Жанр: Научная фантастика
Осмотр на месте
...на Рассела, Поппера, Фейерабенда, Финкельштейна,
Шекспира, а также самого Альберта Эйнштейна. Пролет через Солнечную
систему был, как всегда, весьма занимателен; я проложил курс таким
образом, чтобы взглянуть на Марс, - у меня к нему с детства слабость;
подошел я к иллюминатору и тогда, когда пролетал мимо старых, громыхающих
грозами глобусов Юпитера и Сатурна. Я каждый раз думаю, что надо бы
ступить ногой хоть на один из них, да что поделаешь, ведь и в музеи мы
ходим где угодно, только не в родном городе, - мол, все равно никуда не
денутся, - и уезжаем для этого в какую-нибудь Италию; так получается и у
меня с этими, - впрочем, весьма эффектными, - музейными экспонатами. И
лишь удалившись на несколько световых месяцев от Солнца и от Земли вместе
со Швейцарией, где дело "Кюссмих против Тихого" еще не стало предметом
судебного разбирательства и не скоро станет, я стал раздумывать, чем бы
заняться, а материя эта столь деликатная, я бы даже сказал, удручающая,
что до сих пор я не обмолвился о ней ни словом. Что ж, пора наконец
заявить об этом вслух: астронавтика пахнет тюрьмой. Если б не
иллюминаторы, можно и, впрямь подумать, что тебе впаяли порядочный срок -
не год и не два, но самое меньшее два червонца, и даже нельзя рассчитывать
ни на сбавку срока за образцовое поведение, ни на передачи, ни на
свидания. Раньше между трансгалактической навигацией и отсидкой было
видимое различие - отсутствие силы тяжести, теперь же разницы не осталось
практически никакой, и неудивительно, что есть натуры, особо
предрасположенные к таким путешествиям. Предложение одного теоретика -
вербовать экипажи космолетов из пожизненных заключенных в земных тюрьмах с
особо строгим режимом - было не столь уж нелепо, как утверждалось. Стоишь
ты, или лежишь, или кружишься под потолком, все равно ты заключен в
четырех стенах, значит, сидишь; а оттого, что снаружи вместо стен и охраны
космическая пустота, ничуть не легче. Из самой надежной тюрьмы можно
бежать, но из подвешенной между звездами ракеты ускользнуть некуда. Такова
мрачная сторона моей профессии, которой я ранее не касался. Per aspera ad
astra [через тернии - к звездам (лат.)], но если выражаться не столь
романтически - путь к звездам ведет через многолетнее заключение. Конечно,
я сам этого хотел и хочу. Вот и на этот раз: хоть я и набивал себе цену на
коллегии МИДа, уверяя, что вовсе не горю желанием ехать, но все это лишь
для того, чтобы они не очень-то заносились и не вздумали бы относиться ко
мне как к мальчику на галактических посылках. А так, по правде, я все же
хотел - чуть ли не с той самой минуты, когда переступил порог библиотеки.
Когда старое доброе солнышко исчезло, растворилось в черном супе небытия,
я испытал хорошо знакомое, многократно пережитое мною ощущение пустоты и
решил, что нужно немедленно сделать выбор: спать или воспользоваться
дискьютером. Однако ж столетний сон - не безделица. Правда, я приготовил
все чин по чину, поставил будильник, чтобы он зазвонил за пять миллионов
миль до Энции, еда сбережется, что имеет свое значение; сделал большую
уборку, хотя знаю, что за такой срок все и так зарастет грязью. Хуже всего
пробуждение. Я не выношу растрепанной бороды и волос но колен; ну, и ногти
как змеи - правда, я всегда держу под рукой ножницы и машинку для стрижки
волос, но прошлый раз запамятовал, где они, и пришлось полракеты
перевернуть вверх дном, путаясь в собственной бородище и ругаясь на чем
свет стоит, прежде чем я нашел парикмахерский инструмент, без которого -
ну кто бы подумал? - астронавтика невозможна. Доставая постель из
бельевого шкафа, я заметил, что простыни жесткие, словно из жести, - а
ведь я просил домработницу приглядеть за этим в прачечной; злясь на нее, я
скорее разрывал, чем разворачивал склеенное крахмалом полотно. Я также
проверил, нет ли на наволочках проволочных, обшитых нитками пуговиц, из-за
которых на щеке появляются отчетливые отпечатки, чего должен избегать
любой астронавт, иначе после столетнего сна приходится щеголять
физиономией в сплошных негативах пуговиц, а чужезвездные существа
принимают их за неотъемлемую часть человеческого лица. Готовя себе разные
противные жидкости, которые полагается пить перед гибернацией, я
постепенно терял охоту гибернизироваться. В конце концов, чего ради я взял
в полет компьютер с персонализирующей приставкой и столько переведенных на
кассету знаменитых мужей? Я пригляделся к этим кассетам. На каждой стояло
имя, а ниже - инструкция по обслуживанию персонализатора и красная надпись
LIVE [жив (англ.)] или POST MORTEM [по смерти (лат.)]. Разумеется, на
кассете Шекспира стояло POST MORTEM, а Филькенштейна - LIVE, ведь один был
жив, а другой умер, но какое это имеет значение для слушателя? Я заглянул
в инструкцию и узнал, что личность умерших экстрагируется из собраний их
сочинений, а это, между прочим, имеет тот результат, что воскрешенцы
говорят не так, как говорили при жизни, но так, как писали, то есть,
скажем, поэты - только стихами. В инструкции, как обычно, было множество
непонятных терминов и темных мест; указывалось, например, что чем раньше
кто-нибудь умер, тем менее он "инструктивен", вследствие чего не
рекомендуется вызывать из небытия стародавних деятелей, никому, кроме
историков, неизвестных, потому что неисторик все равно не сможет
поддерживать с ними разговор, разве что у него есть автотолковник. Не
скажу, чтобы это было уж очень понятно, поэтому после недолгого
размышления я вставил в компьютер кассету с Рупертом Трутти, в расчете на
то, что этот professor of computer sciences [профессор компьютерных наук
(англ.)] даст мне необходимые разъяснения. Действительно, нажав на клавишу
"GO" [пуск (англ.)], я услышал приятный баритон и сел, внимая ему не без
некоторого удивления, - вовсе не ожидая моих вопросов, он принялся
говорить без умолку.
- Я Руперт Трутти из Массачусетского автофутурологического института,
и занимаюсь я, как указывает название моего научного центра,
прогнозированием прогнозов, то есть стараюсь установить, что будут
предсказывать предсказатели предстоящих столетий. Имею честь сообщить,
что, будучи кассетонцем, как называют в обиходе закассеченных лиц, я могу
пользоваться резервуарами памяти компьютера, в который меня засадили, без
всяких ограничений.
- А кстати, профессор, - перебил я его, - почему вы можете, те, кто
умер давно, не могут? Я прочитал об этом в инструкции...
- Чтобы что-то узнать, - ответил Трутти, - нужно уже что-то знать.
Ведь узнавать - значит запихивать услышанное в голову в определенном
порядке. Вот почему никто не помнит первых своих ощущений, когда он был
грудным младенцем и ничего ровным счетом не знал. Однако, достопочтенный
мой воскреситель, чем больше кто-то узнал в одну эпоху, тем меньше он
может узнать в следующую, поскольку голова у него забита старьем, а забита
она потому, что вчерашняя святая истина становится нынешним предрассудком
и засорением мозгов. Хоть я и цифроник, я могу пользоваться другими
частями памяти компьютера, в который вы меня вставили, ведь я имею
кое-какие понятия о биологии, психонике, физике и поэтому знаю, что такое
экспертолиз и энспертоляция; но засадите-ка сюда Платона, и вы увидите,
что он ровно ничего не усвоит...
- А что это такое? - полюбопытствовал я.
- Экспертолиз - это растворение экспертов в море избыточной
информации, а энспертоляция - защитный условный рефлекс, самоотключение
экспертов со страху. Что же касается экспертолястики...
Возможно, это было невежливо - но я вырубил профессора, опасаясь, что
дальнейшие разъяснения лишь затемнят то, о чем я успел у него узнать;
усевшись над кучей кассет, я стал размышлять, как составить ученый кружок,
чтобы пороскошествовать интеллектуально. О гибернации я и думать забыл.
Неужели, имея возможность заказать себе духовное пиршество в компании
величайших умов, я предался бы бездумному вековому храпу? В конце концов я
вставил в компьютер кассеты с Бертраном Расселом, Карлом Поппером [большая
часть упоминаемых в этой главе мыслителей - философы и логики XX века,
которые разрабатывали проблематику научного познания и методологии науки:
неопозитивисты Бертран Рассел и Людвиг Витгенштейн, критический
рационалист Карл Поппер, "эпистемологический анархист" Пол Фейерабенд,
прагматик Джон Дьюи, неопрагматик Уиллард Куайн], адвокатом Финкельштейном
(хотя это был ум minorum gentium [менее значительный (лат.)], я решил
включить его в это общество как своего симпатичного знакомого) и, невзирая
на предостережения профессора Трутти, добавил Шекспира. Готов поклясться,
что я заказал и Эйнштейна, но, хотя и высыпал на пол все содержимое
коробки, нашел только Фейерабенда; в ярости, что не могу заявить
рекламацию - ведь я отмахал уже добрых несколько триллионов миль, - я
приготовился к диспуту, то есть поставил поудобнее сервировочный стол с
подсоленным печеньем и тоником, за спину засунул подушку и включил
компьютер. Я съел все печенье и выпил весь тоник, и лишь тогда
спохватился, что мои кассетные спутники давно уже ведут спор, только звук
был приглушен. Я повернул нужную ручку и услышал голос Бертрана Рассела.
- Ум, господин Фейерабенд, это способность разгрызания трудных
орешков, поэтому самый блестящий ум можно использовать для решения самых
глупых вопросов. Зато мудрость предполагает еще и умение выбирать
проблемы.
- Осмелюсь не согласиться с лордом Расселом, - отозвался Фейерабенд.
- Мудрость - это, скорее, самопознание, выражаясь классически, а если
более современно - поиски пробелов и недочетов в собственном разуме.
Разумеется, на сократический лад. Как известно, идиотам кажется, будто они
во всем разбираются. Идиот, в особенности законченный, готов немедленно
стать президентом США, вы только ему предложите. Человек поумнее сперва
задумается, а мудрец скорее выскочит в окно. Чрезвычайно высокая
концентрация мудрости действует шокообразно и порой заставляет мудреца
умолкнуть, хотя молчание Витгенштейна имело иную причину.
- Судя по вашему красноречию, коллега Фейерабенд, вряд ли вам
угрожает избыток мудрости, - заметил Рассел. - Не только люди бывают
придурками, имеются также придурковатые философские системы; связано это с
явлением, которое я назвал бы феноменом исторической монументализации чего
попало. Был английский король, который хотел и религиозным остаться, и
переспать с некоей барышней в качестве законного супруга, хотя он уже был
женат. И что же? Не желая переменять свою похоть, он видоизменил религию,
отделил английскую церковь от Рима и создал тем самым англиканство. Как
известно всякому, кто меня читал, Гегель был мыслителем из разряда так
называемых очковтирателей и именно этому обязан своей популярностью, хотя
уже не такой, как сто лет назад. Ясно выражающийся дурень не столь опасен,
как дурень туманный, потому что в тумане легко самому оказаться в дураках.
Я позволил себе намекнуть на это в своей "Истории западной философии", и,
разумеется, целая свора обиженных дуралеев впилась мне в ляжки. Этот Дьюи,
к примеру. К сожалению, правила хорошего тона обязательны не только в
палате лордов, но и в философской полемике. Только за гробом можно
позволить себе говорить все что думаешь, начистоту. Но я и так всегда
резал правду-матку в глаза, хоть это и дорого мне обходилось. Тот, кто
предлагает новую философскую систему, тем самым дает понять, что
приблизился к истине больше, чем все, кто жил до него. Значит, каждая
такая система предполагает непревзойденную мудрость ее автора. А ведь
нормальная кривая распределения уровня интеллекта справедлива и для
философов, среди которых предостаточно олухов. Любопытно, что мои
наблюдения, никому конкретно не адресованные, вызывали такую яростную
реакцию...
- А где вы поместили самого себя на кривой распределения мудрости,
лорд Рассел? - невинным голосом спросил Фейерабенд.
- Говоря объективно, выше вас, потому что я понял все, что вы
написали, а вы написанного мною не поняли, во всяком случае, порядочно
переврали.
- Да? Но ведь я печатался после вашей смерти...
- А я читал после перенесения меня на кассету. Вы немало у меня
позаимствовали, и беды в этом, конечно, нет никакой, только следует
называть своих учителей...
- Поскольку я выступаю как чистый духовный экстракт, - заявил
Фейерабенд, - то уточняю, что сопровождаю эти слова легким пожатием
плечами и снисходительной улыбкой. Лорд Рассел всегда пробовал откусить от
философского пирога больше, чем мог переварить.
- Это уже из Куайна, - холодно заметил Рассел.
- Не могу же я давать библиографическую ссылку к каждому своему
слову! - несколько раздраженно воскликнул Фейерабенд. - Лорд Рассел,
который по смерти, действительно, еще менее вежлив, чем был при жизни, не
дает мне докончить ни одной фразы. Так вот: он не только откусывал больше,
чем мог, но еще и набрасывался на пирог каждый раз с другой стороны,
словно общая онтология - это слоеный пирог или баба, из которой можно
только выковыривать изюм...
- Эйнштейн, - вдруг отозвался глубоким задумчивым голосом Карл
Поппер, - сравнивал это скорее с доской, чем с бабой. Он говорил, что
глупцы ищут самое тонкое место, чтобы просверлить в нем как можно больше
дырок, а гении принимаются за самые твердые, сучковатые брусья...
- Вторую часть присочинили вы сами, лорд Поппер, - ехидно заметил
Фейерабенд. - Слава Богу, что в философии нет ни титулов, ни чинов, а то
мне пришлось бы сидеть между двух лордов тихо, как мышка. По-моему, ум и
эрудиция должны уравновешивать друг друга как две чаши весов. Слишком
обширная эрудиция тащит слабый умишко за ноги на вязкое дно, а ум,
свободный от солидного груза познаний, парит куда хочет, и чаще всего в
сторону безответственных фантазий. Важнее всего золотая середина. Однако я
не считаю золотой серединой тактику, которая заключается в цитировании
себя одного, и к тому же недобросовестном цитировании, когда вместо того
чтобы полемизировать по существу, отсылают в сноске к старым-престарым
шпаргалкам, в которых будто бы этот вопрос достаточно освещен, после чего
остается только приобрести полное собрание сочинений автора, отсылающего
читателя куда подальше, и лишь потом приниматься за чтение его статейки.
Но в наше время это уж слишком.
- Боюсь, что мистер Фейерабенд намекает на моего почтенного соседа по
палате лордов, - сказал Рассел. - Что-то в этом есть! Но, может быть,
хватит уже колкостей ad personam [применительно к личности (лат.)]. В этом
холодном кассетном гробу я много размышлял о своей теории типов. Можно
применить ее в онтологии, а не только в логике. Существуют онтологические
предрасположенности, подобно предрасположенностям по части женского пола.
Лично меня всегда тянуло к блондинкам, а вся проблема была в том, что их
не всегда тянуло ко мне. Могут существовать также различные ТИПЫ познания.
Разумеется, я говорю это лишь как модель! Впрочем, я предложил бы скорее
слово "макет", поскольку все мы мужского пола, пусть даже в
plusquamperfectum [давно прошедшем времени (лат.)].
- Макет - как пакет? - спросил Фейерабенд и залился смехом. Сперва он
смеялся иронически и негромко, потом включил половину мощности и наконец
захохотал так, что задребезжали динамики.
- Чем это так рассмешила вас моя скромная терминологическая поправка?
- поинтересовался Рассел.
- Да нет, ничего, - ответил Фейерабенд, все еще давясь от смеха, -
просто я вспомнил одну брюнетку, потому что лорд Рассел...
- Господа, - произнес я с мягкой укоризной, - осмелюсь обратить ваше
внимание, что кассеты обошлись мне в девять тысяч с лишним франков, и
притом швейцарских! Я жажду посвящения в высшие материи бытия, хочу, чтобы
вы подали мне руку помощи, разумеется, фигурально, и хотя я вам не ровня в
интеллектуальном отношении, я все же рассчитывал на благие плоды векового
общения с такими умами... а между тем эти блондинки и брюнетки...
- Если хочешь куда-нибудь приехать, - сказал Бертран Рассел, -
постарайся раздобыть хороших лошадей и запрячь их как полагается. Мы же,
господин Тичи (так он выговаривал мое имя), никуда вас не привезем, потому
что не составляем дружной упряжки. Каждый из нас тянул в философии в свою
сторону... Так что, если вы хотите что-то узнать, попрошу выключить моих
столь высоко ценимых коллег...
Раздался дружный протестующий хор. Я перекричал всех, призывая их
высказаться по вопросу об энцианской этикосфере. На это они согласились.
- Быть может, - начал лорд Рассел, - этим птичьим сынам и удалось
соорудить так называемую этикосферу, но тем самым они изготовили
индивидуальные тюрьмочки, великое множество невидимых смирительных
рубашек. Любой достаточно мощный порыв ко всеобщему счастью заканчивается
строительством каталажек. Сама эта идея - не что иное, как иррациональная
фата-моргана разума...
- Я это всегда утверждал, - откликнулся сильным старческим голосом
лорд Поппер. - Corruptio optima pessima [падение доброго - самое злое
падение (лат.)], и так далее. Спектр возможных состояний общества является
одноосевым, и располагается он между закрытым и открытым обществом. Левый
экстремум - это тоталитарная диктатура, управляющая всем, что только ни
есть человеческого, вплоть до содержания песенок в детских садах, а правый
экстремум - это анархия. Демократии размещаются примерно посередине. Эти
энциане явно пытались соединить обе крайности, чтобы каждый мог жить в
обществе открытом и закрытом одновременно и брыкаться в свое удовольствие,
замкнутый в невидимом пузыре заповедей, которые невозможно нарушить. Можно
было бы это назвать тирархией, но ничего хорошего она не сулит. Думаю, там
даже больше несчастья, чем где бы то ни было.
- Почему, лорд Поппер? - спросил я.
- Потому что в полицейском государстве человек, подвергаемый пыткам,
может по крайней мере верить, что если его перестанут пытать, то вместе с
другими он построит счастливый мир. А человек, заласкиваемый безустанно
под попечением государства этой пресловутой синтурой, не может даже в
мыслях никуда убежать, потому что бежать уже некуда. Сносны лишь
промежуточные состояния общественной агрегации.
- А я полагаю, - сказал Фейерабенд, - что там, где нет law and order
[закона и порядка (англ.)], побеждают клыки, локти и когти; а где есть law
and order, с колыбели до крематория, там несчастья, в общем-то, столько
же, но вкус у него другой. Лорд Поппер с его апологией открытого общества
должен был бы заметить, что это всего лишь вежливое обозначение такого
положения вещей, при котором имеются большие собаки и маленькие, и им
позволено друг дружку облаивать, но пожирать нельзя. Ребенком я
зачитывался чудесными историями о будущем мире, в котором домохозяйки
переквалифицируются в доценток лимнологии, дворники - в профессоров общей
теории всего на свете, а остальные будут творить сколько влезет, и
получится неслыханный расцвет искусств. Удивительно, как много отнюдь не
глупых людей верило в эти бредни. Ведь большая часть человечества вовсе не
хочет угробить жизнь на собирание старых раковин, и вообще ей до лампочки
любые раковины, кроме раковины унитаза, а думать о вечных вопросах она
начинает лишь после визита к врачу, который на вопрос о диагнозе дает
уклончивые ответы. Следствием тотальной автоматизации будет новое издание
того, что в средние века называлось Hollenfahrt [сошествие в ад (нем.)].
Разные дороги ведут в ад. Некоторые из них усыпаны розами и политы медом.
Открытое общество лучше закрытого в том отношении, что из него легче
сбежать. Вот только неизвестно, куда. И все же приятней иметь за собой
открытые двери, чем зарешеченные и приколоченные гвоздями к дверной
коробке. Я, во всяком случае, такого мнения.
- А я разве писал когда-нибудь, что открытое общество - это какой-то
идеал? - обрушился Поппер на Фейерабенда. - Просто в качестве скептика я
всегда выступал за меньшее зло.
- Жаль, что вы этим не ограничились, - заметил Фейерабенд, - потому
что ваша концепция научного познания не выдерживает критики, как я
показал, - впрочем, не первый и не последний.
- Сам Эйнштейн признал мою правоту, - начал было задетый за живое
Поппер, но Фейерабенд не дал ему закончить.
- Об обстоятельствах, при которых Эйнштейн - человек поистине
голубиного сердца - признал вашу правоту, вы, лорд Поппер, писали уже
столько раз, что можно ограничиться сноской. Как говорил мне доктор
Чиппендейл, Эйнштейн тогда страдал от мигрени и принял значительное
количество порошков от головной боли, отупляющее воздействие которых
хорошо известно.
Обиженный Поппер умолк. Затянувшуюся тишину прервал наконец Рассел.
- Мой уважаемый коллега-философ из палаты лордов имел несчастье
родиться системным философом в эпоху, когда системной философии уже быть
не может. Надо смотреть правде в глаза, коллега Поппер! Господин
Фейерабенд - умеренный анархический экстремист в теории познания, а я -
неимперативный антиинтуитивный категориалист аналитического стиля,
наконец, лорд Поппер - автор нескольких любопытных концепций, а так вообще
- несинкатегорематический разогреватель онтологически нейтрализованных
зразов в соусе из Circulus Vindobonensis [венский кружок (лат.) -
объединение философов-неопозитивистов, существовавшее в 1920-1924-е годы].
Из Кружка, в котором Витгенштейн сиял, сиял и наконец перестал. А Кружок с
тех пор висит себе на колышке. Ведь эклектический синкретизм работ
господина Поппера...
- Вы меняете взгляды чаще, чем подштанники! - крикнул обозленный,
прямо-таки выведенный из социостатического равновесия лорд Поппер. - Скажи
мне, лорд Рассел, что осталось у тебя от дивной поры молодой? Три тома
"Principia Mathematica" ["Принципов математики" (лат.)], вымученных за
долгие годы. Так вот: спешу сообщить, что Чанг Вэнь или другой
какой-нибудь Пинг-Понг - не запоминаю я этих китайских имен -
запрограммировал компьютер так, что все доказанное Б.Расселом в его
пресловутых "Принципах" машина доказала за восемь минут со средней
скоростью самоубийцы, который бросился с девяностого этажа на Юпитере,
где, как известно, сила тяжести во столько же раз больше земной, сколько
раз домработница господина Тичи ошиблась в счетах из прачечной в свою
пользу.
Эти последние слова показались мне до такой степени неуместными, что
я сделал над собой усилие - действительно сразу открыл глаза. Хуже всего
было то, что я не знал, когда именно меня сморило, однако признаться в
этом я постыдился. Похоже, впрочем, что я потерял не слишком много, потому
что они продолжали препираться, хотя и не так грубо, как мне это
приснилось. Чтобы немного расшевелить их, я подбросил в дискьютер двух
люзанистов - одного из них звали Бионизий Ререн, а другого Пьер Сомон - и,
должно быть, под влиянием какой-то одеревенелости мысли из-за долгого
пребывания в пустоте, подумал, что если бы они были одним человеком
индейского происхождения, то назывались бы Ревущий Лосось [от немецкого
rohren - реветь и французского saumon - лосось]. Профессор Сомон оказался
ценным приобретением для нашего коллектива как знаток люзанской философии.
С XXII века, объяснил он нам, это философия по своему субъекту
релятивистская, а по объекту - прикладная. Иначе говоря, в то время как на
Земле субъектом, или попросту философом, всегда является человек, на Энции
философствуют также машины и даже облачность, поскольку некоторые
разновидности шустров, уносимые ветром, соединяются на границе тропосферы
в необычайно разумные тучки-почемучки и умудренные облака, которые, не
имея больше чем заняться, рассуждают о смысле бытия. Времена, в которые
жил Акс Титоракс, ниспровергатель авторитетов, даже на ложе смерти
окруженный верными учениками и полицией, минули безвозвратно. В прошлое
канули также проблемы власти, такой или сякой. Настоящие дилеммы возникают
перед философией лишь тогда, когда благоденствие приобретает устрашающие
размеры. Коль скоро неприятностей должно быть все меньше, а радостей все
больше, то с логической необходимостью оптимум совпадает с максимумом
благ, свобод, утех и забав и с минимумом опасностей, болезней и вкалывания
на службе. Минимум равен нулю, то есть: никакого труда, никаких болезней,
никаких опасностей, а максимум расположен там, где сладостность жизни
становится неисчерпаемой. Но этого максимума, установленного с такой
точностью, никто не в состоянии выдержать. Где-то по дороге прогресс
превращается в собственную противоположность, но где - никому не известно.
В этом и состоит так называемый парадокс Шляппенрока и Кикса. Профессор
Ререн, взяв слово после своего коллеги, разъяснил нам, что дело не так уж
плохо, как можно было бы полагать. В любом обществе имеются нытики
староверы, которые тянут назад, к так называемым "добрым старым временам",
но возврата к прошлому нет. Напротив: этикосферу следует поднять на новую
высоту
...Закладка в соц.сетях
