Жанр: Научная фантастика
Ночь всех мертвецов
...оносфере, а я не в состоянии расшифровать
ее тайный
смысл.
Наши молитвы в Зале Дайцы Девятнадцатого храма сухи и безжизненны. Из-за
ошибки
компьютера (читай: ошибки секретаря) нашу комнату в отеле отдали парочке
дизайнеров по интерьеру,
которые прибыли из Осаки на недельный праздник Синто. Сейчас как раз время
годовой разгрузки.
Народу - пропасть. Если бы извинениями можно было укрыться, мы спали бы в тепле
и безопасности,
но, к сожалению, это не так, а потому мы находим приют в отеле для водителей
грузовых фур с узкими,
словно гробы, секциями для сна в трущобной части города. Табличка за спиной у
портье гласит:
"Впишите свое имя в регистрационную книгу".
- Что в имени... - шучу я, но девица за стойкой явно не обладает
литературным багажом и не
улавливает аллюзию, а Мас все еще хранит молчание. Я весьма неохотно оставляю
ящик с демоном в
шкафчике общей раздевалки, но другие постояльцы в синих клетчатых кимоно и таби
вежливо
отворачиваются, а после акира я наверняка уловил бы любой нездоровый интерес.
Моя каморка на
третьем этаже: стены обиты, есть кондиционер, встроенный видиофон, радио,
телевизор, мини-бар,
кнопка для вызова служителя. (Я тут же набрасываюсь на шоколад, а
умиротворившись, перехожу к
виски.) В общем, эта коробка напоминает теплую материнскую утробу, хотя,
очевидно, ее оборудовали,
не имея в виду людей моего роста. Помню, один сукин сын гвардеец показывал мне
камеру в
лондонском Тауэре; ее называли "маленькая радость": она была слишком короткой,
слишком низкой и
слишком узкой, так что пленник не мог ни лечь, ни встать прямо. Пытка. Я
пробегаюсь по телеканалам:
спорт, спорт, ток-шоу, спорт, MTV, реклама, реклама, старый английский
комедийный сериал, не
смешной и пятнадцать лет назад, когда я смотрел его в первый раз. Дандзуро
Девятнадцатого нигде нет.
Я отыскиваю порно, но это бессюжетное, неумелое трепыхание округлых ломтей
лоснящейся плоти под
то, что в Японии, видимо, считают негритянским блюзом, нагоняет тоску и выглядит
абсолютно
неэротично.
Я всплываю из глубины путаных, окрашенных зовом инстинктов, сновидений -
заснул, не
выключив телевизор, - просыпаюсь, не понимая, что меня разбудило. Громадные соты
спальных
секций трясутся от грохота проходящих грузовиков, бульканья водопроводных труб,
шороха
кондиционеров. Крик - скорее вопль, голос, молящий кого-то не трогать ее,
"пожалуйста, не надо ее
трогать, не надо ее трогать!". Из-за тонкой пластиковой стены звучит голос Маса.
Цепляясь за сетчатые мостки, я стучу в дверь ячейки, пока он не открывает.
- Я слышал, что ты кричишь, что-нибудь случилось?
Ничего не случилось, все в порядке, все чудесно, но я вижу, что его лицо
застыло неподвижной
маской, каменной маской, лицо человека, который был моим другом всю мою взрослую
жизнь.
Преданный, смущенный, напуганный, я возвращаюсь в свой темный гроб в далекой
чужой стране и ищу
бледного забвения в воспоминаниях.
Лука принимала их. Позже, когда она увидела их истинные лица, она хотела бы
от них отказаться,
но ее слова, размышления уже пустили корни. Десять частей на тысячу в той моче,
которая наполняла
бассейн Девятнадцатого Дома, послужили околоплодными водами произошедшего там
зачатия.
- Иисус, Иосиф и Пресвятая Дева! Настоящий бассейн! - вскричала Лука, как
только появилась
там с Масахико, Маркусом и Беккой в ответ на предложение Этана Ринга
воспользоваться щедрым
летним солнцем. Именно там она потом и проводила значительную часть своего
времени, рассекая
бассейн грациозными взмахами: туда-сюда, туда-сюда. Прозрачная сверкающая вода
накрывала ее
спину, хохолок из волос скользил по выбритой голове, загорелым плечам.
- Спорим, ты ни за что не подумаешь, что я была без ума от Эстер Вильяме!
Ну почему не
бывает сообществ для мужчин! Почему мой отец в него не попал! Я - отказной
ребенок: сочувствие и
жалость, сочувствие и жалость.
На третий день, когда столбик термометра добрался до девяноста восьми, все
они решили
последовать примеру Луки и вернуться к доисторическому подводному образу жизни.
Они стояли по
грудь в воде в узком - глубоком - конце бассейна, окружив плавающее корыто с
колотым льдом,
утыканным бутылками импортного пива. Погрузившись в прохладную воду, они вели
разговор о
надеждах, стремлениях, страхах, искусстве, новых идеях.
- Есть идея! - воскликнула Лука. Бутылки легко открывались о выложенный
плитками край
бассейна, а крышки медленно таяли в зеленоватой воде и укладывались невероятными
созвездиями на
темнеющем дне. - Дарю, можете ее скушать. В каждом произведении искусства
содержится суть,
визуальный элемент, который проникает сквозь шлюзы сознания и оказывает прямой
психологический
- или даже физиологический - эффект. Нечто, предшествующее осознанию, анализу,
интерпретации,
чувственному восприятию. Нечто, прямиком бьющее в глубинную, рептильную часть
мозга и там
взрывающееся. Как, скажем, некоторые сочетания цвета и формы, которые создают
мощнейшее
впечатление - даже чувство - страха и при этом не содержат ни единого образа,
идентифицируемого
как ужасный.
- Нечто вроде эмоциональной реакции? - отозвалась Бекка, покачиваясь на
спине с бутылкой
пива между грудями.
- Значительно сильнее, первичнее, примитивнее. Это доэмоциональная реакция,
практически -
химическая.
- Конечно, я всего-навсего дизайнер, но разве не ясно, что цель любого
абстрактного искусства
- стимулировать именно такой тип реакции? - вмешался Маркус.
- Чудно, но такой эффект возникает только от абстрактного искусства... -
Это уже сказал
Масахико, прижимая ко лбу бутылку пива, только что извлеченную из ванны. -
Экстаз. В
репрезентативном искусстве или дизайне сила самого образа затмевает этот...
досознательный эффект.
Этан молча рассматривал флаги, полощущиеся на мачтах изящных белых
крейсеров далеко в
море, потом все-таки произнес:
- Не обязательно. Вовсе нет. Читал как-то в одной книжке... - Насмешливое
хмыканье. Этан
продолжает: - Говорю, я один раз читал книжку о типах шрифтов. Того самого
дизайнера, очень
известного, где-то в конце восьмидесятых - начале девяностых. Невил Броуди, что
ли. Невил Броуди?
- Пожимают плечами. - Вы просто варвары. Ну, хорошо. Я кое-что запомнил оттуда.
Он там говорит,
что тип шрифта может действовать "авторитарно", командовать. В то время я,
конечно, подумал, что за
дерьмо, как может вид букв на листке бумаги передавать приказ? Но он прав, ты
говоришь сейчас то же
самое. Настоящий сортир.
- Только попробуй повторить, Этан Ринг, и ты пойдешь на корм собакам.
- Значит, гарнитура, которой напечатано сообщение, может каким-то образом
передавать
подсознательный мета-текст? - спрашивает Масахико.
- Ну, я бы не стал это так называть, но... да.
- Ты имеешь в виду, будто, напечатав политический памфлет темным тяжелым
сансерифом, ты
заставишь читателя лучше его воспринимать, чем если бы он был набран курсивом
или другим легким
шрифтом? - предположила Бекка.
- Наоборот, - оживленно возразила Лука. - Можно напечатать Коран
отвратительными
литерами, придуманными в 1970-х, их лепили из женских лиц в стиле Art Nouveau.
Вот вам и акт
графического ниспровержения устоев.
- Возвращаясь к первоначальной идее Луки... - снова вмешался Этан Ринг, -
существует ли...
возможно ли сконструировать максимально авторитарный шрифт? Со встроенной в него
подсознательной идеей такой мощности, что читающий станет повиноваться, что бы
там ни оказалось
написано.
- Слышать - значит повиноваться, - отозвался Маркус.
- Видеть - значит повиноваться, - поправила его Лука. - Ну-ка, заткнитесь,
парни. Этан дело
говорит. - А Этан в это время водил в воздухе пальцем, дирижируя невидимым хором
муз, покусывая
нижнюю губу и разглядывая нижний правый- угол небес, как делал всегда, когда в
нем бурлила
творческая энергия.
- Существуют ли практически целые семейства таких явлений? Вне нас, внутри,
да где угодно...
Чистые, отфильтрованные формы того, о чем мы говорим... Визуальные... - он
поискал слово, -
сущности, недоступные восприятию сознания... Они проскакивают мимо форпостов
нашей способности
рационального осмысления и различения явлений и провоцируют непосредственную
физическую
реакцию. Радость, гнев, религиозный экстаз, ощущение просветления... А возможно,
и абсолютно новые
состояния психики.
- Буддистские мандалы, по идее, должны открывать разум состоянию нирваны, -
вставил
Масахико. - Возможно, мандалы, абстрактное искусство, гарнитуры различных стилей
- в
разбавленном виде все они содержат то, о чем говорит Эт. Истинные визуальные
сущности еще только
предстоит увидеть, синтезировать, выявить.
- "Потерянные акры", - вспомнила Бекка. - Старое стихотворение, кажется,
Роберта Грейвза.
Вы что, в школе совсем ничему не учились?
- В основном играть в карты, - откликнулся Маркус, - и ездить на велосипеде
без рук.
- Оно и видно. "Потерянные акры" про то, как из-за ошибок в картографии
исчезают маленькие
участки пейзажа. Я точно не помню как, но кусочки полей, дорог, живых изгородей,
рощ сворачиваются
и никогда не появляются на картах. На карте поселок А располагается рядом с
городом В, а в жизни
между ними помещается целая география.
- Скрытая реальность. На мой вкус, это немного отдает черной магией, -
заметил Маркус.
- Как если бы эти сущности были потерянными землями разума... Высшее
сознание их типа
пропускает, не может зафиксировать и обработать. Они прячутся в норах,
сворачивая вокруг себя
визуальную "карту", сводят края щели, и картинка совпадает. Как слепое пятно в
глазу, - продолжила
свою мысль Бекка.
- Возможно, они все существуют в слепом пятне, - предположил Масахико. -
Возможно,
слепое пятно как раз и есть то самое место, часть глаза, которая регистрирует
визуальные сущности, не
замечаемые разумом.
- Вроде того, как живой мир включает в себя сложные хаотические формы:
фрактальные
частицы, множества Мандельброта, - которые так сложно определить, - добавил
Этан.
- Может, сознание - это всего лишь фильтрующий механизм, чтобы мы могли
вести
повседневное существование и не слепнуть от непрерывного сияния Божественной
славы... -
проговорила Лука.
- Ну-ка, ну-ка, потише, ребята! - влез в ее рассуждения Маркус. - Жуткие
вещи вы говорите,
что-то я начинаю пугаться.
В ту ночь сгорел эллинг. Весь Девятнадцатый Дом и все их соседи по поселку
высыпали на берег,
пялились на пламя, передавая друг другу коктейли и бинокли.
- Натуральный чертов Апокалипсис, наверное, самый мощный пожар со времен
гибели
Испанской Армады, а я не знаю, куда задевалась моя камера! - в отчаянии кричала
Лука. Кто-то
вывозил котел с барбекю. На дороге выше Девятнадцатого Дома машины выстроились
бесконечной
вереницей.
- Так насчет нашей беседы сегодня днем, - тихонько говорил Этану Маркус. -
Мне кажется, я
знаю, как это можно сделать. Система распознавания отсеивает образы,
устанавливает зоны, где
содержатся эти подсознательные стимулирующие сущности, настраивает их на
изоляцию обычных
явлений, а программа обработки зрительного образа усиливает и расширяет их
амплитуду. -
Откровения Маркуса Этан слушал вполуха: по кругу передавали подносы с хот-догами
и гамбургерами.
Никки Ринг вынес усилитель. Теперь языки пламени поднимались в жаркое летнее
небо на тридцатьсорок
метров. Вот толпа зрителей дружно ахнула: газовый цилиндр со свистом
взлетел в небо и, как
ракета, унесся к звездам. Даже фейерверк в честь коронации выглядел менее
впечатляюще.
- Полагают, что виноваты террористы, - сообщил Масахико, принимая подобие
водочного
коктейля от одной из комбисестер Этана. - Исламисты. Сионисты. Нищие из
"третьего мира". Баски.
Ирландцы.
На террасу вышла Бекка с камерой-палмкордером, которую она нашла под
ворохом грязного
белья Луки. Лука быстро чмокнула ее в щеку, с ликующим воплем перескочила через
заборчик и
побежала по пляжу в сторону полыхающих языков огня, прижимая к лицу
видоискатель.
- Да, Этан Ринг, ты просто счастливый придурок! - проговорил Масахико, и в
первый раз Этан
Ринг принял, осознал, понял и оценил то, что существует между ним и Лукой. В тот
момент ему
хотелось просто стоять и смотреть, как она мечется в отсветах пламени, снимая
горящую яхту
стоимостью тринадцать миллионов экю, но в ухо ему по-прежнему зудел настойчивый
шепот Маркуса.
- Подумай над этим, Эт. Только представь, сколько можно получить за
графический образ,
который творит все то же самое, что и наркотик, но только без побочных эффектов,
без проблемы
привыкания, без смерти от передозировки. Представь, сколько могут заплатить за
шрифт, который
заставляет повиноваться, что бы ни было написано в тексте.
- Маркус, это шутка, просто шутка, и все.
- Множество серьезных вещей сначала выглядели шуткой.
Это было прекрасно. Это было, как... Это было, как... Как...
- Тут ничего нет, - сказал Этан Ринг. Нечто выскользнуло из его поля
зрения, как стеклянный
угорь. - Я ничего не вижу.
Новый семестр в сумрачном городе. Те же лица, те же места, но повзрослевшие
на год. Октябрь за
окнами компьютерного кабинета. Масахико отложил ежевечернюю серию "Кибердевушек
Киндзури".
Служитель, заглянув к ним в последний раз, произнес ритуальное распоряжение
тушить свет (но
больше ничего) и оставил комнату с гудящими мониторами троим пионерам и штукой,
которую
обнаружил Маркус.
- Ты и не можешь ничего увидеть, - заметила Лука Касиприадин.
- Лука права, - отозвался Маркус Кранич. - Мы же обсуждали эффект слепого
пятна. Но она
там, уж поверь. Если увеличить изображение в десять раз...
Видимая глазами пустота раскрылась, как цветок лотоса, и поглотила их.
Бездна и чудо! Красота и ужас! Безгрешность и Страшный Суд. Там было все и
ничто. Пустота и
свет. Уничтожение и творение. Альфа и омега. Первичная Воля. Великое Я. Там была
любовь и истина,
и справедливость и святость, и мощь и все, все, все: все книги, все стихи, все
мантры, все суры, все
когда-либо сотворенное. Все духовные опыты, все танцы дервишей, все восторженные
взлеты души. И
еще больше. Много-много больше.
Там был лик Бога. Комната содрогнулась и наполнилась звуками рвущегося
ветра. Казалось,
языки пламени пляшут на руках и лицах троицы наблюдателей, их губы в экстазе
шепчут слова языков,
никогда не слышанных человеческим ухом.
Прошло какое-то время, подобное предвкушению вечности, и раздался голос
Луки:
- Мое лицо вы не увидите, ибо ни одни человек не может узреть его и выжить.
- Казалось, что
ее голос доносится сквозь глухой белый рев, будто крылья ангелов хлопают перед
престолом
Всевышнего.
- Но мы видим, видим, черт подери, и живы! Каждое слово Маркуса как
булыжник
рациональности, летящий вверх по асимптотической плоскости экстаза.
- Я забрался в базу данных Национальной галереи по религиозному искусству и
иконам и
установил параметры программы так, чтобы она подавала мне сигнал каждый раз,
когда натыкается на
что-либо, соответствующее моему определению духовного, экзотерического,
иррационального. Вы
представить себе не можете, сколько Мадонн и Младенцев мне пришлось
пересмотреть, пока удалось
составить репрезентативную выборку. Машина три дня сличала и соотносила
собранный материал, еще
пятнадцать часов машинного времени потребовалось, чтобы увеличить изображение.
- И в конце концов получилось нечто, стимулирующее способность человека к
религиозному
экстазу, - закончил Этан. Слова скользили и ускользали в светоносный голос Бога.
- Значит, ты попал в самую точку. Все эти иконы, все мандалы, и
санскритские мантры, и
просветленные кельтские письмена - они просто отражения, блики, намеки, поиски.
Истинная слава
здесь.
И тут преображение кончилось. Ореол славы померк. Лицо Бога отвернулось.
Осталось лишь
болезненное воспоминание, пронзительное чувство Утерянного Рая. Лука убрала
пальцы с
выключателя.
- Нам не положено смотреть на такие вещи. Бог недаром скрывает свое лицо.
Человеческое
естество не может выдержать слишком много божественного.
- Слишком страшная тайна? Людям не положено знать? - В голосе Маркуса
явственно звучит
презрение. - Старый трюк. Это только начало. Если нашелся один путь, должны быть
и еще. И я
собираюсь их отыскать.
Лука покачала головой.
- Уничтожь это, Маркус. Сотри. Избавься от него. Это опасно. Оно сожжет
тебя. Разрушит, я
точно знаю.
Сингон и Искусство ухода за велосипедом в горных условиях. Я поднимаюсь еще
до рассвета.
Хорошее время, новое утро, свежее новорожденное утро, самое лучшее время. Все
предметы видятся
ясно и четко. Чистый, холодный, бодрящий воздух. Небо цвета выцветших джинсов, к
зениту тон
углубляется до яркого, еще не стиранного индиго. Луна уже час как зашла. Я,
скрючившись, сижу на
обочине рядом с плотным монолитом приткнувшихся к обочине грузовиков. Усталые
водители еще
спят в узеньких гробах-ячейках нашего отеля. Я работаю терпеливо и настойчиво.
Когда безопасность
зависит от усердия, ремонт не делают в спешке. В возне с велосипедом есть своя
ценность. Не меньшая,
чем в самой езде. Возникает состояние, когда я и ты перестают существовать,
объект и субъект
исчезают, ты сам и велосипед становитесь одной вещью, одним понятием, единением.
Получается
истинный киборг: человек-машина.
Как я и думал, гнезда штифтов разболтались, я подтянул их отверткой из
своего набора
инструментов, пшикнул на них пару раз масляным аэрозолем, который я держу в
сумке на поясе. К
этому времени солнце всходит над черепицей Девятнадцатого храма.
Моего плеча коснулась чья-то рука.
Мас. С велосипедом. Сумки готовы. Все увязано.
- Вот регулирую систему скоростей, - говорю я. - Переключатель вчера что-то
барахлил. -
Он кивает, натягивает очки под купол своей паломнической шляпы, и мы пускаемся в
путь, скользя
вниз по улочкам просыпающегося города. На магазинах взлетают стальные жалюзи,
дети спешат в
школу, размахивая разноцветными рюкзачками. Фургоны поставщиков урчат на
разукрашенных в честь
синтоистского праздника улицах, кругом флаги, знамена, фонарики. Во мне тоже
появляется чувство
празднества, возникает почти школьное ощущение каникул и свободы, но с
собственными целями и
задачами, в то время как весь остальной мир ворочает привычные жернова
повседневности: работа -
еда - телевизор - сон - работа - еда - телевизор - сон.
Этот участок тропы хенро, от Девятнадцатого до Двадцатого храмов, очень
тесно связан с
эпизодами жития Дайцы. В долине недалеко от Двадцатого находится самая
сокровенная святыня храма
- глубокая пещера у начала узкого каньона, где святой медитировал. Но туда -
может быть, в
следующее паломничество. В Двадцать первом храме, на вершине горы Тайриу, нам
придется оставить
велосипеды и дальше взбираться пешком: здесь Дайцы провел в молитвах целый
месяц, пытаясь
взывать к охраняющему его духу - Кокуцо. Теперь здесь нет ни одного служителя.
Никто не
совершает ежедневных восхождений, но электронные гиды из автомата, получив с
дисконтных карт
наши иены, подробно смакуют эзотерические подробности ритуальной молитвы Дайцы:
миллион раз
исполняют мантры Света, на белом чистом листе рисуют луну, а на луне - образ
Кокуцо, а на лике
Кокуцо - корону, а на короне - сорок Будд, а на ладони каждого Будды -
раскрывшийся цветок
лотоса, а в каждом цветке - жемчужину, испускающую золотые лучи...
- И так без конца - ad infinitum, - заметил я.
Но Кобо Дайцы достиг просветления не на вершине, а в приморской пещере на
восточной
оконечности полуострова Мурото. Именно к мысу Мурото, к морю, мы направляемся
сквозь шорох
бамбуковых рощ, для меня этот звук всегда был наполнен глубоким духовным
смыслом. Голос Будды
долин. Из-за холмов, где, словно жемчужина в лотосе, прячется Двадцать второй
храм, я уже чую дух
океана. И как всегда, он наполняет меня своим божественным недовольством. Море -
воплощение
перемен. Мас не сказал мне ни слова, но я чувствую, что его духовный прилив
отступает. Теперь наше
молчание - это молчание двух друзей, которым не требуются слова, чтобы выразить
свою близость.
Мы миновали барьер.
Тропа хенро между Двадцать вторым и Двадцать третьим храмами
заасфальтирована, и сейчас по
ней с бешеной скоростью несутся чудовищные колесницы Джаггернаута - современные
автомобили.
На наших картах указан альтернативный путь вдоль береговой линии: прекрасный
велосипедный
серпантин среди пологих, укрытых лесом холмов с одной стороны и безмятежным
Тихим океаном - с
другой. Нирвана между горами и морем. Мы пересекаем гористое плато, и перед нами
открывается
извилистая полоса белого песчаного пляжа. В конце него - город Хияса и
многоцветная пирамида -
пагода Двадцать третьего храма.
Я кричу Масу. Он тоже мечтает чуть-чуть отдохнуть в таком прекрасном месте.
Вода страшно
холодная, почти физический шок. Теплый воздух утверждает, что сейчас конец мая,
а вода говорит -
начало марта. Я с воплями бросаюсь в волны, хлопаю по воде и барахтаюсь, чтобы
удовлетворить свои
давние амбиции поплавать во всех океанах Земли, потом пулей выскакиваю на берег,
стряхивая с волос
длинные сверкающие брызги. Мас ждет под длинной ветвью древней сосны, похожей на
вытянутую в
мольбе руку. Легкими взмахами кисти он делает какой-то набросок. Черепахи.
Я рад, что он снова рисует.
- Каждую весну, примерно в это время, они приплывают откладывать яйца, -
говорит он. -
Каждую весну, уже миллионы лет, какая-то сила возвращает их на этот пляж, чтобы
при полной луне
они могли отложить здесь яйца. Они приходили сюда задолго до нашего появления, и
после того, как
мы исчезнем, все мы, все наши планы и надежды, они все равно будут возвращаться.
Лично в меня это
вселяет большую уверенность.
Он вздыхает и подписывает рисунок в своем альбоме для эскизов, называет его
"Черепаший пляж.
Двадцать третий храм. Луна в третьей четверти. Наму Дайцы Хеньо Конго".
Помолчав, Мас снова начинает говорить:
- Я помню, год назад мы с тобой кое о чем говорили. В то лето мы всей
компанией приехали к
тебе, мы говорили о графических сущностях, которые вызывают прямую физическую
реакцию. Тип
шрифта, несущий подсознательные образы такой силы, что читатель не в состоянии
сопротивляться
передаваемому приказу.
- Я помню этот разговор.
- У вас ведь получилось, правда?
Мои кулаки в перчатках инстинктивно сжались. Усилием воли я с трудом их
разжал.
- Расскажи мне, Этан.
- Да, мы сделали это. Да.
- Дочка Морикава...
- Лечение - это одно из проявлений. А еще смех, слезы. Экстаз. Страх. Боль.
И много чего еще.
Мы назвали их по именам ангелов - серафимами, но они нас обманули.
Мас рассмеялся. Горьким театральным смехом. Смехом кабуки:
- И все это время я и представить себе не мог, что путешествую в компании
самого Дандзуро
Девятнадцатого.
- Я ведь не супергерой, Мас. Нет никаких супергероев, никаких Джеймсов
Бондов. Жизнь - не
представление анима.
- А те акира, - слово вызывает у него рвотный рефлекс, - ты ведь мог... ну,
я не знаю, напугать
их, что ли, ослепить. - Неожиданно в голосе Маса взрывается сдерживаемый гнев. -
Выжить их сучьи
мозги!
- Мне это не понадобилось. Ты же слышал, они сказали, что актер кабуки -
всегда друг
настоящим акира. Они считали тебя Богом.
- Плевать я хотел на этих фанатов кабуки! Я не просил, чтобы меня принимали
за божество, не
просил, чтобы мне поклонялись, считали меня героем, рассказывали, как Дандзуро
защищает все, что
для них свято, потому что все их ценности, и сами они тоже, вызывают у меня
тошноту. Тошноту, злобу
и страх! - Он снова молчит, напряженный, сжавшийся, замкнутый, молчит так долго,
что я думаю, он
больше ничего не скажет. Но это только пауза. Время, пока еще более глубокая
боль просочится сквозь
песчаные фильтры души.
- Мы собирались пожениться. Она была PR-менеджером у моих токийских
агентов. Я встретил
ее на ленче для актеров кабуки во "Фри Квинсленде". Я любил ее. Вот так. -
Пальцы сжимаются в
кулак, как захлопнувшийся капкан. - Такое, видишь ли, случается. - (Я тоже это
знаю.) - И чаще,
чем мы думаем. - (Друг мой Масахико, я тоже это знаю.)
Далеко в океане гигантские миллионотонные сухогрузы с рудой тяжело пыхтят,
пытаясь избежать
встречи с тропическим штормом. Еще дальше расплывчатое темное пятно. Это горит
прибрежная
аркология, пачкая горизонт маслянистым дымом. А на пляже, ближе к городу, двое
ребятишек
швыряют в воду палки - играют с собакой.
- Через три дня мы уже были неразлучны. Такой вот она была, делала что
хотела. У нее был кот с
обрезанным хвостом, мике - какая-то страшно редкая порода, слепой на один глаз.
Всегда сидел на
подоконнике и смотрел на улицу. Иногда замахивался лапкой на прохожих внизу.
Думал, что это какието
насекомые. У него не было пространственного зрения. Такие вот дела. Я много
работал по ночам -
дурная привычка еще из арт-колледжа, ну, ты помнишь, когда приходилось воровать
компьютерное
время, чтобы работать в "Кибердевочках Киндзури". Тогда и начинался актер
кабуки. У Дандзуро была
роль без слов. Она приносила мне бесчисленные чашки кофе. Только она умела
готовить настоящий
кофе. Она его сыпала меркой. Забавно, важное забывается, ее лицо, тело, в памяти
остаются только
мелочи: кот, кофе. Она часто играла в волейбол на крыше, знаешь, в таких
обтягивающих шортах, какие
сейчас носят девчонки, в наколенниках и налокотниках. Наколенники, налокотники,
шорты - они как
будто плавают в пустоте, ее саму я уже не вижу. Странно, правда? Мне так
нравилось смотреть, как она
бегает, прыгает, кричит, абсолютно отдается игре. Она была прекрасна. И я любил
ее. А они ее убили.
Пара древних-древних стариков бредет с палками вдоль береговой линии,
ковыряется в мусоре,
выброшенных волнами щепках, надеясь найти сокровища, приплывшие из мифической
Калифорнии.
Самолет в небе выполняет медленный разворот, начиная снижение к мегаполису
Токийской бухты.
- Эта дурацкая машина. Один из первых экземпляров новой модели "Дайацу", с
четырьмя
ведущими колесами. Тогда еще только начинали выпускать биодвигатели, и иметь
такую было очень
престижно, настоящий символ социального статуса. Она временами вела себя очень
глупо, такие вещи,
как статус, имели для нее значение. Тщеславие - этого у нее н
...Закладка в соц.сетях
