Жанр: Научная фантастика
Футурологический конгресс
... Дубина — недостаточный контраргумент, это чувствует
каждый. Задача в том, чтобы неуместные эти претензии презрительно
отклонить — с единственно верных позиций. Каждый не прочь
попакостничать, но так, чтобы этого не стыдиться. Лучше всего --
под видом мести, но чем виновата перед тобою Жанна д'Арк? Тем,
что она лучше, выше тебя? Тогда, значит, ты хуже, хотя и с
дубиной. Но такого никто себе не желает! Каждому хочется
совершать зло, побыть хоть немного мерзавцем и извергом,
оставаясь, однако ж, великодушным и благородным — прямо-таки
бесподобным. Вот чего требуют все. Все и всегда. Чем хуже ты, тем
бесподобнее. Это почти невозможно и потому-то заманчиво. Мало
клиенту навытворять невесть что со вдовами и сиротами — он
желает проделать все это в ореоле незапятнанной добродетели.
Преступников никто и пальцем не хочет тронуть, хотя где, как не
тут, можно действовать с чистой совестью, во имя закона, — но
это банально и скучно, и без того по ним плачет виселица. Подавай
клиенту ангельскую невинность, беспримерную святость, но так
обработанную, чтобы мог он разгуляться вовсю, в убеждении, что не
только может, но прямо-таки должен. Теперь вам понятно, какое это
искусство — примирять подобные противоречия? Речь, в конце
концов, всегда идет о духе, а не о теле. Тело — всего лишь
средство. Конечно, подобные тонкости чужды многим нашим клиентам.
Для них у нас есть отделение доктора Гопкинса — биологии мирской
и сакральной. Ну, знаете, — Долина Иосафата, из которой всех,
кроме клиента, черти уносят, а на исходе Судного дня Господь Бог
самолично объявляет его святым, и даже с подобострастием.
Некоторые (но это снобизм кретинов) домогаются, чтобы под конец
Господь предложил им поменяться с ним местами. Это, знаете ли,
ребячество. Американцы к нему особенно склонны. Разные там
вырваторы, бияльни, — он с отвращением помахал толстым
каталогом, — что за убожество! Ближние — это вам не бубен
какой-нибудь, это инструмент деликатный!
— Погодите, — сказал я, проглотив очередную таблетку
трынтравинила, — так что же вы, собственно, проектируете?
Он горделиво усмехнулся:
— Безбит-композиции.
— А биты — единицы информации?
— Нет, господин Тихий. Единицы битья. В своих композициях я
принципиально ими не пользуюсь. Мои проекты измеряются в бедах.
Один бед — это количество горя, которое ощущает pater familias
[Отец семейства (лат.).], когда семью из шести душ приканчивают у
него на глазах. По этой шкале Всевышний огорошил Иова трехбедкой,
а Содом и Гоморра были Господними сорокабедами. Но довольно цифр.
Ведь я, по сути, художник и творю на совершенно девственной
почве. Теорию добра развивали толпы мыслителей, теории зла почти
никто не касался — из ложного стыда, а в результате ее прибрали
к рукам недоумки и неучи. Мнение, будто можно злодействовать
искусно, изобретательно, тонко и хитроумно без тренировки,
навыков, вдохновения, без глубоких познаний, — в корне ошибочно.
Тут мало инквизитуры, тиранистики, обеих биелогий; все это лишь
введение в проблему как таковую. Впрочем, универсальных рецептов
нет — suum malum cuique! [Каждому свое зло! (лат.).]
— И много у вас клиентов?
— Все без исключения — наши клиенты. Начинается это с
детства. Ребятишкам дают отцебийственные леденцы для разрядки
враждебных эмоций. Отец, как вы знаете, — источник запретов и
норм. Даем детям фрейдилки, и эдипова комплекса как не бывало!
Я вышел от него, израсходовав трынтравинил до последней
таблетки. Вот оно, значит, что. Ну и общество! Не оттого ли они
так задыхаются? Я окружен чудовищами.
30.IХ.2039. Не знаю, как вести себя с Симингтоном, но наши
отношения прежними оставаться не могут. Эйлин мне посоветовала:
— А ты закажи себе его упадлинку! Я тебе подарю, хочешь?
Другими словами, она предлагала заказать в "Прокрустикс"
сцену моего триумфа над Симингтоном, где он валялся бы у меня в
ногах и признавался, что сам он, его фирма и его ремесло --
омерзительны. Но я не могу прибегнуть к методу Симингтона, чтобы
на Симингтоне отыграться! Эйлин этого не понять. Что-то
разладилось между нами. От тетки она вернулась, став плотнее и
ниже ростом, только шея заметно вытянулась. Бог с ним, с телом,
душа гораздо важнее, как говорил этот монстр. Как мало я понимал
в мире, в котором обречен жить! Теперь я вижу многое, чего раньше
не замечал. Я уже понимаю, что делал в патио мой сосед, так
называемый стигматик; я знаю: если на светском приеме мой
собеседник, извинившись, тактично удаляется в угол и нюхает там
свое зелье, не отрывая от меня взгляда, то мой безукоризненно
точный образ погружается в пекло его разъяренной фантазии! И так
поступают особы из высших химиократических сфер! А я этих
гадостей не замечал, ослепленный изысканной вежливостью!
Подкрепившись ложкой геркуледина на сахаре, я поломал все
бонбоньерки, вдребезги разбил ампулы, пузырьки, флаконы,
пилюльницы, которые надарила мне Эйлин. Теперь я готов на все.
Временами меня охватывает такая ярость, что я прямо жажду визита
какогонибудь интерферента — вот на нем бы я отыгрался! Рассудок
подсказывает, что я мог бы и сам все устроить, а не ждать с
дубиной в руках — купить, например, надуванца. Но если уж
покупать манекен, то почему бы не дамекен? Если же дамекен --
почему бы не человенца? А если, сто чертей побери, человенца --
почему бы не заказать у Гопкинса, в филиале "Прокрустикс инк.",
подходящую кару, не наслать какой-нибудь дождь из серы, смолы и
огня на этот чудовищный мир? В том-то и закавыка, что не могу. Я
все должен сам, все сам — сам! Ужасно.
1.Х.2039. Сегодня дело дошло до разрыва. Она показала мне
две пилюли, белую и черную, — чтобы я посоветовал, какую ей
принять. Значит, даже такой, сугубо интимный вопрос она не могла
решить естественным образом, без психимикатов! Я вспылил,
началась ссора, а Эйлин еще подлила масла в огонь, приняв
скандалол. Она заявила, будто я, идя на свидание, наглотался
оскорбиновой кислоты (так она и сказала). То были тягостные
минуты, но я остался верен себе. Отныне буду есть только дома и
лишь то, что сам приготовлю. Никаких снов, никакого парадизина,
долой аллилулоидное желе. Гедонизаторы я разбил — все до
единого. Ни протестол, ни возразин мне не нужен. В окно
заглядывает большая птица с печальным взглядом, очень странная --
на колесиках. Компьютер говорит, педеролла.
2.Х.2039. Почти не выхожу из дому. Поглощаю труды по истории
и математике. Иногда включаю ревизор. Но и тогда мое естество
бунтует против всего окружающего. Вчера, например, решил
покрутить регулятор солидности, то есть собственного веса
изображения, чтобы сделать его поплотнее и поувесистее. Стол
диктора треснул под тяжестью текста вечерних известий, а сам он
провалился сквозь пол студии. Разумеется, эти эффекты наблюдались
у меня одного, последствий никаких не имели и лишь
свидетельствовали о состоянии моих нервов. К тому же раздражает
меня в ревидении юморок, шуточки, нынешние комедийные трюки. "Нет
спасенья без пилюль, говорил святой Илюль". Какая пошлость! Одни
названия передач чего стоят... Например, "С надуванкой на
эротоцикле" — криминальная драма, которая начинается с того, что
в темном бистро сидит компания роботрясов. Я выключил — был уже
сыт по горло. Но что с того, если у соседей гремел по другому
каналу новейший шлягер (но где же мой канал? где?!): "В ридикюлях
у фемин распустин и нимфомин". Неужели и в XXI веке нельзя
изолировать живальню как следует?! Сегодня мне опять захотелось
покрутить солидатор ревизора; в конце концов я сломал его. Нужно
взять себя в руки и что-то решить. Но что? Все меня раздражает,
малейший пустяк, даже почта — предложение того бюро на углу
выставить свою кандидатуру на Нобелевскую премию, обещают
устроить в первую очередь, как гостю из тяжелого прошлого.
Ей-богу, я лопну от злости! Кроме шуток! Подозрительная листовка
с рекламой "тайных пилюль, которых нет в обычной продаже".
Страшно подумать, для чего они предназначены. Листовка с советом
избегать спекулянтов — торговцев запрещенным снивом. И тут же --
призыв не смотреть стихийные, неуправляемые сны; это, мол,
разбазаривание нервной энергии. Какая забота о гражданах! Заказал
себе сниво из Столетней войны: проснулся — все тело в сняках.
3.X.2039. По-прежнему веду одинокую жизнь. Сегодня,
просматривая ежеквартальник "Родная бустория" (я только что на
него подписался), с изумлением наткнулся на имя профессора
Троттельрайнера. Опять пробудились мои наихудшие опасения. А
вдруг все, что я вижу и чувствую, — непрерывная цепь фантомов и
миражей? В принципе это возможно. Разве "Психоматикс" не
расхваливает слоистые пилюли (стратилки), вызывающие многослойные
видения? Кого-то, к примеру, увлек сюжет "Наполеон под Маренго";
сражение выиграно, но к яви жаль возвращаться, и здесь же, на
поле битвы, маршал Ней или кто там еще из старой гвардии
преподносит ему на серебряном блюде другую пилюлю — иллюзорную,
конечно, но это не важно, — главное, она открывает ворота в
очередную галлюцинацию ad libitum. [На выбор (лат.).] Гордиевы
узлы я привык разрубать сам; поэтому, проглотив телефонную книгу,
чтоб узнать номер, я позвонил Троттельрайнеру. Это он! Встретимся
за ужином.
З.Х.2039. Три часа ночи. Пишу смертельно усталый, с
поседевшей душой. Профессор опаздывал, пришлось его ждать. В
ресторан он пришел пешком. Я узнал его издали, хотя теперь он
гораздо моложе, чем в прошлом веке, и к тому же не носит ни
зонта, ни очков. Увидев меня, он, похоже, растрогался.
— Вы, я вижу, не на машине? — спросил я. — Что, автобрык?
(Самовзбрыкивание автомобиля, это случается.)
— Нет, — ответил профессор. — Я уж лучше per pedes
apostolorum... ["Апостольскими стопами", то есть пешком (лат.).]
— Но как-то странно усмехнулся при этом.
Когда кельпьютеры отошли, я стал расспрашивать, чем он
занимается, — и сразу проговорился о своих подозрениях насчет
галлюцинаций.
— Да что вы, Тихий, ей-богу! Какие галлюцинации? --
возмутился профессор. — Так и я мог бы подозревать, что вы мне
мерещитесь. Вас заморозили? Меня тоже. Вас разморозили? И меня
разморозили. Меня еще, правда, омолодили, ну, реювенил,
десенилизин, вам это ни к чему, а я, если бы не основательное
омоложение, не мог бы работать бусториком.
— Футурологом?
— Теперь это слово означает нечто иное. Футуролог готовит
будильники, то есть прогнозы, а я занимаюсь теорией. Дело
совершенно новое, в нашу с вами эпоху неизвестное. Что-то вроде
языкового предсказания будущего — лингвистическая прогностика!
— Не слышал. И в чем же она состоит?
Я спрашивал больше из вежливости, но он этого не заметил.
Кельпьютеры принесли нам заказ. К супу подали шабли урожая 1997
года. Хорошая марка, я ее потому и выбрал, что очень люблю.
— Лингвистическая футурология изучает грядущее, исходя из
трансформационных возможностей языка, — объяснил Троттельрайнер.
— Не понимаю.
— Человек в состоянии овладеть только тем, что может
понять, а понять он может только то, что выражено словами. Не
выраженное словами ему недоступно. Исследуя этапы будущей
эволюции языка, мы узнаем, какие открытия, перевороты, изменения
нравов язык сможет когда-нибудь отразить.
— Очень странно. А на практике как это выглядит?
— Исследования ведутся при помощи самых больших
компьютеров: человек не может перепробовать все варианты. Дело,
главным образом, в вариативности языка --
синтагматически-парадигматической, но квантованной...
— Профессор!
— Извините. Шабли, скажу я вам, превосходное. Легче всего
это понять на примерах. Дайте, пожалуйста, какое-нибудь слово.
— Я.
— Как? "Я"? Гм-м... Я. Хорошо. Мне придется в некотором
роде заменять собою компьютер, так что я упрощу процедуру. Итак:
Я — явь. Ты — тывь. Мы — мывь. Видите?
— Ничего я не вижу.
— Ну, как же? Речь идет о слиянии яви с тывью, то есть о
парном сознании, это во-первых. Во-вторых, мывь. Чрезвычайно
любопытно. Это ведь множественное сознание. Ну, к примеру, при
сильном расщеплении личности. А теперь еще какое-нибудь слово.
— Нога.
— Прекрасно. Что мы извлечем из ноги? Ногатор. Ноголь или
гоголь-ноголь. Ногер, ногиня, ноглеть и ножиться. Разножение.
Изноженный. Но-о-гом! Ногола! Ногнем? Ногист. Вот видите, кое-что
получилось. Ногист. Ногистика.
— Но что это значит? Ведь эти слова не имеют смысла?
— Пока не имеют, но будут иметь. То есть могут получить
смысл, если ногистика и ногизм привьются. Слово "робот" ничего не
значило в XV веке, а будь у них языковая футурология, они,
глядишь, и додумались бы до автоматов.
— Так что такое ногист?
— Видите ли, как раз тут я могу ответить наверняка, но лишь
потому, что речь идет не о будущем, а о настоящем. Ногизм --
новейшая концепция, новое направление автоэволюции человека, так
называемого homo sapiens monopedes.
— Одноногого?
— Вот именно. Потому что ходьба становится анахронизмом, а
свободного места все меньше и меньше.
— Но это же чепуха!
— Согласен. Однако такие знаменитости, как профессор
Хацелькляцер и Фешбин, — ногисты. Вы не знали об этом, предлагая
мне слово "нога", не так ли?
— Нет. А что значат другие ваши словечки?
— Вот это пока неизвестно. Если ногизм победит, появятся и
такие объекты, как ноголь, ногиня и прочее. Ведь я, дорогой
коллега, не занимаюсь пророчествами, я изучаю возможности в
чистом виде. Дайте-ка еще слово.
— Интерферент.
— Отлично. Интер и феро, fero, ferre, tuli, latum.
[Различные формы латинского глагола "fero" — "нести".] Раз слово
заимствовано из латыни, в латыни и следует искать варианты. Flos,
floris. Интерфлорентка. Пожалуйста — это девушка, у которой
ребенок от интерферента, отнявшего у нее венок.
— Венок-то откуда взялся?
— Flos, floris — цветок. Лишение девичества — дефлорация.
Наверное, будут говорить "ревиденец" — ревизионно зачатый
младенец. Уверяю вас, мы уже собрали интереснейший материал.
Взять хотя бы проституанту — от конституанты, — да тут
открывается целый мир будущей нравственности!
— Вы, я вижу, энтузиаст этой новой науки. А может,
попробуем еще одно слово? Мусор.
— Почему бы и нет? Ничего, что вы такой скептик.
Пожалуйста. Итак... мусор. Гм-м... Намусорить. Астрономически
много мусора — космусор. Мусороздание. Мусороздание! Весьма
любопытно. Вы превосходно выбираете слова, господин Тихий!
Подумать только, мусороздание!
— А что тут такого? Это же ничего не значит.
— Во-первых, теперь говорят: не фармачит. "Не значит" --
анахронизм. Вы, я заметил, избегаете новых слов. Нехорошо! Мы еще
потолкуем об этом. А во-вторых: мусороздание пока ничего не
значит, но можно догадываться о его будущем смысле! Речь, знаете
ли, идет ни больше ни меньше, как о новой космологической теории.
Да, да! О том, что звезды — искусственного происхождения!
— А это откуда следует?
— Из слова "мусороздание". Оно означает, точнее, заставляет
предположить такую картину: за миллиарды лет мироздание
заполнилось мусором — отходами жизнедеятельности цивилизаций.
Девать его было некуда, а он мешал астрономическим наблюдениям и
космическим путешествиям; так что пришлось развести костры,
большие и очень жаркие, чтобы весь этот мусор сжигать, понимаете?
Они обладают, конечно, изрядной массой и поэтому сами притягивают
космусор; постепенно пустота очищается, и вот мы имеем звезды, те
самые космические костры, и темные туманности — еще не убранный
хлам.
— Вы это что, серьезно? Серьезно допускаете такую
возможность? Вселенная как всесожжение мусора?
— Дело не в том. Тихий, допускаю я или нет. Просто,
благодаря лингвистической футурологии, мы создали новый вариант
космогонии для будущих поколений! Неизвестно, примет ли его
кто-нибудь всерьез; несомненно одно: такую гипотезу можно
словесно выразить! Обратите внимание: если бы в двадцатом веке
существовала языковая экстраполяция, можно было бы предсказать
бумбы — вы их, я думаю, помните! — образовав это слово от бомб.
Возможности языка, господин Тихий, колоссальны, хотя и
небезграничны. Например, "утопиться": представив, что это слово
восходит к "утопии", вы поймете, почему так много
футурологов-пессимистов!
Наконец речь зашла о том, что гораздо больше меня занимало.
Я рассказал ему о своих опасениях и своем отвращении к новой
цивилизации. Он возмутился, но слушал внимательно и — добрая
душа! — посочувствовал мне. Он даже потянулся к жилетному
карманчику за сострадалолом, но остановился, вспомнив о моей
неприязни к психимикатам. Однако, когда я договорил, лицо его
приняло строгое выражение.
— Плохи ваши дела. Тихий. Ваши жалобы не затрагивают сути
вещей. Она вам попросту неизвестна. Вы даже не догадываетесь о
самом главном. По сравнению с этим "Прокрустикс" и вся остальная
псивилизация — мелочь!
Я не верил своим ушам.
— Но... но... — заикался я. — Что вы такое говорите,
профессор? Что может быть еще хуже?
Он наклонился ко мне через столик:
— Тихий, я открою вам профессиональную тайну. О том, на что
вы сейчас жаловались, знает каждый ребенок. Развитие и не могло
пойти по другому пути с тех пор, как на смену наркотикам и
прагаллюциногенам пришли так называемые психолокализаторы с
высокой избирательностью воздействия. Но настоящий переворот
совершился лишь четверть века назад, когда удалось синтезировать
масконы, или пуантогены, — то есть точечные галлюциногены.
Наркотики не изолируют от мира, а только изменяют его восприятие.
Галлюциногены заслоняют собою весь мир, в этом вы убедились сами.
Масконы же мир подделывают!
— Масконы... масконы... — повторил я за ним. — Знакомое
слово. А-а, концентрации массы под лунной корой, глубинные
скопления минералов? Но что у них общего?..
— Ничего. Теперь это слово значит — то есть фармачит --
нечто совершенно иное. Оно образовано от "маски". Введя в мозг
масконы определенного рода, можно заслонить любой реальный объект
иллюзорным — так искусно, что замаскированное лицо не узнает,
какие из окружающих предметов реальны, а какие — всего лишь
фантом. Если бы вы хоть на миг увидели мир, в котором живете на
самом деле — а не этот, припудренный и нарумяненный масконами,
— вы бы слетели со стула!
— Погодите. Какой еще мир? И где он? Где его можно увидеть?
— Где угодно — хоть здесь! — выдохнул он мне в самое ухо,
озираясь по сторонам. Он придвинулся ближе и, протягивая мне под
столом стеклянный флакончик с притертой пробкой, доверительно
прошептал: — Это очухан, из группы отрезвинов, сильнейшее
противопсихимическое средство, нитропакостная производная
омерзина. Даже иметь его при себе, не говоря уж о прочем, --
тягчайшее преступление! Откройте флакон под столом и вдохните
носом, один только раз, не больше, как аммиак. Ну, как
нюхательные соли. Но потом... Ради всего святого! Помните: нельзя
терять голову!
Трясущимися руками я отвернул пробку и едва вдохнул резкий
миндальный запах, как профессор отнял у меня флакон. Крупные
слезы выступили на глазах: я смахнул их кончиками пальцев и
остолбенел. Великолепный, покрытый паласами зал, со множеством
пальм, со столами, заставленными хрусталем, с майоликовыми
стенами и скрытым от глаз оркестром, под музыку которого мы
смаковали жаркое, — исчез. Мы сидели в бетонированном бункере,
за грубым деревянным столом, под ногами лежала потрепанная
соломенная циновка. Музыка звучала по-прежнему — из
репродуктора, который висел на ржавой проволоке. Вместо
сверкающих хрусталем люстр — голые, запыленные лампочки. Но
самое ужасное превращение произошло на столе. Белоснежная
скатерть исчезла; серебряное блюдо с запеченной в гренках
куропаткой обернулось дешевой тарелкой с серо-коричневым месивом,
прилипавшим к алюминиевой вилке, — потому что старинное серебро
столовых приборов тоже погасло. В оцепенении смотрел я на эту
гадость, которую только что с удовольствием разделывал,
наслаждаясь хрустом подрумяненной корочки, который, как в
контрапункте, прерывался более низким похрустыванием разрезаемой
гренки — сверху отлично подсушенной, снизу пропитанной соусом.
Ветви пальмы, стоявшей неподалеку, оказались тесемками от
кальсон: какой-то субъект сидел в компании трех приятелей прямо
над нами — не на антресоли, а скорее на полке, настолько она
была узка. Давка здесь царила невероятная! Я боялся, что глаза у
меня вылезут из орбит, но ужасающее видение дрогнуло и стало
опять расплываться, словно по волшебству. Тесемки над моей
головой зазеленели и снова покрылись листьями, помойное ведро,
смердящее за версту, превратилось в резную цветочную кадку,
грязный стол заискрился белоснежной скатертью. Засверкали
хрустальные рюмки, серое месиво вернуло себе утонченные оттенки
жаркого; где положено, выросли у него ножки и крылышки; старинным
серебром заблестел алюминий, фраки официантов снова замелькали
вокруг. Я посмотрел под ноги — солома обернулась персидским
ковром, и я, опять окруженный роскошью, уставился на румяную
грудку куропатки, тяжело дыша, не в силах забыть того, что за нею
скрывалось...
— Вот теперь вы начинаете разбираться в действительности,
— доверительно шептал Троттельрайнер; при этом он заглядывал мне
в глаза, как будто опасался слишком бурной реакции. — А ведь мы,
заметьте, находимся в заведении экстракласса! Хорошо еще, что я
заранее это предусмотрел; в другом ресторане у вас бы просто
помрачился рассудок!
— Как? Значит... есть... еще отвратительнее?
— Да.
— Не может быть.
— Уверяю вас. Здесь хоть настоящие стулья, столы, тарелки и
вилки, а там мы лежали бы на многоярусных нарах и ели руками из
чанов, подвозимых конвейером. То, что скрывается под маскою
куропатки, там еще несъедобнее.
— Что же это?!
— Да нет, Тихий, не отрава какая-нибудь. Это концентрат из
травы и кормовой свеклы, вымоченный в хлорированной воде и
смешанный с рыбной мукой; обычно туда добавляют витамины и
костный клей и все это сдабривают смазочным маслом, чтоб не
застряло в горле. Вы не почувствовали запаха?
— Почувствовал! Очень даже почувствовал!!!
— Вот видите.
— Ради Бога, профессор... что это? Ответьте, заклинаю вас!
Обман? План истребления всего человечества? Дьявольский заговор?
— Да что вы, Тихий. Дьявол тут ни при чем. Это попросту
мир, в котором живут двадцать с лишним миллиардов людей. Вы
читали сегодня "Геральд"? Пакистанское правительство утверждает,
что от голода в этом году погибло лишь 970 тысяч человек, а
оппозиция — что шесть миллионов. Откуда возьмутся в таком мире
шабли, куропатки, закуски в соусе беарнэ? Последние куропатки
вымерли четверть века назад. Наш мир — давно уже труп, прекрасно
сохранившийся, поскольку его все искуснее мумифицируют. В
маскировке мы добились немалых успехов.
— Погодите! Дайте собраться с мыслями... Так это значит,
что...
— Что никто не желает вам зла, напротив — как раз из
жалости, из соображений высшей гуманности выдуман химический
блеф, камуфляж, расцвечивание беспросветной реальности...
— Выходит, это жульничество повсюду?
— Увы.
— Но я не обедаю в городе, я готовлю все сам, так как же,
когда же?..
— Как распространяют масконы? И вы еще спрашиваете? Они
постоянно распыляются в воздухе. Помните костариканские аэрозоли?
То были первые робкие попытки, все равно что монгольфьер по
сравнению с ракетой.
— И все знают об этом? И живут как ни в чем не бывало?
— Ничего подобного. Об этом не знает никто.
— И ни слухов, ни разговоров?
— Слухи есть всегда и везде. Не забывайте, однако, об
амнестане. Есть то, что известно каждому, и то, что никому не
известно. Фармакократия имеет явную и скрытую часть; скрытая
гораздо важнее.
— Не может быть.
— О! Почему же?
— Да ведь кто-то должен постелить эти циновки, изготовить
тарелки, из которых мы на самом деле едим, и сварить это месиво,
подделывающееся под куропатку! И все, все!
— Ну, конечно. Все должно быть изготовлено, но что из того?
— Те, кто занимается этим, видят и знают!
— Не обязательно. Вы все еще мыслите допотопными
категориями. Люди думают, что идут на стеклянную
фабрикуоранжерею; у проходной получают противогаллюцин и замечают
голые бетонные стены.
— И все же работают?
— Приняв дозу сакрофицина — с огромным энтузиазмом. Труд
становится для них высшей целью, священным долгом; после смены --
глоток амнестана или мемнолизина, и все увиденное забывается
напрочь!
— До сих пор я боялся, что живу среди призраков, но теперь
понимаю, каким я был дураком! Боже, как я хочу вернуться! За это
я все бы отдал!
— Вернуться? Куда?
— В канал под отелем "Хилтон".
— Чушь. Вы ведете себя безрассудно, чтобы не сказать глупо.
Будьте как все, ешьте и пейте, как остальные, и вы получите
необходимые дозы оптимистана, с
...Закладка в соц.сетях
