Жанр: Научная фантастика
Повторение
...стно, до чего дошло бы дальше, но в этом месте
король Ипполип принялся топать ногами и проекцию пришлось прервать. Король
требовал объяснений.
- Увы, государь, мы этого сами не понимаем, - сразу признался Трурль. -
В этом и состоит наше главное затруднение. Мы не знаем, чем являются
действия Крентлина и Цевы - невинными играми или черной язвой нашего
творения. Хуже того, мы не знаем, как бы нам это узнать. Мы повторяли опыт
неоднократно, сменяя исходные условия. Иногда вместо двоемужа получался
полторант, иногда Цевинна получала перемычку, но это статистические
отклонения, вполне банальные при любом сотворении мира.
- А этот переуженец?
- Этот вьюн? Понимаю, что имеет в виду Ваше Величество. Он появляется
каждый раз, иногда бывает побольше, иногда поменьше, временами несколько
раздвоенный, как змеиный язык, что тоже вызывает всяческие подозрения. Но
королю должно быть известно, что в каждом производстве имеются отходы, а
там, где все настолько же материально, насколько и идеально, даже мусор
может быть одушевленным. Следовательно, с технической стороны этот феномен
представляется невинным побочным продуктом творения.
- Ты так полагаешь? Только почему он такой настырный? Чего он в них
лезет? Может, это соблазнитель?
- Внешне так оно и выглядит, - согласился Трурль. - Но мы-то не знаем,
соблазняет он или не соблазняет. Они там все взаимно проникают, но ради
прогулки или с намерением прельстить, невозможно разобраться, потому что
никак нельзя выяснить, чего им надо. Тут мы попали в переплет, потому что
вышли за пределы классического варианта творения. Тот духовный солитер
извивается, как змий, поскольку худой он, а значит, и гибкий. Правда,
согласно теологии, дьяволу и не полагается лишний вес, но, если посмотреть
рационально, разве непременно зло должно быть тощим? Корпулентное тоже
вполне могло бы искушать. Мы ничего не повторили и никому не подражали,
когда создавали новый мир, - и вот результат. Мы создали мир, непохожий на
наш, вот мы его и не понимаем.
- Что ты мне тут рассказываешь? А разве Господь Бог кого-нибудь
копировал? Ведь он, как известно, творил из ничего!
- Только сам мир, Ваше Величество, а не райских поселенцев! Тех, если
помните, "по своему образу и подобию". Примерно так он их смоделировал. И
не случайно. Подобие сотворенных своему творцу - главное условие удачного
творения! Чем сильнее отличается творец от своих детищ, тем меньше его
разумение о том, кого же он сотворил, что они чувствуют, мыслят и каковы
их намерения. Ваше Величество сами в этом только что убедились. Кто
ликвидирует подобия, тот уничтожает оплот взаимопонимания. Если мы сами ни
в чем не напоминаем сотворенных нами, то не можем и понять, кто, как,
почему и зачем там что-то делает, а в первую очередь - почему он делает
это так, а не иначе. Речь тоже ничего не объяснит, потому что основана она
на подобиях, а их тут нет. Если у нас нет никаких органов, подобных
органам сотворенного, если его телесность ни в чем не соответствует нашей,
если его время - не наше время, а его пространство - не наше пространство,
то оба наши мира ни в чем не совпадают и даже нигде не соприкасаются. Так
мы можем по невежеству создать мир наиужаснейших мучений, и при этом у нас
не хватит воображения даже представить, что мы сотворили. Существа,
совершенно отличные от творца, для него совершенно непроницаемы и
непостижимы. Я считаю, что это первый закон творения миров, его
неотделимая антиномия. Либо мы сотворяем понятных нам, и тогда они должны
быть богоподобными, либо создаем непохожих, судьбе которых не сможем даже
сочувствовать, ибо она останется непроникаемой тайной.
- Вот! Вот это важно! О! Фундаментальную вещь ты сейчас сказал, Трурль!
- вскочил с места Ипполип. - Да! Теперь я вижу! Я понял! Суждение, что тот
напухлец там познавал блаженство, потому что так цветисто дымил, как
доказательство истины стоит столько же, сколько утверждение, что тот, кто
эффективно горит на костре, испытывает от этого удовольствие! Теперь я
понимаю! Повернуть дело творения лицом к сотворенным - это одно, а
понимать, как у них там дела, что они имеют от этого бытия, - это совсем
другой вопрос! Друзья мои, изъявляю вам нашу особую благодарность за это
откровение, ибо оно утвердило меня в вере. Теперь я буду еще крепче верить
в Бога, чем до сих пор.
- Не вижу связи, - удивился Трурль.
- Не видишь? А "Credo quia absurdum est"? [верую, ибо абсурдно (лат.)]
Вечный - самопортящихся породил, всемогущий - беспомощных, всеблагой, кому
ни малейшего труда не составляет сохранение добродетели, - похотливых
ничтожеств. Как же ему не разочароваться, видя такое сочетание качеств?
"По своему образу и подобию" он строил свои ожидания, но оказался
неспособен миниатюризировать их до масштабов сотворяемого! Вечного огня
ожидал он от искорки своего блеска! Отсюда его кажущаяся эксцентричность,
мнимые Божьи чудачества, впечатление, что он какой-то шарлатан, чудак,
маньяк, сутяга и крючкотвор, который и после смерти тянет сотворенных на
судебные процессы, расследования и разбирательства во всех инстанциях
долины Иосафата.
Ах, теперь я понял, что так угнетало отцов церкви, а особенно Августина
- эту непостижимость, унизительную не только для здравого рассудка, но и
для чувств, они не смогли понять, упрятали свое изумление в догматы,
отказались от собственного разума, не зная, что им явилась антиномия,
заключенная в технике, а не в этике творения. Да, конечно, это так! Теперь
я уже без всякого сомнения верю в Бога и сочувствую ему, - уже спокойно
закончил король.
Однако Клапауций его вовсе не слушал. Казалось, он что-то внутри себя
переваривал, усмехаясь мыслям, навестившим его неожиданно. Наконец он
поднялся с мира, на котором сидел, притом так торжественно, будто
собирался взлететь.
- Наисветлейший король! - произнес он важно, сильным голосом. - Мне
пришла в голову одна идея, совсем новая. Я не люблю хвастать, но должен
сказать, что это замысел совершенно гениальный. Теперь я знаю, что нужно
сделать, чтобы создать мир, стремящийся к совершенству, такой, жители
которого найдут и утвердят во веки веков собственное счастье, но при этом
не будут ни в чем, повторяю, ни в чем похожи на того, кто их сотворил...
- Ну! Ну! - в один голос воскликнули Трурль и Ипполип...
Однако Клапауций ничего им больше не сказал. Сказал только, что через
четыре дня приготовит новый мир и экспериментально докажет его
безупречность. Напрасно настаивал монарх и злился Трурль. С улыбкой
высшего знания, с насмешливым равнодушием гения, который, заслужив вечную
славу, ни во что не ставит злопыхательство завистников, Клапауций начал
подбирать с полу инструменты. Тогда Трурль заявил, что умывает руки и не
будет участвовать в очередной попытке, но пойдет и сам проведет
эксперимент в новом направлении. Монарх условился о встрече с обоими
конструкторами в дворцовом зале аудиенций в ближайшую среду, и с тем они
разошлись.
В среду оба прибыли пунктуально. Трурль с пустыми руками, а Клапауций
прикатил тележку, которая трещала под тяжестью аппаратов, и сразу же
приступил к демонстрации.
- Государь, я достиг успеха, - сказал он. - Но чтобы все было с самого
начала ясно, я должен сделать к моему творению небольшое устное
вступление. Мой... э-э... коллега Трурль сформулировал антиномию творения
в классическом варианте следующим образом: чем меньше подобен творец своим
сотворенным, тем труднее ему разобраться в их судьбе. Когда же в пределе
подобие равняется нулю, творец не знает о качестве жизни своих креатур
ровно ничего. Отсюда якобы неразрешимая дилемма: либо уподобить творимых
самому себе, но тогда чем лучше творец будет понимать сотворенных, тем
больше будет ограничен он сам и утратит творческую свободу, либо чем
свободней он в своих начинаниях, тем дальше будут от него ускользать
сотворенные в своей сущности и существовании. Я уничтожил эту дилемму
своим неклассическим подходом. Я сотворил не один мир, а потенциальное их
множество - не универсум, а поливерсум вызвал я к жизни в этом ящике. Я
сам не знаю, как живется там теперь моим существам, но мое незнание не
имеет никакого значения, потому что я поместил их в многовариантном мире,
который они могут менять на совершенно иные миры. Кому не подходит данное
существование, кому все осточертело, тот бежит к рычагу и одним поворотом
переводит бытие на новый путь. И каждый такой мир существует на распутье,
будучи пересадочной станцией для бесчисленного множества других, легко
доступных миров. А поскольку мои сотворенные сами копаются в бытиях, как в
разложенных товарах, поскольку могут примерять их как шапки,
руководствуясь своим собственным, а не моим вкусом, то получается
вселенная, которая в конечных качествах зависит только от голосования ее
жителей. Как творец я дал им максимальную свободу! Я ничего не выбираю за
них, не даю им никаких рекомендаций, инструкций или заповедей - ни из
горящего куста, ни из какого другого места, я ничего им не навязываю и
ничего им не запрещаю, не делаю вида, что знаю лучше них, в чем
заключается их счастье, что возвышает их, а что ведет к падению. Они могут
заблуждаться, но ни одна ошибка не будет окончательной, ибо ее исправит
переключение онтологической стрелки. А потому мой мир не является
дидактическим, авторитарным, школярским, арбитральным, категорически
заданным раз и навсегда без всяких консультаций и дискуссий. Это не
исправительный дом с карами и поощрениями, которые я мог бы установить,
сохранив для себя право помилования в исключительных случаях. В этом мире
нет подпруг, которые я один мог бы иногда отпустить своим чудотворным
вмешательством.
И поскольку этот мир будет все время преображаться и менять суть до тех
пор, пока в нем останется хотя бы одна личность, не удовлетворенная тем,
что есть, он будет блуждать, пресуществляясь в разные стороны, погружаться
в разные судьбы, пока не попадет в такую, которая всех удовлетворит.
Только тогда никто не тронет переключателя, ибо воцарится вечная гармония.
Итак, мой мир не стартует в раю, чтобы потом поскользнуться в сторону ада,
а берет начало в борьбе и направляется к вечному раю. Я все сказал,
государь.
- Ага! - сказал Ипполип, который просветлел лицом, пока слушал
Клапауция. - Вот! Это мне в самый раз! Давай! Ну, ну! Кажется мне, что на
этот раз ты угодил в десятку! Говоришь, учредил выборы? Пятидостойное
демократично-онтичное голосование: равное, всеобщее, свободное, тайное, да
еще и обратимое? Что ж, это похоже на идеальное равноправие. И говоришь,
не можешь ничего понять, ихних там поступков, мотивов? По правде говоря,
немного жаль.
- Вот, вот! - Клапауций поднял палец укоризненным жестом. - "Немного
жаль", не так ли? Жаль, что нельзя возноситься, вмешиваться, мудрить,
требовать, ругать, обласкивать, приводить в исполнение, рога обламывать,
поливать серой и при этом петь себе дифирамбы устами сотворенных! Конечно,
можно кое-что понять и в таком мире, как этот мир в ящике, но это
возможное понимание ни к чему не обязывает, оставаясь чем-то вроде
частного мнения, votum separatum Творца, записанного на полях его
Творения...
- Ну что ж, покажи, покажи, любезный, нам свой мир, - вздохнул Ипполип
и поудобней уселся на троне, а Клапауций, не обращая внимания на угрюмо
молчавшего Трурля, пустил сноп света на алебастровую стену.
И снова они увидели Крентлина-зорянина, его духовные метания и
заблуждения, закончившиеся появлением на свет гермафродитного потомства.
Цевинна совсем не изменилась, а муж на этот раз оказался полтораком,
потому что на него пошло меньше аматерии и он появился как по туловищу
перевязанный Марлин Подпонций.
А так как присутствующие это уже раз видели, картина показалась им
вполне доступной для понимания, а кое в чем даже ясной. Каждый созданный
был понемножку везде, каждый, общаясь с другими отдельными своими частями,
присутствовал по желанию в братних и сестринских душах, посещая ближних
изнутри с умеренностью, происходящей от поверхностного натяжения и хороших
манер. Видимо, желая доказать бесполезность артикулированной речи для
понимания событий, Клапауций включил звук, и этот немой до сих пор мир
взорвался многоголосым говором.
Сразу же донеслись до них отзвуки трюмления. Это муж, Марлин, раздувал
себе приятные минуты в Цевинне, блуждая в ее размышлениях. Потом что-то
между ними испортилось. Подпонций удалился, слегка затуманенный сзади, а
Крентлин стал напирать на нее. Цевинна не пропускала его вовсе, будто
аппретированная.
- Ну, дай мне хотя бы один трюм! Соснимся! Затуманы устроим!
- Сам затуманься! Прошу в меня не вмешиваться! Это моя клокоть!
- Осмотическая прелестница, зоревая сгустница! Пустим Понтяка на
клейстер!
- Вы забываетесь! - донеслось неразборчиво.
- Что тебе, полторант милее? Я тебе вмою, втрою, замстру!
Не совсем было ясно, кто, о чем и в каком смысле кричит. Посреди морены
из отвалов философского камня тут и там торчали аккуратно покрытые
навесами пересущницы. Цевинна от взъяренного Крентлина стянулась к
ближайшей из них, где сидел на страже превратник, непроницаемый, будто
весь затянутый бельмом, этакий молокосос. Между ними произошел краткий
обмен мыслями:
- Дай мне сплав, дай отпуст, хоть на один трюм, а то съюхчу! Шансуй мне
забыт, во как нужно! На мучильский всос!
- Отоймись, смотри, перебытую! Не балуй, не еленься, ты!
Пользуясь замешательством, Цевинна уже диффундировала сквозь
превратника к рычагам, но в этот момент Крентлин, выйдя из себя, окружил
ее сгустки, внедрился в нее, захватив по дороге молокососа, и начал ее
ожесточенно трюмить: "Засущимся здесь, тут!.."
А уж Марлин рвался к ним так, что лопнула перемычка и муж вместе с
отделившимся побочным Подпонцким влетели в Крентлина с намысленной
стороны, распучили его, вышла куча мала. Цевинна выскочила оттуда
растормошенная и стала иннеть. Каждую минуту меняется: евится,
мариолизуется, наконец, слюдмилась - что это, болезнь или вид мимикрии? По
некоторой относительной близости наеленилась, но стала скорее Елендой, чем
Еленой, может, от волнения, а может быть, второпях.
Тем временем над пересущницей Марлин и Подпонций с Крентлином
превратились в клубок кипящего киселя, размазывая во взаимных турбуленциях
превратника, который напрасно старался сосредоточиться, потому что его
рассеивали с подмысленной стороны.
- Чтоб ты лопнул, чужеловская диффузия! - вопят как один мужья.
- Сами лопайтесь! Впитывайтесь в мертвячий чух, а не то я вас сам
впитаю! - отвечал им любовник, хотя и неудачливый, но уж близкий к цели.
- Ты, растворяк, черт с тобой! Вали в онтику!
Крентлин в один миг вымыслился из пересущницы и уж был рядом с
Цевинной, наполнил собою ее всю, хотя и в фазе Еленды. Муж тут дернулся
сразу в обе стороны - к жене и к рычагам:
- Пересущаюсь, чтоб Крентляк впитался! Цева не изменится? Мигом мне
шансуй, беляк!
А превратник совсем выцвел и сипит:
- Пусти, радикал лощеный! Или по нулям, или трансфинально. Компромисс
не советую - трюма не выйдет!
- Уточни! Кто занулится? Влезун?
- Гы! Может, твоя четверть, а может, Понцкая, а может, и оба пропадете.
Я не пророк, а шансер.
- Шанса тебе в трюм! Затьмись! Пересущаюсь!
Подскочил Марлин к пересущнице, Подпонций с ним вместе тянет.
Тут блыснуло, заничевело, но через мгновение опять они тут, но не те же
самые, ибо онтика стала совсем другая. Понция нет и следа, Крентлин уже не
Крентлин, а Гренслич, и к тому же карликовый, как будто его таким
индуктировала экономная Цевинна, которая сама ничуть не изменилась, по
крайней мере на первый взгляд. Пресуществление вызвало всеобщую панику.
Кто мог, сразу нырнул в кого попало, то ли чтобы спрятаться, то ли от
утробного рефлекса - неизвестно. Каждому хотелось быть в самой середине.
Цевинне тоже, поэтому она двинулась в посторонние неясницы, но попала как
раз в область таких отдаленных интересов, что ее там вообще почти не было,
тогда она прояснилась на вылет и выпала на морену. Она еще дрожала, а тут
- что за постоянство чувств! Марлин пополам с Гренсличем к ней. Тут она
смешалась, а они с нею. Она хотела уйти прочь, стряхнуть их, выйти из
этого бедлама, в котором уже никто собственных мыслей не узнавал и тянул к
себе чужие, принимая их за свои в психическом замешательстве, почти что
помешательстве. Цевинна развеялась оболочками, а те с трудом опомнились,
полные чужих чувств, и направились к пересущнице. Теперь Марлин дал другое
бытие. Из хаоса воплей можно было заключить, что теперь уже никто ничего
не понимает.
Дым повалил, как от ста пожаров без огня. Казалось, что каждый,
по-прежнему вездедействуя, кроме того, выпускал из себя будех, то есть
планы на будущее, неисполненные намерения, и тем обильнее, чем отчаяннее
старался сосредоточиться.
Возможно, это была лишь форма экстернализации мыслей, или же в конце
концов (так потом утверждал Трурль) дело дошло до панпсихической
аннигиляции, и упомянутые дымы были вывороченными наизнанку
интеллектуальными потрохами жителей этой версии бытия.
Глядь, а тут Гренслич разлетается во все стороны, вместо
мировоззренческой морены какие-то тумбы, до самого горизонта
умозаключается тихая мыслительность, мир в этом варианте как бы более
доодушевленный, но в высшей степени официальный, потому что повсюду
какие-то гербы и печати. Муж не муж, а уж и сползает к Цевинне с довольно
сильной прецессией. Сила Кориолиса, Мопертюи или привычки - не разберешь.
Вдобавок ко всему исчезло деление по родам. Неизвестно стало, что
предпринимать, потому что пропал смысл конфликта. Секс тут уже из области
преданий - не секс, а экс. Мужуж, не разобравшись в этом вследствие
сильного аффекта, кинулся было в глубь Некароля Гренслицкого, шипя: "Я ж
тебя заклокочу, я тебе покажу этрусское бытие!" - но остолбенел, увидев,
что перед ним не любовник, а любовно: сникакала Гренслича эта онтология.
А тут еще вмешался молокосос, вдруг отпихнул ужа, а сам шасть в
пересущницу и - полный назад, чтобы вернуть нечто предыдущее, но либо
попал в дурной трюм, либо хватка у него соскользнула с онтоятки. Охнули
все координаты, континуум ужасно застонал, как будто с ним выкидыш
случился, посыпался град философских камней, и сверкнул новый мир, но
какой!
Из мужа-ужа получилась растопырка, явно женственная, как будто этого
женского начала чуть-чуть оставалось на самом дне, превратник, весь в
батистовых оболочках, как вьюнок обвился вокруг пересущницы и расцвел над
рукояткой радужным цветком - ни дать ни взять папоротник в ночь на Ивана
Купала!
А где же Цевинна? Какие-то раздутые вспученности, пузыристые завитушки,
баллонеты-монгольфьеры в небесах - она ли это? Растопырка из ужа влезла в
соседник, где пелегриб с недодуткой разглагольствует, стоя на одной ноге,
а со ста сторон, дрожа от усилий, ложноножки тянутся к онтоятке...
Король уже минуту как требовал прекратить проекцию, немедленно
закончить. Клапауций наконец неохотно повиновался. Он выключил аппаратуру,
ворча, что можно было бы обождать еще несколько пересуществлений, что в
конце концов все это должно как-то отдистиллироваться, разъясниться, это
они так, по неопытности, с непривычки, из-за спешки, но никто его не
слушал. Король сунул скипетр в карман и чистил державу рукавом, а Трурль,
став на четвереньки, с трех сторон осматривал ящик со вселенной, зажмурив
то один, то другой глаз, заглядывал внутрь через щели, постукивал в дно,
потом решительно поднялся и сказал, стряхивая колени: "Значит, так.
Выбравшись из классической антиномии, уважаемый коллега влез в
неклассическую". Пятидостойные выборы онтологии - не так ли? Смешно! Они
же в этом ящике ничего не выбирают, а только скачут, как рыбы на
сковородке, бедняжки. Открытие, несомненно, налицо: падучая многосущая,
или ontolepsia progressiva - новый вид экзистенциальных страданий. Ведь
они тем только и заняты, что от холеры бегут к чуме, от чумы к проказе, и
как можно при этом утверждать, что, убегая от одной заразы в другую,
сотворенные таким образом приближаются к идеалу?
Тут Клапауций начал кричать и даже, забыв о королевском присутствии,
топать на Трурля, который уселся на его мир и вызывающе болтал ногами.
Дело могло дойти до оскорблений действием, если бы не вмешался Ипполип,
напомнив, что это как-никак, а все же сотворение мира.
Едва остыв, Клапауций принялся бойко и научно объяснять, почему
множество альтернатив бытия должно оказаться для сотворенных
непредсказуемым: бытия не ботинки, чтобы их можно было примерить! Риск
есть при каждом переходе, это накладные расходы прогресса. Но" в его,
Клапауция, варианте расходы эти меньше, чем в классическом, и он готов
доказать это расчетами. Примерка бытия невозможна еще и потому, что когда
кто-нибудь переходит из одной онтики в другую, то он не только меняет все
свое окружение на совершенно новое, но вместе с тем и собственную сущность
подвергает непредсказуемому изменению. Риск здесь неизбежен, а пробы
требуют времени, но что такое десять минут лишних наблюдений в сравнении с
целыми эпохами классического варианта? Идеальное состояние может наступить
через час или через двести лет, это правда, но другого пути не
существует... Так он продолжал, употребляя все более замысловатые термины,
ссылаясь на топологию духа и геометрию осознаний и озарений, излагая
элементы эндоскопической онтографии, климатизации эмоциональной жизни, ее
уровней, экстремумов, подъемов, спадов, а также упадков духа, и болтал так
долго, что охрип, а у короля разболелась голова. Тогда Трурль поднялся с
мира, на котором сидел, и, вынув из-за пазухи небольшой клочок бумаги,
сказал:
- И я тоже не тратил попусту эти последние дни, государь. Позвольте
представить Вашему Величеству результаты моей работы.
- Подожди, - прервал его король. - Один из моих советников так мне
вчера сказал: если мир выйдет у нас лучше, чем у Господа Бога, тогда он
выиграл, потому что это значило бы, что он наделил нас, сотворенных,
неограниченными творческими возможностями. Если же мир нам не удастся, то
выходит, что он нам этого всемогущества не дал, потому что не захотел.
Итак: если выиграем, то проиграем, а если проиграем, то как раз и
выиграем! Ведь выиграть мы можем только за его, за Божий счет, в то время
как, проиграв, мы проявим немощность, которую он нам придал, и эту
немощность ему возвратим с протестом, что мы жертвы дискриминации при
сотворении мира! Что скажете?
- А! Софизмы! - Трурль сунул королю под нос свою бумажку и при этом
забылся до такой степени, что, желая до конца унизить Клапауция в монарших
глазах, потянул короля за обшитый горностаем рукав: - Вот, взгляни сюда,
государь! Это проведенное мною формализованное, то есть окончательное
доказательство _невозможности_ сотворения мира!
- Да? Ну? - изумился монарх. - Что я слышу? Так ты действительно
доказал, что нельзя?
- Да, государь. И без всяких натяжек. Нечего и стараться - вот расчеты.
Король вытаращил глаза.
- А как же, однако, все это? - развел он руками. - Мир-то существует...
- Что ж, - пожал плечами Трурль. - Таков уж этот мир... Я-то имел в
виду совершенный...
Закладка в соц.сетях
