Жанр: Научная фантастика
Чужие в городе
...х кинозвезды приветливо
махали своим восторженным поклонникам. В этом году обер-церемониймейстером
шествия был Тоби Темпл. Толпы его обожателей неистово кричали, когда мимо
них проезжала его платформа. Перед Джилл на мгновение мелькнуло
простодушное лицо Тоби с его лучезарной улыбкой и тут же скрылось.
Прошел, играя, оркестр голливудской средней школы, за ним проплыла
платформа масонского храма и промаршировал оркестр морской пехоты.
Гарцевали всадники в костюмах ковбоев, шел оркестр Армии Спасения. Тут
были поющие группы с флагами и лентами, платформа "Ягодной фермы Нотта",
украшенная сделанными из цветов животными и птицами, пожарные машины,
клоуны и джазбанд. Все это, может быть, и не передавало духа
рождественских праздников, зато было вполне в духе голливудского зрелища.
Джилл случалось работать с некоторыми из характерных актеров, ехавших
сейчас на платформах. Один из них помахал ей и крикнул с высоты:
- Привет, Джилл! Как дела?
Несколько человек из толпы обернулись и с завистью на нее посмотрели,
и это дало ей чудесное ощущение собственной значимости: людям известно,
что она работает в кинобизнесе. Рядом с ней глубокий грудной голос
произнес:
- Извините, вы - актриса?
Джилл обернулась. Она увидела высокого, светловолосого, красивого
молодого человека лет двадцати пяти. Его лицо покрывал загар, а
приветливая улыбка обнажала белые ровные зубы. Он был одет в старые джинсы
и синюю твидовую куртку с кожаными заплатами на локтях.
- Да.
- Я тоже. То есть актер. - Он широко улыбнулся и прибавил: -
Пытающийся пробиться.
Джилл указала на себя и сказала:
- Пытающаяся пробиться.
Он засмеялся:
- Можно предложить вам чашку кофе?
Его звали Алан Престон, он приехал из Солт-Лейк-Сити, где его отец
служил пресвитером в морской церкви.
- У меня в детстве было слишком много религии и слишком мало
развлечений, - признался Алан Джилл.
"Это звучит почти пророчеством, - подумала Джилл. - У нас с ним был
совершенно один и тот же тип окружения".
- Я неплохой актер, - грустно сказал Алан, - но жизнь в этом городе
поистине сурова. Дома все хотят тебе помочь. А здесь кажется, будто все
ополчились против тебя.
Они проговорили до закрытия кафе и к тому времени уже стали старыми
друзьями. На вопрос Алана, не хочет ли она зайти к нему, Джилл лишь на
секунду замешкалась с ответом.
- Хорошо, пойдем.
Алан Престон жил в доме, где сдавались меблированные комнаты, за
Хайлэнд-авеню, в двух кварталах от Голливудского амфитеатра. У него была
маленькая комнатка в задней части дома.
- Им бы следовало назвать это место "Подонки", сказал он Джилл. - Ты
бы видела, что за типы здесь живут. Все они думают, что обязательно
преуспеют в шоу-бизнесе.
"Совсем как мы", - подумала Джилл.
Меблировка комнаты Алана состояла из кровати, бюро, стула и
небольшого расшатанного стола.
- Я просто жду, когда смогу обзавестись собственным жильем, -
объяснил Алан.
Джилл засмеялась:
- Я тоже.
Алан хотел было притянуть ее к себе, но она отстранилась.
- Пожалуйста, не надо.
Он с минуту смотрел на нее, потом мягко сказал: "Хорошо", - и Джилл
вдруг ощутила неловкость. И вообще, что она делает здесь, в комнате этого
человека? Джилл знала ответ на этот вопрос. Она была отчаянно одинока. Ей
очень нужен был кто-то, с кем она могла бы поговорить, она жаждала ощутить
себя в кольце мужских рук, которые обнимали бы, ободряли ее и говорили ей,
что все будет прекрасно. Как давно у нее не было ничего подобного! Она
подумала о Дэвиде Кенионе, но то была иная жизнь, иной мир. Он так нужен
был ей, что это лишение причиняло физическую боль. Какое-то время спустя,
когда Алан Престон снова обнял Джилл, она закрыла глаза и представила
себе, что это Дэвид целует ее, раздевает, любит ее.
Джилл провела эту ночь с Аланом, а через несколько дней он переехал в
ее квартирку.
Ей еще не приходилось встречать человека, который был столь же
незакомплексован, как Алан Престон. Всегда добродушно-весел и расслаблен,
он жил каждый день так, как получалось, совершенно не заботясь о дне
завтрашнем. Когда Джилл заводила разговор на тему о его образе жизни, он
говорил: "Эй, а ты помнишь "Рандеву в Самарре"? Если что-то должно
случиться, то оно обязательно случится. Судьба сама тебя найдет. Нет
смысла за ней гоняться".
После того как Джилл уходила на поиски работы, Алан обычно еще долго
валялся в постели. Вернувшись, она заставала его сидящим в кресле: он либо
читал, либо пил пиво с друзьями. Он не приносил в дом никаких денег.
- Дура ты, - сказала Джилл одна из подруг. - Он спит в твоей постели,
ест твою пищу, пьет твое спиртное. Гони его к чертям.
Но Джилл не последовала этому совету.
Сейчас она впервые стала понимать Хэрриет.
Джилл теперь знала, почему ее приятельница так отчаянно цеплялась за
мужчин, которых не любила, даже ненавидела.
Она боялась одиночества.
Джилл сидела без работы. До Рождества оставалось всего несколько
дней, у нее закончились почти все деньги, а ей надо было обязательно
послать матери рождественский подарок. Проблему решил Алан. Однажды утром
он ушел из дому рано, не объяснив, куда идет. Вернувшись, он сказал Джилл:
- Для нас есть работа.
- Что за работа?
- Актерская, конечно. Мы ведь актеры, не так ли?
Джилл посмотрела на него с внезапно появившейся надеждой.
- Ты это серьезно?
- Разумеется, серьезно. Я встретил одного приятеля, он режиссер.
Завтра начинает снимать картину. Там нашлись роли для нас обоих. Платит по
сотне каждому за один день работы.
- Так это же замечательно! - воскликнула Джилл. - Сто долларов!
На эти деньги она сможет купить своей матери какой-нибудь красивой
английской шерсти на зимнее пальто, да еще останется на хороший кожаный
кошелек.
- Только фильм немного неприличный. Они его снимают в помещении за
чьим-то гаражом.
Джилл пожала плечами:
- Что мы теряем? Это же роль.
Гараж находился в южной части Лос-Анджелеса, в районе, который за
короткий срок из фешенебельного превратился в район, где обитали люди
среднего достатка, а затем и вовсе пришел в упадок.
У двери их приветствовал смуглый человек невысокого роста. Пожав
Алану руку, он радостно сказал:
- Ты пришел, дружище. Чудесно!
Затем повернулся к Джилл и одобрительно присвистнул.
- Ты не соврал, приятель. Она - девочка что надо!
Джилл, это Питер Терралио. Джилл Касл, - представил их друг другу
Алан.
- Здравствуйте! - сказала Джилл.
- Пит - режиссер, - пояснил Алан.
- Режиссер, продюсер, главный мойщик бутылок, всего понемногу.
Проходите.
Он провел их через пустой гараж в коридор, где когда-то размещались
комнаты прислуги. Туда выходили двери двух спален. Дверь одной из них была
открыта. Подходя к ней, она услышала голоса. Джилл заглянула внутрь и
остановилась потрясенная, не веря тому, что увидела. На кровати, стоявшей
посреди комнаты, лежали четыре обнаженных человека: один чернокожий
мужчина, один мексиканец и две девушки - белая и чернокожая. Оператор
налаживал освещение, а одна из девушек упражнялась на мексиканце в
феллацио. Девушка остановилась на минуту, чтобы перевести дыхание, и
воскликнула:
- Ну ты, палка, давай вставай!
Джилл почувствовала, что ей становится дурно. Она резко повернула к
двери, хотела броситься назад по коридору, но у нее подогнулись колени.
Алан обхватил ее рукой, чтобы поддержать.
- С тобой все в порядке?
Она не смогла ответить ему. У нее вдруг начала раскалываться голова,
а в желудке появилась невыносимая резь.
- Подожди здесь, - приказал Алан.
Он вернулся через минуту с пузырьком красных пилюль и бутылкой водки.
Вытряхнув две пилюли, протянул их Джилл.
- От них тебе станет лучше.
Джилл положила пилюли в рот; в голове у нее стучало.
- Запей вот этим, - велел ей Алан.
Она сделала так, как он сказал.
- На еще.
Алан дал ей еще одну пилюлю. Она проглотила ее с водкой.
- Тебе надо на минуту прилечь.
Он повел Джилл в пустую спальню, и она легла на кровать, двигаясь
медленно-медленно. Пилюли начали действовать. Она почувствовала себя
немного лучше. Горькая желчная отрыжка прекратилась.
Через пятнадцать минут головная боль стала проходить. Алан дал ей еще
одну пилюлю. Джилл проглотила ее не задумываясь. Она сделала еще глоток
водки. Какая же это благодать, когда проходит боль! Алан вел себя как-то
странно - кружился вокруг кровати.
- Сядь спокойно, - сказала она.
- Я и сижу спокойно.
Джилл это показалось забавным, и она смеялась, пока слезы не
покатились по ее лицу.
- Что... что это за таблетки?
- От головной боли, дорогуша.
Терралио заглянул в комнату и спросил:
- Как у нас дела? Все довольны?
- Вс... все довольны, - пробормотала Джилл.
Терралио посмотрел на Алана и кивнул.
- Пять минут, - произнес он и быстро ушел.
Алан наклонился над Джилл, стал гладить ее грудь и бедра, потом
поднял юбку и просунул руку ей между ног. Это действовало
чудесно-возбуждающе, и Джилл вдруг захотелось, чтобы он вошел в нее.
- Послушай, малышка, - сказал Алан, - я не стал бы просить тебя
сделать что-то плохое. Ты будешь просто заниматься любовью со мной. Мы
ведь и так этим занимаемся, только сейчас нам за это платят. Двести
долларов. И все деньги - твои.
Она покачала головой, но ей показалось, что на это ушла целая
вечность.
- Я не могу этого делать, - произнесла она неразборчиво.
- Почему не можешь?
Ей пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить.
- Потому что я... я собираюсь стать кинозвездой. Нельзя сниматься в
порнофильмах.
- А со мной потрахаться хочешь?
- Да! Да! Я хочу тебя, Дэвид.
Алан хотел что-то сказать, потом усмехнулся.
- Конечно, бэби. Я тоже тебя хочу. Пошли.
Он взял Джилл за руку и поднял ее с кровати. У нее было такое
чувство, будто она летит.
Они прошли по коридору и остановились в дверях первой спальни.
- О'кей, - обрадовался Терралио, когда увидел их. - Оставляем
мизансцену как есть. Вольем немного свежей крови.
- Простыни менять? - спросил кто-то.
- За каким хреном? Здесь не Эм-джи-эм.
Джилл вцепилась в Алана.
- Дэвид, здесь люди.
- Они сейчас уйдут, - успокоил ее Алан. - Вот, возьми.
Он вынул еще одну пилюлю и дал ее Джилл. Потом поднес к ее губам
бутылку с водкой, и она проглотила пилюлю. С этого момента все стало
происходить в каком-то тумане. Дэвид раздевал ее, говоря что-то
успокаивающее. Потом она оказалась с ним на кровати. Своим обнаженным
телом он придвинулся совсем близко к ней. Вспыхнул яркий свет, ослепляя
ее.
- Возьми это в рот, - произнес голос Дэвида.
- О да, да!
Она нежно погладила _э_т_о_ и хотела взять в рот, но кто-то в комнате
что-то сказал, и Дэвид отодвинулся от нее, так что Джилл оказалась лицом к
свету и зажмурилась от нестерпимой яркости. Она почувствовала, как ее
опрокинули на спину, как потом Дэвид вошел в нее и стал любить ее, и
одновременно его пенис был у нее во рту. Она так любит Дэвида! Свет и
доносившиеся откуда-то разговоры мешали ей. Джилл хотела сказать Дэвиду,
чтобы он убрал их, но была в каком-то бредовом экстазе, оргазм за оргазмом
сотрясали ее тело, пока ей не стало казаться, что оно вот-вот разорвется
на части. Дэвид любит ее, а не Сисси, он вернулся к ней, и они поженились.
Они проводят такой чудесный медовый месяц.
- Дэвид... - стонала она.
Джилл открыла глаза и увидела над собой мексиканца, который проводил
языком вдоль ее тела. Она хотела спросить его, где Дэвид, но не могла
произнести ни слова. Она закрыла глаза, а мексиканец стал проделывать
восхитительные вещи с ее телом. Когда Джилл снова открыла глаза, то
мужчина каким-то образом превратился в женщину с длинными рыжими волосами
и большими грудями, которые елозили по животу Джилл. Потом эта женщина
стала ласкать ее языком, Джилл закрыла глаза и провалилась в беспамятство.
Двое мужчин стояли и смотрели на лежащую на кровати фигуру.
- С ней все будет в порядке? - спросил Терралио.
- Конечно, - заверил Алан.
- Ты действительно умеешь их находить, - восхищенно сказал Терралио.
- Она просто потрясающая. Лучше у меня еще не было.
- Рад это слышать, - ответил Алан и протянул руку.
Терралио вытащил из кармана толстую пачку банкнот и отделил две из
них.
- Вот возьми. Не хочешь зайти к нам на небольшой рождественский обед?
Стелла будет рада тебя видеть.
- Не могу, - сказал Алан. - Провожу Рождество с женой и детьми.
Улетаю ближайшим рейсом во Флориду.
- Чертовски клевая выйдет на этот раз картина, - кивнул Терралио на
лежащую без чувств девушку. - Как бы ее назвать в титрах?
Алан усмехнулся.
- А почему бы не взять ее настоящее имя? Жозефина Чински. Когда
картина пойдет в Одессе, то доставит всем ее друзьям истинное наслаждение.
23
Все ложь и обман! Время - это никакой не друг, врачующий все раны;
время - это враг, уродующий и убивающий молодость.
Времена года сменяли друг друга, и каждый сезон приносил новый
"урожай продукции" для Голливуда. Конкуренты прибывали на попутных
машинах, мотоциклах, поездах и самолетах. Все они были восемнадцатилетние,
длинноногие и гибкие, со свежими молодыми лицами и белозубыми улыбками,
которые не нуждались в коронках. И с появлением каждого нового "урожая"
Джилл становилась на год старше. Шел 1964 год, ей исполнилось двадцать
пять лет.
Сначала случай со съемками порнографического фильма не на шутку
испугал Джилл. Она жила в страхе, что какой-нибудь режиссер узнает об этом
и занесет ее в черный список. Но проходили недели, потом месяцы, и Джилл
постепенно перестала бояться. Но она изменилась. Каждый проходящий год
оставлял на ней свой отпечаток, налет жестокости - что-то вроде годовых
колец дерева. Она начала ненавидеть всех тех людей, которые не хотели дать
ей шанс играть, людей, дававших обещания, которые они никогда не
исполняли.
Джилл поменяла уже много мест с монотонной, неблагодарной работой.
Она работала секретарем и регистратором, поварихой в буфете и приходящей
няней, натурщицей и официанткой, телефонисткой и продавщицей, - и все в
ожидании "вызова".
Но "вызова" по-прежнему не было. И Джилл все больше ожесточилась.
Время от времени ей перепадали немые роли или роли, состоящие из
единственной фразы, но дальше этого дело не шло. Она подходила к зеркалу и
читала там послание Времени: "Торопись!" Смотреть на свое отражение - все
равно что оглядываться на пласты прошлого. Это была все та же молодая
девушка, которая приехала в Голливуд семь бесконечных лет тому назад. Но
уже различимы стали мелкие морщинки в уголках глаз и более глубокие линии
шли от крыльев носа к подбородку как предупредительные сигналы убегающего
времени и несхваченного успеха, как памятные отметины всех бесчисленных и
печальных маленьких поражений. "торопись, Джилл, торопись!"
И именно поэтому, когда Фред Каппер, восемнадцатилетний помощник
режиссера у "Фокса", сказал Джилл, что даст ей хорошую роль, если она
согласится переспать с ним, она решила, что уже пора говорить "да".
Она встретилась с Фредом Каппером на студии во время его перерыва на
ленч.
- У меня всего полчаса, - предупредил он. - Дай-ка подумать, где мы
можем ненадолго уединиться.
Он с минуту постоял, нахмурив брови и глубоко задумавшись, потом
просиял:
- В дубляжную. Пошли.
Дубляжная оказалась маленькой, звукоизолированной проекционной
кабиной, где все звуковые дорожки перезаписывались на одну катушку.
Фред Каппер оглядел пустую комнату и досадливо сказал:
- Вот черт! Раньше у них здесь стояла маленькая катушка.
Он посмотрел на часы.
- Придется так обойтись. Раздевайся, дорогуша. Дубляжная бригада
вернется через двадцать минут.
Несколько секунд Джилл смотрела на него, чувствуя себя шлюхой,
ненавидя его. Но вида не показывала. Она пыталась добиться успеха своим
путем и потерпела неудачу. Теперь она попробует сделать это на их
условиях. Она сняла платье и трусики. Каппер не стал возиться с
раздеванием. Он просто расстегнул молнию и вынул свой набухший пенис.
Потом посмотрел на Джилл и ухмыльнулся:
- У тебя красивая задница. Наклонись.
Джилл оглянулась, ища, на что бы опереться. Перед ней стояла машина
смеха, имевшая вид консоли на колесах, заполненная петлями фонограмм с
записями смеха, которые управлялись кнопками на наружной панели.
- Ну давай, наклоняйся.
Джилл поколебалась секунду, потом наклонилась вперед и оперлась на
руки. Каппер зашел сзади, и она почувствовала, как его пальцы разводят ей
ягодицы. В следующий момент она ощутила, как конец его пениса тычется в
отверстие заднего прохода.
- Подожди! - воскликнула Джилл. - Не туда! Я... я не могу...
- Покричи-ка для меня, бэби!
И он всадил в нее свой член, раздирая ее неимоверной болью. С каждым
криком он входил глубже и резче. Она сделала отчаянную попытку вырваться,
но он держал ее за бедра, всаживая и выдергивая свой пенис, и не выпускал
ее. Она потеряла равновесие. И когда стала шарить впереди себя в поисках
новой опоры, то ее пальцы коснулись кнопок машины смеха, и вмиг комната
наполнилась безумным смехом. Корчась от жгучей, невыносимой боли, Джилл
заколотила по машине руками, и в комнате рассмеялась женщина, гоготнула
небольшая толпа людей, прыснула девушка и еще сто голосов фыркали,
посмеялись и оглушительно хохотали в ответ на какую-то неприличную шутку.
Джилл кричала от боли, и эхо ее криков металось от стены к стене.
Внезапно она ощутила подряд несколько быстрых содроганий, и спустя
секунду находившийся в ней кусок чужеродной плоти был извлечен, а смех в
комнате постепенно смолк. Джилл постояла неподвижно с закрытыми глазами,
стараясь справиться с болью. Когда она наконец смогла выпрямиться и
повернуться, Фред Каппер застегивал молнию на брюках.
- Ты была феноменальна, дорогуша. Эти вопли здорово заводят меня.
И Джилл подумала, в какую же скотину он превратится, когда ему будет
девятнадцать.
Он заметил, что у нее идет кровь.
- Иди, приведи себя в порядок и приходи на двенадцатую площадку.
Приступишь к работе с сегодняшнего дня.
После этой первой "пробы" дело дальше пошло легко. Джилл стала
регулярно работать на всех студиях: "Уорнер Бразерс", "Парамаунт",
Эм-джи-эм, "Юниверсал", "Коламбиа", "Фокс". По сути дела, везде, кроме
Диснеевской студии, где секса не существовало.
Роль, которую Джилл создавала в постели, была ее фантазией, и она
разыгрывала ее с большим искусством, готовясь к ней так, словно ей
предстояло играть на сцене. Она читала книги по восточной эротике,
покупала приворотные зелья и возбуждающие средства в секс-шопе на бульваре
Санта-Моника. У нее был лосьон, который стюардесса международных авиалиний
привезла ей с Востока, едва ощутимо пахнувший гаултерией. Она научилась
делать своим партнерам массаж, медленный и чувственный. "Просто лежи и
думай о том, что я делаю с твоим телом, - шептала она. Легкими круговыми
движениями она втирала лосьон в грудь мужчины и в его живот, по
направлению к паху. - Закрой глаза и наслаждайся.
Ее пальцы были легки, словно крылья бабочки, они двигались вдоль тела
мужчины, лаская его. Когда у него начиналась эрекция, Джилл брала его
набухающий пенис в руку и нежно гладила, проводя языком у него между ног,
пока он не начинал извиваться от наслаждения, потом двигалась дальше, до
самих пальцев ног. Затем Джилл переворачивала его на живот, и все
начиналось сначала. Когда пенис становился вялым, она вкладывала его
головку между губами своего влагалища и медленно втягивала его внутрь,
чувствуя, как он твердеет и напрягается. Она учила мужчин "водопаду", как
достигать наивысшей точки и останавливаться за миг до оргазма, вновь
начинать восхождение и опять достигать вершины, так что когда оргазм
наконец наступал, то это был какой-то экстазный взрыв. Мужчины получали
удовольствие, одевались и уходили. Никто ни разу не оставался еще немного,
чтобы подарить ей самые прекрасные пять минут в сексе: время спокойных
объятий после страсти и блаженного покоя в кольце мужских рук.
Игровые роли, которые получала Джилл, не были чрезмерной платой за то
удовольствие, которое доставляла она распределителям ролей, помощникам
режиссера, режиссерам и продюсерам. Она стала известна в городе как
"раскаленная задница", и все мужчины хотели урвать от нее свою долю. И
Джилл им ее давала. Каждый раз, когда это случалось, в ней умирала еще
частица самоуважения и любви, и настолько же вырастал ком ненависти и
горечи.
Она не знала, как и когда, но верила, что придет время и этот город
заплатит ей за все, что сотворил с ней.
В следующие пять лет Джилл снималась в десятках кинофильмов,
телевизионных шоу и рекламных роликов. Она была секретаршей, которая
вопила: "Доброе утро, мистер Стивенс", и приходящей няней, которая
успокаивала: "А теперь не беспокойтесь ни о чем, веселитесь хорошенько. Я
уложу детей", и лифтершей, которая объявляла: "Шестой этаж следующий", и
девушкой в лыжном костюме, которая конфиденциально сообщала: "Все мои
подруги пользуются тампонами "Дейнтиз". Но никогда ничего неожиданного не
происходило. Она всего лишь одно из безымянных лиц в толпе. Джилл и
участвовала в шоу-бизнесе, и была не причастна к нему, и ей была
невыносима мысль о том, чтобы и всю жизнь провести подобным образом.
В 1969 году у нее умерла мать, и Джилл приехала в Одессу на похороны.
День клонился к вечеру; присутствовавших на церковной службе не набралось
и с полдюжины человек, и среди них не было ни одной из тех женщин, на
которых ее мать работала все эти годы. Было несколько
прихожан-возрожденцев, болтающих о Страшном суде. Джилл помнила, как ей
было жутко на этих собраниях. Но ее мать находила в них какое-то утешение,
возможность изгнания терзавших ее демонов.
Знакомый голос приветливо произнес:
- Привет, Жозефина.
Она обернулась и увидела, что рядом стоит он, посмотрела ему в глаза,
и ей показалось, будто они и не расставались, словно все еще принадлежали
друг другу. Годы наложили отпечаток зрелости на его лицо, прибавили седины
на висках. Но он не изменился, это по-прежнему был Дэвид, ее Дэвид. И
все-таки они были чужими.
- Я очень сожалею о кончине твоей матери, - искренне сказал он.
И Джилл услышала, как он отвечает ему:
- Благодарю, Дэвид.
Словно обменивались репликами из пьесы.
- Мне надо поговорить с тобой. Можешь со мной встретиться сегодня
вечером?
В его голосе слышалась настойчивая просьба.
Она вспомнила о том, как они были вместе в тот последний раз, о его
тяге к ней тогда, о надеждах и мечтах.
- Хорошо, Дэвид.
- На озере? У тебя есть машина?
Она кивнула.
- Я буду там через час.
Сисси стояла нагишом перед зеркалом, собираясь одеваться к званному
обеду, когда Дэвид явился домой. Он прошел в ее спальню и стоял, наблюдая
за ней. Дэвид мог судить о своей жене совершенно без всяких эмоций, ибо не
питал к ней абсолютно никаких чувств. Она была красива. Сисси всегда
ухаживала за своим телом, поддерживая его в форме с помощью диеты и
упражнений. Оно было ее основным капиталом, и у Дэвида были основания
думать, что она им щедро делилась с другими - со своим тренером по игре в
гольф, с лыжным тренером, с инструктором по борьбе. Но Дэвид не мог
осуждать ее. Он уже давно не был в постели Сисси.
Сначала он действительно думал, что она даст ему развод после смерти
матушки Кенион. Но его мать все еще жила и здравствовала. Дэвид никак не
мог понять, был ли он обманут или же случилось чудо. Через год после
свадьбы Дэвид сказал Сисси:
- Я думаю, нам пора поговорить о разводе.
- О каком разводе? - удивилась Сисси.
Увидев изумление на его лице, она рассмеялась.
- Мне нравится быть миссис Дэвид Кенион, милый. Неужели ты на самом
деле думал, что я откажусь от тебя ради этой ничтожной польской
потаскушки?
Он тогда ударил ее по лицу.
На следующий день Дэвид пошел поговорить с адвокатом. Когда он
закончил свой рассказ, адвокат ему объяснил:
- Я могу добиться для тебя развода. Но если Сисси намерена цепляться
за тебя, Дэвид, то развод будет стоить тебе чертовски дорого.
- Добейся его!
Когда Сисси получила бумаги по делу о разводе, она заперлась в ванной
комнате Дэвида и проглотила большую дозу снотворного в таблетках.
Потребовались усилия Дэвида и двух слуг, чтобы высадить тяжелую дверь. Два
дня Сисси находилась между жизнью и смертью. Дэвид навещал ее в частной
больнице, куда ее отвезли.
- Мне очень жаль, Дэвид, - сказала она. - Но жить без тебя я не хочу.
Вот и все.
На следующее утро он аннулировал иск о расторжении брака.
Все это было почти десять лет назад, и брак Дэвида превратился во
что-то вроде неловкого перемирия. К нему перешли все дела по управлению
империей Кенионов, и он отдавал этому занятию всю свою энергию. Физическое
удовлетворение он находил с женщинами, которых содержал в разных городах
по всему миру, куда его приводили дела. Но он никогда не забывал Жозефину.
Дэвид не имел никакого представления о том, что она к нему
чувствовала. Ему хотелось бы узнать, но в то же время он этого боялся. У
нее были все основания ненавидеть его. Когда он услышал новость о смерти
матери Жозефины, то пошел в похоронное бюро только для того, чтобы
посмотреть на Жозефину. Увидев ее, он в ту же секунду понял, что ничего
...Закладка в соц.сетях
