устраиваются. Охота за головами". Ну, конечно, там будут пиарщики из
американских филиалов Sony с
полными карманами контрактов, ты лопнешь, но не пропустишь такую возможность. Ты
всю жизнь
мечтала об этой мифической золотой Калифорнии. Что ж, может быть, у меня нет
амбиций, и я доволен
тем, что я есть, и тем, что делаю. Ты всегда злишься, когда я не делаю того, что
ты хочешь. Что ж, на
этот раз ты, как обычно, не позволишь моей чувствительности, застенчивости и
закрытости помешать
тебе сделать по-своему. На этот раз нет.
- А без тебя она бы поехала?
- Ты стучишь каблучками вечерних туфель, меряя шагами наш холл, он такой
крошечный - как
раз три твоих шага: стук, стук, стук - поворот, и снова: стук, стук, стук -
поворот...
- Поехала бы она без тебя?
- Да! - закричал он. - Да. Ты бы уехала. Я попросил тебя подождать пять
минут, пока я
соберусь. Да!
- Она бы поехала на вечеринку, отправилась бы в объезд, пренебрегла бы
предупреждениями по
радио, налетела бы на акира... без тебя?
- Да, - говорит он. - Да!
- Ты невиновен, - выношу я вердикт. - Ты невиновен. - Я подношу правую руку
к лицу
Маса. Без перчатки. Без телесного напыления. Голую. Выпрямляю пальцы. - Поверь
мне!
На ладони моей правой руки вытатуировано изображение Малкхута, фрактора
Сефират, которому
повинуется любой с первого взгляда.
- Поверь мне. - Зрачки Маса расширяются по мере того, как квазифракторные
осколки образа
скользят вверх по его оптическим нервам, по изгибам и складкам визуального
отдела коры головного
мозга мимо логического, рационального, сознательного начала в темное первичное
ядро спинного
мозга, где три с половиной миллиона лет назад в чисто животном существе впервые
сверкнула искра
разумного восприятия.
- Поверь мне! - То, что я повторил трижды - истинно. Истинно без всяких
сомнений, несмотря
на боль, вину, страх или на любые аргументы, которые будут это отрицать.
В тот раз в Маракеше мы с Лукой пошли ближе к вечеру на площадь Душ
посмотреть на человека,
который проталкивал туда-сюда сквозь язык тонкую металлическую шпагу и при этом
танцевал,
щелкал пальцами и громко прославлял Бога. Каждое из этих "поверь мне" похоже на
тонкую прочную
шпагу, которую протаскивают сквозь мои губы, язык и распластанные ладони.
Ночью поднимается восточный ветер, он поднимает огромные волны, которые
сотрясают
Двадцать четвертый храм до самого основания. Чудесный попутный ветер для
пилигримоввелосипедистов,
он подгоняет нас в спину вдоль старой береговой линии всю дорогу
между Двадцать
пятым и Двадцать шестым. Наши паломнические мантии хлопают, как боевые знамена
акира. Море под
нами покрыто длинными пенистыми гребнями. Сосны по краям тропинки раскачиваются
и машут
ветвями. Как будто едешь внутри гравюры Хирошиге.
Через километр после Двадцать пятого храма мы видим, как господин Паук со
стуком перебирает
своими членистыми конечностями. В утреннем свете ярко блестят логотипы компанийспонсоров.
Посох взлетает при каждом шаге. Колокольчик непрерывно звенит. Он тепло нас
приветствует. Он
отправился в путь еще на рассвете. Оглядев наши велосипеды и их причудливую
раскраску, он
замечает, что до конца дня они успеют оставить пешего хенро далеко позади. Я не
могу рассказать ему,
что теперь между мною и Масом существует тайное единение, такое же глубокое и
темное, как наше
единение по вопросу о саморазрушении, которого я достиг с ним самим на вершине
утеса, потому что
поверил в высказанную им истину, что ответом на неправильное действие является
не бездействиеразрушение,
а правильное действие. Мы меняемся полосками. Сувенир из
интельпластика с именем
Маса вызывает улыбку, но что делать, вот они - мы: первые и последние пилигримы,
встретившиеся в
летний шторм. Мы крутим педали дальше, он машет нам посохом. Догио Нинин.
Дождь размыл тропу, превратив ее в две узкие предательские колеи.
Торможение швыряет мой
велосипед поперек дороги. Сырая щебенка трещит под шинами. Удивленный Мас
останавливается,
рукой в перчатке сдвигает очки.
- Подожди меня в Двадцать шестом, - кричу я сквозь рев ветра. - Надо коечто
сделать. Со
мной все нормально. Не беспокойся. Езжай, езжай. Ну, давай!
Оставшись наедине с ветром и вздыбившимся океаном, я отдаю приказ одному из
своих
бумажных демонов черного ящика. Звонкая мантра колокольчика слышна раньше, чем
появляется его
хозяин. Наконец господин Паук оказывается на вершине подъема.
- Сеттаи, господин Паук. - Я протягиваю ему свернутую полоску бумаги.
- Позволено ли скромному пилигриму спросить, что это? - произносит господин
Паук, со
свистом гидролас-тических стоек устраиваясь на отдых.
- Могущественный талисман, дающий здоровье, жизненную силу и благословение
всем, кто
медитирует над ним.
Он смеется, раскачивая держащую его колыбель.
- Это и правда должен быть очень сильный талисман, - говорит он, но
принимает листок.
- Когда он вам станет не нужен, передайте его другому, - советую я ему,
хотя к тому времени
закольцованная временем бумага уже распадется. - А до тех пор никому ее не
показывайте.
- Вы можете представить себе день, когда я не буду нуждаться в здоровье,
жизненной силе и
благословении?
Правая нога на педали, готовая надавить. Порывы ветра забираются под шляпу
хенро, почти
срывая ее. Я не мог предложить ему надежду на выздоровление в ее обнаженном
виде, он не посмел бы
принять ничего, что в случае провала могло бы его уничтожить. Но каждый раз,
когда господин Паук
станет созерцать Тиферет, демон здоровья тайком проскользнет мимо его надежд и
страхов туда, где
израненные, искалеченные нервные волокна снова начнут расти, где мертвые синапсы
задергаются и
оживут, кости окрепнут, мускулы отвердеют и начнут сгибаться, ноги пойдут.
- Я могу представить этот день, - уверенно отвечаю я. На верхушке следующей
возвышенности
я оглядываюсь, чтобы еще раз увидеть маленькую решительную фигурку - пылинку в
этом
безбрежном пейзаже. Увидеть, как господин Паук продолжает свой путь сквозь
летнюю бурю. Я
смотрю и смотрю, жду и жду, но его все нет.
Мы. Двое. Пилигримы. Товарищи в Пути.
По тому, что он договорился встретиться с ней в викторианском баре, который
просто ненавидел:
майолика, начищенное воском дерево, затянутая патиной бронза, по тому, что,
когда она приехала, он
сидел один в отдельной кабинке и пил бренди, которое тоже ненавидел, она
догадалась, что произошло.
Она решила, пусть все это выльется под собственной тяжестью: темные, холодные
подземные воды,
мчащиеся по мрачным извилинам и рубцам ложных путей.
- Когда мне было восемь лет, умерла моя бабушка, - начал он, крутя ножку
бокала между
большим и средним пальцами. - Она оставила мне пару маленьких статуэток, которые
всегда стояли у
нее на туалетном столике: мальчишка-пастушок и девочка с кроликом. Сейчас они у
меня на книжной
полке. Ты смеялась над ними. Дешевка, сувенир, какие покупаешь, выбравшись на
денек к морю.
Настоящий китч. Но они пережили мою бабушку, эти две китайские статуэтки. И
могут пережить меня.
Жизнь Этана Ринга канет в пустоту, исчезнет и будет забыта, а босоногая девочка
будет по-прежнему
ласкать своего кролика, а мальчишка - посвистывать, засунув руки в карманы. Это
понимание
проникло в меня, как кусок льда в сердце, как громадная темная стена на краю
жизни, такая высокая,
что не переберешься, и такая длинная, что не обойдешь, омрачающая любую живую
мысль и дело; и
каждый день, каждую минуту каждого дня, каждое мгновение становящееся все ближе,
выше и шире.
Три месяца я не мог ничего делать, никуда ходить, никого видеть без мысли о
смертной тени,
распростертой над всем миром.
- Теперь в наших руках бессмертие, - проговорила Лука, думая, что подает
утешение.
- В наших руках призраки и память, для тех, кто может за них заплатить.
В викторианский бар ввалилась толпа мужчин в костюмах с диджитфонами и
биопроцессорами
Olivetti\ICL модели Марк 88 во внутренних карманах. Они нарочито громко,
каркающе
переговаривались, как свойственно людям в костюмах. С диджитфонами. И с
Olivetti\ICL модели Марк
88.
- Маркус умер сегодня утром. В восемнадцать минут двенадцатого.
- Черт подери... Этан.
- В одиннадцать двенадцать он вышел из комы. В одиннадцать тринадцать у
него начались
конвульсии. В одиннадцать восемнадцать все было кончено. Еще через двадцать три
минуты объявили,
что у него наступила клиническая смерть, и его печень, почки и поджелудочную
забрали для
трансплантации. Сердце и роговицы не тронули. Сказали, что от них практически
ничего не осталось. Я
был с ним, когда он очнулся. Какое-то мгновение он был самим собой, Маркусом,
просыпающимся от
кошмара. Тут он как будто что-то вспомнил, что-то увидел, кошмар, который выдул
из его черепа все
нейроны.
- Боже, Этан... фракторы...
Кружа пальцем по влажным следам от стаканов на исписанном столе, Этан Ринг
кивнул.
- Когда я его нашел, то кое-что успел увидеть. Такое впечатление, что ктото
треснул меня
кирпичом по затылку. Я потом еще несколько дней не мог ни ходить, ни как следует
видеть. Бог знает
сколько времени он сам на это смотрел. Лука, я забрал диск. Не мог допустить,
чтобы его нашли.
- Избавься от него, Этан! Брось его в реку, засунь в мусорный контейнер,
сожги. Избавься от
него! То, что я повторю тебе трижды, истинно. Это смерть, Этан. - Она взяла
ладонями его лицо,
потом вдруг стукнула по щеке. Мужики в костюмах оглянулись, издавая животное
фырканье.
- Прости...
- Не извиняйся. - Она снова его ударила. - Сделай это, иначе ты меня больше
не увидишь.
Этану показалось, что она никогда еще не была такой прекрасной, как к концу
этого второго
удара.
Два дня диск таился в университетской папке на раскладном столе в его
крошечной кухне. К
вечеру второго дня, примерно в час начала "мыльных опер" по телевизору, она ему
позвонила:
- Ты уже сделал?..
- Пока нет, Лука. Я все еще думаю... Она повесила трубку.
Еще два дня диск лежал на его университетской папке на раскладном столике в
крошечной кухне.
И он все время вползал на периферию его поля зрения. Когда в сериале "Коронейшнстрит"
началась
реклама, она снова ему позвонила:
- Ну, что, сделал?
- Я собираюсь, завтра... Обещаю тебе... Она повесила трубку.
Следующие два дня диск торчал в рюкзаке с парой туристских ботинок и
засунутыми в них
носками, а Этан в это время пребывал в непрерывных сомнениях. В один из таких
моментов, на пороге
Великого Выбора, она опять позвонила:
- Ну?
- Лука, это не так просто...
- Это просто, как "да" и "нет", Этан.
- Лука... Пип-пип-пип...
- Лука!
Он взял рюкзак и отправился на автобус, на поезд, на биотакси, к дверям
Девятнадцатого Дома, к
своим ком-биматерям.
- Это Лука, - сказала королева сандвичей, недавно потерявшая франшизу.
- Наверняка она от него забеременела, - вмешалась бывшая дилерша фьючеров,
предвкушая,
что в сообществе появятся новые малыши.
- У него проблемы с копами, - высказала свое мнение ювелирша.
- Дело в наркотиках, - заявила телеком-дизайнер европейских
сельскохозяйственных журналов.
- Сейчас никого за наркотики не преследуют, - возразил Никки Ринг.
- Ну, так что? - спросили все хором.
- Со мной все нормально, - отозвался Этан Ринг. Услышав такую фразу, любая
мать сразу
поймет, если это ложь. - Мне нужно время кое-что обдумать.
Время вышло в четыре часа двадцать три минуты утра в темном конце пляжа,
куда не доставал
свет прожекторов и свечение вновь отстроенного эллинга. Бредя с рюкзаком за
плечами, Этан встретил
человека, трусившего в странном костюме из эластомера.
- Доброе утро, - сказал Этан. Человек в странном спортивном костюме
бросился наутек. Он
положил диск Маркуса у самого уреза воды, где волны намыли грязноватые разводы
пены, кучки
обломков полистирола и водорослей, полил его растворителем и оторвал спичку от
книжечки с
эмблемой сомнительного греческого ресторана. Небо прочертил метеор.
- Черт подери!
Он зашвырнул спички вместе со всеми воспоминаниями о сувлаки и
сальмонеллезе вслед
меркнувшему метеору. Рюкзак тяжело оттягивал ему плечо, а он шагал по мягкому
песку к
ближайшему городу рассказать Луке Ка-сиприадин, что он сделал.
Неделей позже Лука подала заявление о переводе в Школу изящных искусств
города Парижа и
съехала из квартиры над Этаном Рингом, не оставив нового адреса.
За десять лет запах растворителя выветрился из ящика с демонами. Подобным
же образом
потускнели убеждения и догмы тех лет. Анализируя прошлое с точки зрения
гейзенбергианскои
перспективы моих тридцати лет, я понимаю, что тот Этан Ринг, который брел по
темному пляжу под
весенним звездопадом, безусловно, имел какую-то важную причину, не позволившую
ему уничтожить
Сефирот-диск. Но теперь я ее не помню.
Я обнаруживаю заляпанного Дорожного Волка, принадлежащего моему другу, у
стены
общественной телеком-ка-бины в Двадцать шестом храме. Стучу по пластику, чтобы
он знал, что я
прибыл. В тот же миг он прекращает разговор и вешает трубку. По-английски... Я
слышал, что он
говорил по-английски. Замечаю, что на инструкции для пользователя накорябан
номер, безобразные
каракули выдают почерк моего актера кабуки. Код Йаватахамы.
- Кому звонил? - спрашиваю я. Лживо невинная интонация.
- Другу. Не виделись несколько лет, - отвечает он. Лживая прямота. И мы,
два лжеца,
направляемся в храм молиться о благодати из рук Кобо Дайцы. Вооруженные и
защищенные
бронежилетами полицейские, которые проверяют документы перед Синто-симулятором,
провожают нас
долгими, тяжелыми взглядами, пока мы идем сквозь толпу и поднимаемся по пологим
ступеням в зал
Буду. На их куртках и шлемах все тот же орел с молниями эмблемы "Тоса
Секьюрити
Корпорейшн".
Они явились за ним, когда джаз-банда в перестроенной церкви, где по
четвергам проходили
дискотеки, как раз исполняла заключительную композицию. Потеряв Луку, Этан Ринг
превратился в
завсегдатая курсовых вечеринок, окунувшись в них с отчаянием человека, который
видит, как вокруг
него смыкается ловушка собственной его ограниченности.
- Почему она не хочет вернуться ко мне? - откровенничал он с Кирсти-Ли,
курсовой шлюхой,
которая обнимала его за талию своими затянутыми в розовую лайкру бедрами, а
нежным язычком
исследовала ухо лишь потому, что где-нибудь когда-нибудь его, может быть,
придется использовать
для Деловых Целей.
Они вломились одновременно в обе двери и пожарный выход. Что там такое? Что
случилось? Что?
Что? Стулья, столы, бутылки - все покатилось. Группа вырывает штепселя из
розеток и устремляется
за кулисы. Лука! Но при чем здесь Лука... Это хряк-полицейский распинает его на
стене с постерами
легендарных групп из блистательных 1970-х, раздвигает ему ноги, шарит в
карманах. "Что за?.." Рука
выныривает кое с чем, зажатым между пальцами, кое с чем, выглядящим как
пластиковый пакетик
Ziploc, с кое-чем, выглядящим в точности как мра-морно-красные таблетки в форме
крылатых головок
херувимов.
- Ну и что это такое, парень?
- Это вы сами туда их засунули, - оторопело и недоверчиво бормочет Этан. -
Это вы, суки!
- Придержите язык, сэр, - говорит хряк-полицейский и прыскает в лицо Этану
галлюциногенным аэрозолем. Столы... стулья... бутылки... однокурсники... ребята
из оркестра... все
плывет... И Кирсти-Ли как распахнутые крылья ангелов...
Туалет. Это задача номер один. В полу имеется металлическая щель.
Граффити. Это задача номер два. Тут все исписано на языке, где сплошные
удвоенные гласные.
Что-то германское?
Еда. Это задача номер три. Еда оказалась изысканной. Была даже бутылка
пива, которого никогда
не осилил бы студенческий бюджет.
- О господи! Я в Бельгии, - прохрипел он, и его вырвало в металлическую
щель в полу. Когда
исчезли последние следы галлюциногена, они явились и отвели его в камеру с
резиновым полом к
женщине в красных очках и с множеством колец на пальцах, которые она постоянно
вертела и крутила.
По тому, как она подняла голову в его сторону, когда он садился в удобное
кресло, Этан понял, что она
слепая.
- Гент - приехали, дружок, - проговорила она в свободной разговорной манере
на том
английском, в котором слышится намек, что это не родной язык говорящего.
- Гент, - повторил Этан Ринг. - И что в Генте?
- Секретариат по безопасности Европейского сообщества.
- Не слишком ли это круто для облавы на наркоманов?
Слепая женщина улыбнулась и вынула из ящика стола компьютерный диск мегаплотности.
От
него слабо, но отчетливо пахло растворителем.
- Дерьмо! - В голове, словно элементарные частицы, заметались мысли. - Вы
вломились в
мою квартиру! В мой дом...
- Он попал под нашу юрисдикцию, когда полиция восстановила данные с
жесткого диска, с
которым работал ваш друг перед... э... несчастным случаем? Полицейский эксперт
уже вышел из палаты
интенсивной терапии, но сможет ли он когда-нибудь полностью восстановить свои
двигательные
функции - вопрос сомнительный.
Ночной кошмар. Некто продал ему что-то в мужском туалете, и сейчас он
проснется на полу в
своем или чужом доме
...Закладка в соц.сетях
