Жанр: Научная фантастика
Осмотр на месте
...ых материалах
противоречивые сообщения об огнедышащих Горынычах: будучи фантомами, они
существуют и не существуют одновременно. Не я один совершил фатальную
ошибку, приняв развлечения чужепланетной цивилизации за повседневную
реальность. То же самое относится к пресловутой манекенизации; манекены в
натуральную величину, с виду неотличимые от оригиналов, действительно
можно заказать в филиалах фирмы ЛЮТОНД (Любые Товары На Дом); ЛЮТОНД
производит все необходимое для домашнего хозяйства, в том числе по
индивидуальным заказам, и никто там не спрашивает клиента, что он
собирается делать с заказанными товарами, ведь земной продавец платья тоже
не проявляет интереса к тому, зачем оно понадобилось покупателю. Это
просто никого не заботит, а разница лишь та, что на Энции заказать любого
андроида не сложнее, чем холодильник.
Кикерикс говорит, что, хотя работает не больше 10% всех энциан, число
работающих постоянно растет; несмотря на всеобщую роскошь и бесчисленные
развлечения, безработица докучает сильнее, чем это можно было себе
представить в прежнюю эпоху нужды и изнурительного труда. Главной
проблемой остается, по его мнению, слишком большая доступность всяческих
благ и утех, ведь что задаром дается, не ставится ни во грош; поэтому
начинают подумывать, как бы сделать жизнь потруднее, ибо dolce far niente
[блаженное ничегонеделание (лат.)] приводит немалую часть населения в
беспросветное отчаяние. Было бы замечательно, если бы общество согласилось
одобрить такие проекты, да вот беда - не желает, и все. Свое нежелание оно
подтверждает в регулярно устраиваемых плебисцитах, и единственным выходом
представляется сооружение препятствий на жизненном пути в совершенно новом
стиле; ведь не о том речь, чтобы каких-то продуктов в один прекрасный день
просто не хватило бы и народ, вместо того чтобы идти в дебоширню, встал бы
в очередь за сыром. Никто не знает, однако, как конкретно осуществить
подобные замыслы; коль скоро любые изменения требуют согласия общества,
трудности нового типа должны быть приняты добровольно, а не навязаны.
Крайне трудный вопрос, тряс своей птичьей головой мой наставник, эти
колебания между искушениями тайнократии и гедонизации; и немало
расплодилось таких, что ведут жизнь анахоретов, из дому не выходят, носят
одну и ту же одежду, пока не истлеет, а все потому, что необходимость
выбора в условиях царящего переизбытка совершенно парализует их волю.
Я спросил про Черную Кливию, и мне показалось, что вопрос не пришелся
ему по вкусу. Вместо ответа он принялся выпытывать у меня, что я знаю о
Кливии, после чего заявил, что на 98% это ложь, состоящая из недоразумений
и передержек, а остальное сомнительно. Как же было на самом деле? На самом
деле, ответил он, мы делали для кливийцев все, что могли. Вследствие
неблагоприятных климатических условий у них часто случался неурожай, мы
доставляли им множество продовольствия, так же впрочем, как и Курдляндии,
а они, то есть их власти, по-прежнему морили народ голодом, накапливая
стратегические запасы в предвидении замышлявшейся против нас агрессии; так
что, если даже в экспортируемые продукты и добавлялись субстанции,
делающие невозможным их длительное хранение, с нашей стороны это была
элементарная предусмотрительность, не больше того. А что могло быть
"больше"? - спросил я; он неопределенно улыбнулся и сказал, что на этой
почве возникло множество измышлений и инсинуаций, о которых я рано или
поздно услышу. Разговор о Кливии привел к заметному разладу между нами.
От езды в Институт Облагораживания Среды в памяти у меня осталось
лишь удивление, вызванное взлетом лифта: он тронулся вертикально, а потом
с щелчком вставляемого в магазин патрона перескочил над крышей гостиницы
на колею, которая плоской радугой выгибалась над городом, без единой
опоры, и подобно радуге сияла семью цветами солнечного спектра. Потом
наступила темнота, пол мягко провалился подо мною, кабина застыла
неподвижно, ее стена раскрылась вдоль невидимого шва, и на фоне растений с
большими белыми цветами я увидел высокого люзанца с человеческим лицом, в
однобортном костюме и белоснежной рубашке, словно он только что вышел от
парижского портного, даже лацканы пиджака и воротничок рубашки скроены по
последней моде - моде двухвековой давности! Это тоже было частью
оказываемого мне повсюду почтения, ведь сами они одеваются по-другому.
Люзанец ждал меня, заранее протянув руку, словно боялся забыть, как
положено приветствовать человека, а когда я в свою очередь подал ему руку,
его ладонь исчезла в моей вместе с большим пальцем. Это был Типп Типпилип
Тахалат, директор ИОСа, черноглазый блондин. Я бы не прочь узнать, как они
это делают. Вместо переводилки на лацкане у меня были два маленьких
металлических кружка на раковине каждого уха; благодаря им я слышал
люзанцев так, словно земная речь выплывала у них изо рта. Они, наверное,
слышали меня так же. Заметив неловкость, проявленную Тахалатом при
встрече, я почувствовал некоторое облегчение, ведь она обнаружила пробелы
в его знании земных обычаев, а ничто так не угнетает, как чужое
совершенство. Тахалат провел меня в поистине удивительное помещение: его
интерьер в точности напоминал конференц-зал крупного земного банка, и
притом конца XIX века. Длинный, покрытый зеленым сукном стол между двумя
рядами чернокожих кресел, матово-молочные окна, между ними - остекленные
шкафы; одни были уставлены толстыми книгами, среди которых я заметил тома
ежегодников Ллойда, в других стояли модели парусников и пароходов; и я
опять подумал, что они, ей-богу, уж слишком стараются, устраивая такое
представление ради одной-единственной беседы с землянином! Мы сели за
маленький столик у окна, под рододендроном в майоликовой кадке, между нами
дымилась кофеварка с мокко, стояла одна чашка - для меня - и серебряная
сахарница, кажется, с британским львом; а для хозяина было приготовлено
что-то вроде груши на ножке или гриба с лазоревой шляпкой. Тахалат
извинился, что не будет пить того же, что я; он к этому не привык и
рассчитывает на мою снисходительность. Я заверил его, что он оказывает мне
слишком много внимания, и мы с ним состязались в учтивости, я - помешивая
сахар в чашечке, он - вертя в руках грушу-грибок, у которой вместо черенка
была трубочка, а внутри - какая-то жидкость. Тахалат заговорил о моем
злосчастном приключении, чтобы напомнить, что уцелел я благодаря
этикосфере, хотя, возможно, не отдаю себе в этом отчета. У антихудожников
мне ничего не угрожало, добавил он, что же касается гидийцев, то они живут
в резервате, ошустренном только поверхностно. Поэтому, когда стало
известно, что я похищен, усилили локальную концентрацию шустров, чтобы они
просочились в подвал.
- Наконец-то я узнаю от вас, как они действуют, эти шустры, - сказал
я, удивляясь про себя превосходному вкусу люзанского кофе.
- Лучше всего - на опыте, - ответил директор. - Могу я вас попросить
дать мне пощечину?
- Что-что, извините?
Я подумал, что в переводе ошибка, но директор с улыбкой повторил:
- Я прошу вас оказать мне любезность, ударив меня по щеке. Вы
убедитесь, как действует этикосфера, а после мы обсудим этот
эксперимент... Я, пожалуй, встану и вас попрошу о том же, так будет
удобнее...
Я решил ударить его, раз уж ему так хотелось, и мы встали друг против
друга. Я замахнулся - в меру, потому что не хотел свалить его с ног, - и
застыл с отведенной в сторону рукой. Что-то меня держало. Это был рукав
пиджака. Он стал жестким, словно жестяная труба. Я попытался согнуть руку
хотя бы в локте и с величайшим трудом наполовину сумел это сделать.
- Видите? - сказал Тахалат. - А теперь попрошу вас отказаться от
своего намерения...
- Отказаться?
- Да.
- Ну хорошо. Я не ударю вас по...
- Нет, нет. Не в том дело, чтобы вы это сказали. Вы должны внушить
себе это, дать торжественное внутреннее обещание.
Я сделал примерно так, как он говорил. Рукав размягчился, но не до
конца. Я все еще ощущал его неестественную жесткость.
- Это потому, что вы не вполне отказались от этой мысли...
Мы по-прежнему стояли лицом к лицу, и минуту спустя рукав уже был
совершенно мягким.
- Как это делается? - спросил я. На мне был пиджак, привезенный с
Земли, - шевиотовый, пепельного цвета, в мелкую серо-голубую крапинку. Я
внимательно осмотрел рукав и заметил, что ворсинки ткани лишь теперь
укладывались, словно шерсть сперва насторожившегося, а потом
успокоившегося животного.
- Недобрые намерения вызывают изменения в организме. Адреналин
поступает в кровь, мышцы слегка напрягаются, изменяется соотношение ионов
и тем самым - электрический заряд кожи, - объяснил директор.
- Но ведь это моя земная одежда...
- Потому-то она и не защищала вас с самого начала, а лишь часа через
три. Правда, недостаточно успешно - хотя шустры и пропитали ткань, вы
остались для них существом неизвестным, и по-настоящему они отреагировали
лишь тогда, когда вы начали задыхаться - помните? - в том подвале...
- Так это они разорвали ошейник? - удивился я. - Но как?
- Ошейник распался сам, шустры только дали приказ. Мне придется
объяснить вам подробнее, ведь это не так уж просто...
- А что было бы, - прервал я его, - сними я пиджак?
...И сразу вспомнил, как там, в подвале, похитители отчаянно пытались
раздеться.
- Ради Бога, пожалуйста... - ответил директор.
Я повесил пиджак на спинку стула и осмотрел рубашку. Что-то
происходило с поплином в розовую клетку - его микроскопические волоконца
встопорщились.
- Ага... рубашка уже активизируется, - понимающе сказал я. - А если я
и ее сниму?..
- От всего сердца приглашаю вас снять рубашку... - с готовностью,
прямо-таки с энтузиазмом ответил он, словно я угадывал желание, которое он
не смел высказать. - Не стесняйтесь, прошу вас...
Как-то странно было раздеваться в этом изысканном зале, в светлой
нише возле окна, под пальмой. Это, наверное, выглядело бы не так необычно,
если бы я обнажался в более экзотичном окружении; тем не менее я аккуратно
развязал галстук, уже голый по пояс подтянул брюки и спросил:
- Теперь можно, господин директор?
Он как-то даже чересчур охотно вытянул лицо в мою сторону, а я, ни
слова более не произнося, развернулся на слегка расставленных ногах, и они
разъехались так внезапно, словно пол был изо льда, да еще полит маслом;
как подкошенный, я рухнул прямо к ногам люзанца. Он заботливо помог мне
подняться, а я, распрямляясь, будто бы нечаянно двинул ему локтем в живот
и тут же вскрикнул от боли - локоть ткнулся словно в бетон. Панцирь, что
ли, был у него под одеждой? Нет - между отворотами пиджака я видел его
тонкую белую рубашку. Значит, дело было в рубашке. Сделав вид, будто я и
не думал ударять его под ложечку, я сел и принялся разглядывать подошвы
туфель. Они вовсе не были скользкими. Самые что ни на есть обыкновенные
кожаные подметки и рельефные резиновые каблуки - я предпочитаю такие, с
ними походка пружинистее. Я вспомнил о поголовном падении художников,
когда они всей оравой пошли на меня, стоящего под крылышком ангела. Вот,
значит, почему! Я поднял голову и посмотрел в неподвижные глаза
собеседника. Тот добродушно улыбался.
- Шустры в подошвах? - отозвался я первым.
- Верно. В подошвах, в костюме, в рубашке - словом, везде... Надеюсь,
вы ничего не ушибли?..
Скрытый смысл этих слов был не менее вежлив: "Не замахнись ты так
сильно, не свалился бы с ног".
- Пустяки, не о чем говорить. А если раздеться догола?..
- Ну что ж, тогда бывает по-разному... не могу сказать точно, что
произошло бы, - я ведь и сам не знаю. Если б можно было знать, не
исключено, что удалось бы обойти уморы, то есть усилители морали... прошу
обратить внимание, что фильтром агрессии является все окружение, а не
только одежда...
- А если бы здесь, где-нибудь в укромном месте, я бросил камень вам в
голову?
- Предполагаю, он отклонился бы в полете или рассыпался в момент
удара...
- Как же он может рассыпаться?
- За исключением немногих мест - например, резерватов, - нигде уже
нет необлагороженного вещества...
- То есть как - и плиты тротуаров тоже? И гравий на дорожках? И
стены? Все искусственное?
- Не искусственное. А ошустренное. И только в этом смысле, если
хотите, искусственное, - говорил он терпеливо, старательно подбирая слова.
- Это было необходимо.
- Все-все из логических элементов? Но ведь это требовало невероятных
расходов...
- Расходы были значительные, безусловно, но все же нельзя сказать,
чтобы невероятные. В конце концов, это наша основная продукция...
- Шустры?
- Да.
- А тучи? А зимой, когда вода замерзает? И можно ли вообще ошустрить
воду?
- Можно. Все можно, уверяю вас.
- И съестные продукты тоже? Этот кофе?..
- Да и нет. Быть может, я, не желая того, ввел вас в заблуждение
относительно технологии. Вы полагаете, что все состоит из ОДНИХ шустров.
Только из них. Но это не так. Они просто находятся повсюду, как, скажем,
стальная арматура в железобетоне...
- Ах, вот оно что! Значит, скажем конкретно, - в этом кофе? плавают в
нем? Но я, когда пил, ничего не почувствовал...
Должно быть, на моем лице появилась гримаса отвращения, потому что
люзанец сочувственно развел руками.
- В таком количестве кофе могло быть около миллиона шустров, но они
меньше земных бактерий и даже вирусов - чтобы их нельзя было
отфильтровать... Так же обстоит дело с тканью вашей одежды, с кожей
туфель, со всем.
- Значит, они непрерывно проникают вглубь организма? С какими
последствиями? Неужели они у меня в крови - и в мозгу?
- Да что вы! - он поднял руку, словно защищаясь. - Они выходят из
организма, никак не изменяя его. Тело для них неприкосновенная территория,
в соответствии с нашими основными законами. Существуют, правда, особые
антибактериальные шустры, но их применяю только врачи, в случае занесенной
извне болезни, ведь в воздушном пространстве Люзании уже нет никаких
болезнетворных микроорганизмов... Ну как, продолжим наши эксперименты?..
Он подошел к столу и выдвинул ящик. Там лежало несколько гвоздей -
больших и поменьше, молоток и плоскогубцы.
- Не угодно ли вбить гвоздь в столешницу? - он постучал пальцем по
палисандровой крышке стола.
- Не хотелось бы портить вашу мебель...
- Да что вы, это пустяк.
Я взял полукилограммовый молоток и несколько крупных гвоздей. Звякнул
одним гвоздем о другой, а затем несколькими сильными ударами молотка вбил
четырехдюймовый гвоздь в дерево до половины так, что политура брызнула в
стороны блестящими щепочками. Я ударил по гвоздю сбоку - он зазвенел как
камертон. Директор протянул мне плоскогубцы, и я с усилием, так как гвоздь
сидел глубоко, вырвал его; он почти не погнулся.
- И что же, теперь я должен вбить его вам... в голову? - догадливо
спросил я.
- Да, будьте любезны...
Чтобы мне было удобнее, он сел, слегка наклонившись, а я не спеша
снял туфли, носки - мне не улыбалось еще раз очутиться на полу, -
приставил гвоздь к его черепу и обозначил удар молотком, легонько, но так,
что директор вздрогнул. Я застыл в нерешительности; он поспешил ободрить
меня:
- Прошу вас, решительнее... смелее...
Тогда я трахнул молотком по шершавой шляпке, и гвоздь исчез. Просто
исчез - лишь в ладони у меня осталась щепотка пепельной пыли.
Тахалат встал, выдвинул другой ящик, там лежали иголки, булавки и
бритвы. Он взял пригоршню этого добра, положил себе в рот и, медленно
двигая челюстями, принялся жевать, пока наконец не проглотил целиком.
Прямо как на сеансе фокусника.
- Хотите попробовать?.. - предложил он мне.
Что ж, я взял бритву, провел по ней кончиком пальца - острая! - и
положил на язык, соблюдая надлежащую осторожность.
- Смелее, смелее...
На языке ощущался металлический привкус, и было трудно отделаться от
мысли, что я сейчас страшно покалечусь; однако астронавтика порою требует
жертв. Я надкусил бритву, и она рассыпалась у меня во рту в мелкий
порошок.
- Не угодно ли гвоздь? или иголку? - потчевал он меня.
- Нет, благодарю вас... пожалуй, хватит...
- В таком случае побеседуем...
- Как это делается? - спросил я, снова взяв свою чашку. Я заметил,
что, хотя времени прошло много, кофе такой же горячий, как при первом
глотке. - Это все из-за шустров? Но ведь шустры - всего лишь логические
элементы... а это, - я указал на разбросанные по столу гвозди, - должно
быть, настоящая сталь?..
- Да, одни лишь шустры ничего не сделали бы без нашей технологии
твердых тел... Вам, несомненно, известно, как возникает телевизионное
изображение?
- Разумеется. Его рисует на экране луч развертки, пучок
сфокусированных электронов...
- Вот именно. Изображение возникает как впечатление глаза; на снимках
с очень короткой выдержкой будут видны лишь отдельные положения светового
пятна. Как раз этот принцип положен в основу нашей технологии твердых тел.
Гвоздь или любой другой металлический объект существует лишь как известное
число атомных облачков, которые двигаются внутри формы, задаваемой особой
программой. Эти атомы образуют что-то вроде микроскопических опилок и,
мчась по своим траекториям с громадной скоростью, создают впечатление
гвоздя. Или другого предмета из стали и вообще какого угодно металла.
Впрочем, это не только впечатление, иллюзия, как изображение в телевизоре,
- с таким гвоздем можно делать в точности то же, что и с обычным гвоздем,
кованым или штампованным, понимаете?
- Это как же? - ошеломленно спросил я. - Значит, движущиеся опилки...
атомы... а с какой скоростью они движутся?
- Смотря какой объект надо создать. Вот в этих гвоздях - что-то около
270.000 км/сек. Они не могут двигаться медленнее: предмет казался бы
слишком легким; а при больших скоростях релятивистские эффекты проявились
бы в чрезмерном возрастании массы, и вам казалось бы, что гвоздь весит
много больше, чем должен... Имитация естественного положения вещей должна
быть безупречной! Эти атомные облачка мчатся по точно заданным орбитам - и
тем самым "обрисовывают" форму нужного нам предмета, как, - если
воспользоваться примитивным сравнением, - горящий кончик сигареты рисует
круг в темноте...
- Но ведь это требует постоянного притока энергии!
- Разумеется! Энергию доставляет нуклонное поле, расширенное при
помощи гравитации. Его нельзя экранировать, как нельзя экранировать
гравитацию. А если бы вы взяли что-нибудь отсюда, - он описал рукой круг,
- к себе на корабль, все это рассыплется в прах, как только корабль
покинет наше стабилизирующее поле.
- Значит, все здесь - и мебель, и ковер, и пальмы?..
- Все.
- Стены тоже?
- В этом здании - да. Но есть еще сколько-то старых, неошустренных
строений...
- А в случае аварии энергоснабжения все это здание рассыплется?
- Видите ли, авария невозможна.
- Почему? Разладиться может все.
- Нет. Не все. Это предрассудок старой эпохи. Существуют силы
абсолютно безотказные, если только вызвать их к жизни. Атомы не знают
аварий, не так ли? Электрон никогда не упадет на ядро...
- Но атом в состоянии покоя не поглощает энергии.
- Да, поэтому здесь все устроено по-другому. Приток энергии
необходим.
- Следовательно, может и прекратиться.
- Нет, потому что мы черпаем ее прямо из гравитационного поля нашей
планетной системы. Вам понятно? Тем самым мы, конечно, притормаживаем
движение планеты вокруг солнца, но замедление, вызванное такой
эксплуатацией, - порядка всего лишь 0.2 секунды в столетие...
- Но все же какие-нибудь машины или агрегаты должны вырабатывать эту
энергию, а значит, могут и отказать, - настаивал я.
Он покачал головой.
- Это не машины, - сказал он. - У них нет снашивающихся механических
частей. Точно так же, как нет таких частей в атомах. Это результат
интерференции особым образом наложенных друг на друга полей. Энергия в
космосе есть повсюду, нужно лишь знать, как до нее добраться...
- А ваше лицо - не обижайтесь, пожалуйста, - выглядит человеческим
тоже благодаря этой технике?
- Что же тут обижаться? Да, вы угадали. Это просто проявление
вежливости... Правда, тут есть кое-какие тонкости. Металлические предметы
мы изготовляем так, как я вам сказал. Другие субстанции делать проще... но
это связано с устройством конкретных твердых тел. Боюсь, что их
рассмотрение завело бы нас слишком далеко - в область неведомой вам
физики... Однако принцип всегда тот же самый. Любой материальный предмет -
это рой атомов в пустоте. Атомов, включенных в структуру, соответствующую
их состоянию. Мы только дирижируем этими структурами. Оркестр был готов с
момента возникновения Вселенной и только ждал дирижеров...
- У вас, должно быть, чудовищных масштабов промышленность, - заметил
я.
- Не таких уж чудовищных, как вы думаете. Она у нас автоматическая,
самодостаточная и сама себя контролирует.
- Но в воде-то можно кого-нибудь утопить?.. - спросил я с надеждой в
голосе.
- Нет. Хотите попробовать? В этом здании есть бассейн...
- Не стоит, пожалуй. Вы только скажите мне, как вода вас спасает?
Выталкивает на поверхность?
- Нет, разлагается на водород и кислород, а этой смесью можно дышать.
- Разложение происходит благодаря содержащимся в воде шустрам?
- Да, то есть они только дают приказ молекулам, которые удерживаются
силовыми полями.
- Вы, пожалуй, сочтете меня за дикаря, - сказал я, - но признаюсь:
все, что вы говорите, кажется мне фантазией, ведь это просто невероятно...
- Словно я вам сказки рассказываю, правда? - улыбнулся люзанец. Он
встал, подошел к стене, открыл сейф и достал оттуда обычный серый камешек.
- Это НЕ ошустрено и не синтезировано, - сказал он с таинственным
выражением лица. - Это настоящий природный песчаник... и что же? Прошу вас
задуматься: разве он устроен "просто"?
- Ну, из атомов, из соединений кремния...
- Легко сказать! Но вы же образованный человек, вы знаете, что это
миллиарды и триллионы атомов, которые сохраняют свою макроскопическую
форму - именно эту - благодаря неустанному вращению электронных оболочек,
стабилизируемых барьерами ядерных потенциалов, и еще благодаря тому, что
8000 разновидностей виртуальных квазичастиц удерживают от распада
псевдокристаллическую решетку с ее аномалиями, типичными для песчаника, -
и так далее. Если вы куда-нибудь зашвырнете этот камушек, то его атомы,
его силовые поля, его электроны, находясь в постоянном движении, будут
удерживать его в неизменной форме природного минерала миллионы лет; и
любой природный предмет есть результат бесчисленного множества природных
процессов... А мы научились делать на свой манер нечто не менее и не
более, а только немного _и_н_а_ч_е_ сложное... Проведенная Природой
граница между уничтожимыми и неуничтожимыми технологиями проходит чуть
выше атомного уровня. Поэтому нужно было спуститься вниз - по шкале
размеров - к частицам, из которых Природа строит атомы, и из этих
субатомных элементов конструировать то, что требуется нам. Разумеется, все
это лишь общие указания, а не технологический рецепт... Мы производим
любые твердые тела, которые нам нужны... а их судьбой заведуют шустры,
потому что мы препоручили им этот контроль.
- Значит, у вас действительно гвозди разумны? И камни, и вода, и
песок, и воздух?
- Нет, так не следует говорить. Разум предполагает универсальность и
способность менять программу действий, а этого шустры не могут. Они скорее
что-то вроде чрезвычайно чувствительных, внимательных и недремлющих
инстинктов, встроенных в окружающую среду. В обычной шустринной системе
разума не больше, чем, скажем, в жвалах или ноге насекомого.
- Допустим, - сказал я, - но вернемся еще раз к этикосфере... ладно?
Не знаю, как можно соткать ткань из ошустренных волокон, но предположим,
что знаю. Что дальше? Можно сшить из этой ткани костюм: согласен. Но как
получается, что в этом костюме невозможно дать ближнему по зубам?
Он приподнял брови.
- Вас это немного раздражает, не так ли? Обычное внутреннее
сопротивление и даже шок, вполне понятный при столкновении с технологией
другой стадии цивилизации. Нет, дело тут не в шустрах, содержащихся в
ткани. Ведь ваша одежда поначалу не была ошустрена - шустры осели на ней
потом, это требует известного времени, потому-то вас и сочли потенциальной
добычей, заманчивой жертвой те - наши так называемые экстремисты... Ведь
они, ясное дело, нахватались кое-каких сведений о нашей цивилизации, хотя
бы в школе. Любое живое существо как бы притягивает шустры. Шустры
образуют вокруг него невидимое облачко. Оно никак не влияет на обычную
жизнедеятельность. Оно совершенно неощутимо. Облачко это
в_ы_у_ч_и_в_а_е_т_ типичные реакции данного лица; это нужно потому, что
состояние готовности к агрессии не проявляется у разных лиц в точности
одинаково. Что уж говорить о представителях другого разумного вида,
такого, как человек! Наши шустры сначала не знали, что и как вам угрожает.
Окажись на вашем месте обыкновенный люзанец, его не удалось бы посадить на
цепь, не захоти он того сам. Словом, этикосфера в каждом отдельном случае
не обладает изначально мгновенной и абсолютной эффективностью,
...Закладка в соц.сетях
