Жанр: Научная фантастика
Футурологический конгресс
...наиболее тяжелых формах поражения добротой (особенно жутко
выглядел приступ вселенской нежности с ласкательными
конвульсиями) профессор рекомендовал горчичники и большие дозы
касторки в сочетании с промыванием желудка.
В пресс-центре Стэнтор Вули из "Геральд", Чарки и
фоторепортер Кюнце, временно занятый в "Пари-матч", не снимая
масок противогазов, играли в карты — из-за отсутствия связи им
нечего было делать. Я присоединился к ним в качестве зрителя, и
тут в пресс-центр влетел Джо Миссенджер, старейшина американской
журналистики; он сообщил, что полиции розданы таблетки фуриазола
для нейтрализации бенигнаторов. Ему не пришлось повторять это
дважды — мы стремглав помчались в подвал, но вскоре выяснилось,
что тревога была ложная. Мы вышли на улицу; не без сожаления я
обнаружил, что отель стал десятка на два этажей ниже; лавина
обломков погребла мой номер со всем, что там находилось. Зарево
охватило три четверти небосвода. Здоровенный полицейский в шлеме
гнался за каким-то подростком с криком: "Остановись, ради Бога,
остановись, я же тебя люблю!" — но тот, как видно, не принимал
его уверений всерьез.
Грохот понемногу стихал; журналистов разбирало
профессиональное любопытство, и мы осторожно двинулись в сторону
парка. Здесь при живейшем участии тайной полиции совершались
черные, белые, розовые и смешанные мессы. Огромная толпа
неподалеку горько рыдала; над ней возвышался плакат: "НЕ ЖАЛЕЙТЕ
НАС, ПРОВОКАТО- РОВ!" Судя по числу обращенных иуд, расходы
правительства на их содержание были немалыми и, надо думать,
отрицательно сказывались на экономическом положении Костариканы.
Вернувшись к "Хилтону", мы увидели перед отелем еще одну толпу.
Полицейские ищейки, уподобившись сенбернарам, выносили из бара
самые дорогие напитки и раздавали их всем без разбора; в самом же
баре фараоны и бунтари дружно горланили песни — вперемежку
подрывные и охранительные. Я заглянул в подвал, но сцены
покаяний, ласканий и искренних излияний так на меня
подействовали, что я поспешил на пожарный пункт, где рассчитывал
найти профессора Троттельрайнера. К моему удивлению, он тоже
нашел трех партнеров и резался с ними в бридж. Доцент
Кецалькоатль пошел с козырного туза; это так разгневало
Троттельрайнера, что он бросил карты. Мы начали его успокаивать;
в дверь заглянул Чарки и сообщил о речи генерала Акильо, только
что переданной по радио: генерал грозил утопить бунт в крови
обычной бомбардировкой города. После недолгого совещания мы
решили отступить на самый нижний, канализационный ярус "Хилтона",
располагавшийся под бомбоубежищем.
Кухня отеля лежала в руинах, и есть было нечего;
проголодавшиеся филуменисты, издатели и бунтари набивали рты
шоколадками, питательными смесями и желе, укрепляющими потенцию,
— все это они нашли в опустевшем Centre erotico. Я видел, как
менялись их лица, когда пикантные сласти и любенцы смешивались в
их крови с бенигнаторами, — о последствиях этой химической
реакции страшно было подумать, видел братание футурологов с
индейцами — чистильщиками ботинок, тайных агентов в объятиях
горничных и уборщиц, сердечный альянс котов с огромными жирными
крысами; вдобавок всех поголовно лизали полицейские псы. Мы
медленно пробирались сквозь толпу; эта прогулка меня утомила, к
тому же я шел замыкающим и нес половину резервных баллонов.
Заласканный, зацелованный в руки и ноги, обожаемый, задыхающийся
от рукопожатий и нежностей, я упорно пробивался вперед, пока
наконец не раздался торжествующий клич Стэнтора: он нашел вход в
канал! Собрав последние силы, мы сдвинули тяжелую крышку люка и
один за другим спустились в бетонированный колодец. Профессор
Троттельрайнер поскользнулся на ступеньке железной лестницы; я
поддержал его и спросил, так ли он представлял себе этот
конгресс. Вместо ответа он попытался поцеловать мне руку, что
сразу пробудило у меня подозрения, и точно — оказалось, маска у
него съехала, и профессор успел наглотаться воздуха, зараженного
добротой. Мы незамедлительно применили физические мучения, чистый
кислород и чтение вслух реферата Хаякавы (это была идея Хаулера).
Придя в себя — о чем свидетельствовал каскад сочных ругательств,
— профессор последовал за остальными. Вскоре слабый луч фонарика
уперся в масляные разводы на черной глади канала; мы несказанно
обрадовались: целых десять метров земли отделяло нас от
поверхности бумбардируемого города. Но как же мы удивились,
обнаружив, что не мы первые подумали об этом убежище. На бетонной
приступке восседала в полном составе дирекция "Хилтона";
рачительные менеджеры запаслись надувными креслами из
гостиничного бассейна, транзисторами, батареями бутылок виски,
швепса и множеством холодных закусок. Они тоже пользовались
кислородными аппаратами, так что им и в голову не пришло бы
поделиться хоть чем-нибудь с нами. Но мы приняли угрожающий вид,
к тому же нас было больше, и это их убедило. В добром, хотя
отчасти вынужденном согласии мы принялись за разделку омаров;
этим ужином, в программе не предусмотренным, завершился первый
день футурологического конгресса.
Уставшие от волнений минувшего дня, мы готовились ко сну в
обстановке более чем спартанской, если учесть, что спать
предстояло на узкой бетонной полосе со всеми признаками ее
канализационного назначения. Предстояло решить вопрос о честном
дележе шести надувных кресел, которые прихватила с собой дирекция
"Хилтона". Их хватило бы на двенадцать персон, ибо шестеро
менеджеров согласились разделить свои спальные места с
секретаршами; нас же, спустившихся в канал во главе со Стэнтором,
было двадцать. Сюда входила футурологическая группа Дрингенбаума,
Хейзлтона и Троттельрайнера, журналисты и комментаторы
телекомпании Сиби-эс, а также двое присоединившихся по дороге:
никому не известный плотный мужчина в кожаной куртке и бриджах и
малютка Джо Коллинз, личная секретарша редактора "Плэйбоя".
Стэнтор намеревался воспользоваться ее химическим перерождением и
уже по пути, как я слышал, договаривался с ней о праве на
публикацию ее мемуаров. При таком множестве претендентов
обстановка немедленно накалилась. Мы стояли по обе стороны
вожделенных кресел, глядя друг на друга исподлобья; впрочем, в
кислородных масках и нельзя было иначе. Кто-то предложил, чтобы
все разом, по сигналу, сняли маски — тогда, наглотавшись как
следует альтруизма, мы устранили бы самый предмет спора. Никто,
однако, не спешил следовать этому совету. После долгих споров мы
пришли к компромиссу, согласившись на жеребьевку и посменный
трехчасовой сон; жребиями нам послужили купоны прелестных
копуляционных книжечек (тех самых) — кое у кого они сохранились.
Мне выпало спать в первой смене с профессором
Троттельрайнером, гораздо более худым и даже костлявым, нежели
мне того бы хотелось, раз уж мы делили с ним ложе (точнее,
кресло). Вторая смена бесцеремонно растолкала нас и стала
укладываться на наших местах, а мы примостились на коленках у
самой воды, с тревогой следя за давлением кислорода в баллонах.
Было ясно: запаса хватит на пару часов; перспектива очутиться в
рабстве у добродетели казалась нам неизбежной и навевала мрачные
мысли. Коллеги, зная, что я успел вкусить это блаженство,
настойчиво расспрашивали меня о впечатлениях. Я уверял, что это
не так уж плохо, — но без особого энтузиазма. Нас клонило ко
сну; чтобы не свалиться в канал, мы привязались, кто чем мог, к
железной лесенке под люком. Мою неспокойную дремоту прервало эхо
взрыва, более сильного, чем все предыдущие. Я огляделся в
полутьме (все фонарики, кроме одного, были предусмотрительно
выключены). На бетонную дорожку вылезали громадные, толстые
крысы. Удивительно было, что передвигались они гуськом и на
задних лапах. Я ущипнул себя — вроде не сон. Разбудив профессора
Троттельрайнера, я указал ему на этот странный феномен; он тоже
опешил. Крысы ходили парами, вовсе не обращая на нас внимания; во
всяком случае, они не собирались лизать нас, что профессор счел
благоприятным симптомом — воздух, скорее всего, был чист.
Мы осторожно сняли маски. Оба репортера справа от нас спали
как убитые, крысы по-прежнему прохаживались на задних лапах. Мы с
профессором расчихались — защекотало в носу. Сперва я решил, что
это из-за канализационных запахов, и тут увидел первые корешки.
Нагнулся — об ошибке не могло быть и речи. Я пускал корешки чуть
пониже коленей, а выше зазеленел. Теперь и руки покрывались
почками. Почки росли на глазах, набухали и распускались, белесые,
правда, как и положено подвальной растительности; я чувствовал:
еще немного — и я начну плодоносить. Хотел обратиться за
разъяснениями к Троттельрайнеру, но пришлось повысить голос, так
громко я шелестел. Спящие тоже походили на подстриженную живую
изгородь, усыпанную цветами, лиловыми и пурпурными. Крысы
пощипывали листочки, поглаживали усы лапками и росли. Еще
немного, подумал я, и можно будет их оседлать; как дерево, я
тосковал по солнцу. Откуда-то издалека доносились мерные
сотрясения, что-то осыпалось, гудело, эхо прокатывалось по
коридорам, я покраснел, потом зазолотился и, наконец, стал ронять
листья. Что, уже осень, удивился я, так скоро?
Но тогда пора собираться в поход; я вырвал корни из почвы и
на всякий случай прислушался. Так и есть — труба зовет! Крыса с
поводьями и под седлом — экземпляр исключительный даже для
породистого скакуна — повернула голову и посмотрела из-под
скошенных ресниц печальным взглядом профессора Троттельрайнера.
Мне стало как-то не по себе: если это профессор, похожий на
крысу, седлать его не годится, но если это всего лишь крыса,
похожая на профессора, стесняться нечего. А труба звала! Я
прыгнул на спину скакуна и свалился в канал. Зловонная ванна
отрезвила меня.
Содрогаясь от омерзения, я вылез на бетонированную дорожку.
Крысы нехотя потеснились. Они по-прежнему прогуливались на задних
лапах. Ну конечно, мелькнуло у меня, галлюциногены! Если я считал
себя деревом, почему бы им не принять себя за людей! Я вслепую
искал кислородный аппарат: побыстрей бы надеть его! Нащупав
маску, натянул ее на лицо, но все же вдыхал кислород с тревогой:
откуда мне знать, настоящая это маска или только фантом?
В подвале вдруг посветлело. Я поднял голову и в открытом
люке увидел сержанта американской армии — он протягивал мне руку.
— Скорее! — кричал он. — Скорее!
— Что, вертолеты прислали?! — вскочил я.
— Наверх, поторапливайся! — надсаживался он.
Остальные вскочили тоже. Я взобрался по лесенке.
— Наконец-то! — пыхтел подо мною Стэнтор.
Снаружи было светло от пожара. Я огляделся — никаких
вертолетов, только несколько солдат в боевых шлемах десантных
частей подавали нам какую-то упряжь.
— Что это? — в недоумении спросил я.
— Живее, живее! — торопил сержант.
Солдаты начали меня запрягать. "Галлюцинация!" — решил я.
— Ничего подобного, — отозвался сержант, — это десантное
снаряжение, индивидуальные мини-ракеты. Резервуар горючего в
ранце. Держись за эту штуковину. — Он сунул мне какую-то
рукоятку, а стоявший за моей спиной десантник уже затягивал
лямку. — Пошел!
Сержант хлопнул меня по спине и дотронулся до какой-то
кнопки на моем ранце. Раздался резкий, протяжный свист, мои ноги
окутал пар, а может быть, дым — он вырвался из сопла в ранце, --
и я взлетел, словно перышко.
— Но мне же не справиться с управлением! — кричал я,
свечой взмывая в черное небо, объятое грозным заревом.
— Разберешься! Азимут на По-ляр-ну-ю!! — орал снизу
сержант.
Я поглядел вниз. Подо мною проносилась гигантская груда
обломков — еще недавно она была гостиницей "Хилтон". Рядом с нею
виднелась небольшая толпа, дальше огромным кольцом вздымались
кроваво-красные языки пламени; на огненном фоне появилось черное
круглое пятнышко — это стартовал с открытым зонтом
Троттельрайнер. Я ощупал себя, проверяя, прочно ли держатся
постромки и ремни. Ранец булькал, пищал, свиристел, пар из сопла
все сильней обжигал икры, я поджал ноги как только мог, потерял
при этом устойчивость и целую минуту барахтался в воздухе, словно
большущий, тяжелый жук. Потом, случайно задев рукоятку, должно
быть, изменил угол выхлопа и сразу перешел на горизонтальный
курс. Ощущение было довольно приятное; оно было бы еще приятней,
знай я, куда лечу. Я поворачивал рукоятку, пытаясь окинуть
взглядом раскинувшийся подо мною простор. На огненном фоне
чернели зубчатые руины домов. Голубые, зеленые, красные нити огня
тянулись ко мне с земли, что-то просвистело возле ушей — да ведь
это по мне стреляют! Ну, скорей же, скорей! Я рванул рукоятку.
Ранец харкнул, фыркнул, как неисправный паровоз, обжег мне
кипятком ноги и дал такого пинка, что я кувырком полетел в
черное, как деготь, пространство. Ветер свистел в ушах, я
чувствовал, как из карманов вываливаются перочинный нож, бумажник
и прочие мелочи, попытался нырнуть за ними, но потерял их из
виду. Я был совершенно один, под далекими спокойными звездами и,
не переставая шипеть, гудеть, свиристеть, — летел. Попытался
найти Полярную, чтобы выправить курс; когда мне это наконец
удалось, ранец испустил дух, и я, набирая скорость, понесся к
земле. На мое счастье, в последний момент — я уже различал ленту
шоссе в дымке тумана, тени деревьев, какие-то крыши — ранец
выплюнул последнюю порцию пара; я сбавил скорость и упал на траву
довольно мягко.
Рядом, в канаве, кто-то стонал. Вот было бы удивительно,
подумал я, окажись там профессор! Действительно, это был он. Я
помог ему встать. Он ощупал себя в поисках очков; впрочем, сам он
был совершенно цел. Троттельрайнер попросил помочь ему отстегнуть
упряжь, потом уселся на ранце и достал что-то из бокового
отделения — какие-то стальные трубки и колесо.
— А теперь ваш...
Из моего ранца он тоже извлек колесо, к чему-то приладил его
и крикнул:
— По местам! Едем.
— Что такое? Куда? — удивился я.
— Тандемом. В Вашингтон, — коротко объяснил профессор;
ногу он уже держал на педали.
"Галлюцинация!" — промелькнуло у меня.
— Вот еще! — возмутился профессор. — Обычное десантное
снаряжение.
— Допустим. Но вам-то откуда все это известно? — спросил
я, устраиваясь на заднем сиденьице.
Профессор оттолкнулся, мы покатили сначала по траве, потом
по асфальту.
— Я работаю в US AF! [United States Air Force --
Военно-воздушные силы США (англ.).] — выкрикнул он, энергично
перебирая ногами.
Насколько я помнил, между нами и Вашингтоном простирались
Перу и Мексика, не говоря уже о Панаме.
— Мы не дотянем на велосипеде! — заорал я против ветра.
— Только до сборного пункта! — крикнул в ответ профессор.
Неужели он не был обычным футурологом, за которого себя
выдавал? Ну и влип я в историю... И что мне там делать, в
Вашингтоне? Я притормозил.
— Вы что? Шевелите ногами, коллега! — отчитывал меня
Троттельрайнер, пригнувшись к рулю.
— Нет! Остановка. Я выхожу! — решительно возразил я.
Тандем вильнул и остановился. Профессор, упираясь ногой в
землю, издевательски указал на окружающую нас темноту:
— Как хотите. Бог в помощь!
Он уже отъезжал.
— Вашими молитвами! — бросил я ему вслед.
Красная искорка сигнального фонаря исчезла во тьме, а я,
обескураженный, присел на дорожный столбик, чтобы обдумать
положение. Что-то кололо меня выше колен. Я машинально протянул
руку, нащупал какие-то ветки и начал обламывать их. Стало больно.
Если это мои побеги, сказал я себе, тогда, несомненно, я все еще
галлюцинирую! Я наклонился, чтобы проверить, — и вдруг меня
ослепило. Из-за поворота блеснули серебряные фары, огромная тень
машины притормозила, открылись дверцы. На приборном щитке горели
зеленые, золотистые, синие огоньки индикаторов, матовый свет
обволакивал стройные женские ноги в нейлоновых чулках, золотые
туфельки-ящерицы покоились на педалях, темное лицо с пунцовыми
губами склонилось ко мне, на пальцах, сжимавших баранку,
сверкнули брильянты.
— Подвезти?
Я сел — и даже забыл о своих ростках, до того я был
ошарашен. Украдкой провел по своим ногам ладонью — и нащупал
чертополох.
— Что, уже? — послышался низкий чувственный голос.
— В каком смысле? — растерянно отозвался я.
Женщина пожала плечами. Мощный автомобиль рванулся, она
нажала какую-то клавишу, кабина погрузилась во тьму, лишь
навстречу нам мчалась освещенная полоса асфальта; из передней
панели поплыла щелкающая мелодия. Странно как-то, размышлял я.
Что-то не то. Руки — не руки, ноги — не ноги. Правда, не ветки
— чертополох, но все-таки, все-таки!
Я присмотрелся к незнакомке внимательней. Она, несомненно,
была красива — что-то в ней было манящее, демоническое и
персиковое одновременно. Но вместо юбки торчали какие-то перья.
Страусиные? Или это галлюцинация?.. С другой стороны, нынешняя
женская мода... Я терялся в догадках. Шоссе было пусто; мы
мчались так, что игла спидометра перегибалась через ограничитель
шкалы. Чья-то рука вцепилась мне сзади в волосы. Я вздрогнул.
Длинные острые ногти царапали мне затылок — не жестоко, а скорее
игриво.
— Что это? Кто там? — Я хотел обернуться, но не смог. --
Пустите!
Впереди показались огни, какой-то большой дом, под колесами
захрустел гравий, машина резко свернула, прижалась к тротуару
вплотную, остановилась.
Рука, все еще державшая меня за волосы, принадлежала другой
незнакомке, одетой в черное, — бледной, стройной, в темных
очках. Дверцы машины открылись.
— Где мы? — спросил я.
Не ответив, они взялись за меня: первая выталкивала из
машины, вторая тащила наружу, стоя уже на тротуаре. Я вышел. В
доме веселились, оттуда доносилась музыка, чьи-то пьяные крики; у
стоянки золотом и пурпуром переливался фонтан, освещаемый из
окна. Мои спутницы стиснули меня с двух сторон.
— Но мне некогда, — пробормотал я.
Они будто не слышали. Та, в черном, наклонилась и горячо
дохнула мне в ухо:
— Хо!
— Простите, что?
Мы были уже у дверей; их начал разбирать смех, и смеялись
они не просто так, а надо мной. Все в них отталкивало меня; к
тому же они становились все меньше. Приседали? Нет — ноги у них
покрывались перьями. Ага, облегченно вздохнул я, все-таки,
значит, галлюцинация!
— Какая еще галлюцинация, недотепа! — прыснула незнакомка
в очках. Она подняла обшитую черным жемчугом сумочку и огрела
меня прямо по темени. Я взвыл от боли.
— Поглядите-ка на этого галлюцинанта! — кричала другая.
Страшный удар обрушился на то же самое место. Я упал,
закрывая руками голову. Открыл глаза. Надо мною склонился
профессор с зонтом в руке. Я лежал на бетоне возле канала. Крысы
как ни в чем не бывало ходили парочками.
— Где, где болит? — допытывался Троттельрайнер. — Здесь?
— Нет, здесь... — Я показал на вспухший затылок.
Взяв зонт за верхний конец, он врезал мне по больному месту.
— Спасите! — взмолился я. — Ради Бога, довольно! За что...
— Это и есть спасение! — ответил безжалостно футуролог. --
К сожалению, у меня под рукой нет другого противоядия!
— Но хотя бы не набалдашником, прошу вас!
— Так вернее...
Он ударил меня еще раз, повернулся и кого-то позвал. Я
закрыл глаза. Голова невыносимо болела. Меня тряхнуло --
профессор и мужчина в кожаной куртке, ухватив меня под мышки и
под колена, куда-то несли.
— Куда?! — закричал я.
Щебенка сыпалась прямо в лицо с шатающихся перекрытий; я
чувствовал, как мои санитары ступают по какой-то хлипкой доске
или мостику, и боялся, что они поскользнутся. "Куда это мы?" --
тихо спросил я. Никто не ответил. В воздухе стоял непрестанный
гул. Стало светло от пожара; мы были уже на поверхности, какие-то
люди в мундирах хватали подряд всех, кого удавалось вытащить из
канализационного люка, и бесцеремонно швыряли в открытые дверцы
— мелькнули огромные белые буквы: "US ARMY COPTER [Вертолет
армии США (англ.).] 1 109 849", и я упал на носилки. Профессор
Троттельрайнер просунул голову в вертолет.
— Простите, Тихий! — кричал он. — Тысячу извинений! Но
так было нужно!
Кто-то, стоявший за ним, вырвал у него зонт, дважды
крест-накрест огрел им профессора по макушке и пихнул его так,
что футуролог со стоном упал между нами, — и тут же взвыли
моторы, зашумели пропеллеры, машина торжественно воспарила ввысь.
Профессор пристроился рядом с моими носилками, осторожно
поглаживая затылок. Не могу не признаться: понимая все
благородство его поведения, я, однако, с удовольствием наблюдал,
как на темени у него вырастает громадная шишка.
— Куда мы летим?
— На конгресс, — ответил, все еще морщась от боли,
профессор.
— То есть... как это на конгресс? Ведь конгресс уже был?
— Вмешательство Вашингтона, — коротко объяснил
Троттельрайнер. — Будем продолжать заседания.
— Где?
— В Беркли.
— В университете?
— Да. Может, у вас найдется какой-нибудь нож, хоть
перочинный?
— Нет.
Вертолет задрожал. Гром и пламя распороли кабину, мы
вылетели из нее друг за другом — в бескрайнюю темноту. Как долго
я потом мучился! Мне слышались стонущие голоса сирен, мою одежду
разрезали ножом, я терял сознание и вновь приходил в себя. Меня
трясла лихорадка и ухабистая дорога, над головой белел потолок
"скорой помощи", рядом лежало что-то продолговатое,
забинтованное, как мумия; по притороченному сбоку зонту я узнал
Троттельрайнера. "Я жив... — пронеслось у меня в голове. --
Все-таки мы не разбились насмерть. Какое счастье". Машина вдруг
накренилась, перевернулась с пронзительным скрежетом, пламя и
гром разорвали жестянку кузова. "Что, опять?" — сверкнула
последняя мысль, а потом — черное, непроницаемое беспамятство.
Открыв глаза, я увидел над собою стеклянный купол; какие-то люди
в белом, с масками на лицах и руками, воздетыми как для
благословения, переговаривались полушепотом.
— Да, это был Тихий, — донеслось до меня. — Сюда, в
банку, нет, только мозг, остальное никуда не годится. Дайте пока
наркоз.
Кусочек ваты на никелевом диске заслонил мне весь свет, я
хотел закричать, позвать на помощь, вместо этого вдохнул глоток
жгучего газа и растворился в небытии. Когда сознание вернулось ко
мне, я не мог разлепить веки, не чувствовал ни рук, ни ног,
словно в параличе. И все же пытался пошевелиться, несмотря на
боль во всем теле.
— Успокойтесь! Не шевелитесь, пожалуйста! — услышал я
мелодичный женский голос.
— А? Где я? Что со мной?.. — пролепетал я. Рот у меня был
совершенно чужой, и лицо, наверное, тоже.
— Вы в санатории. Все хорошо. Не волнуйтесь, прошу вас.
Сейчас мы дадим вам поесть...
"Да мне же нечем..." — хотел, но не смог я ответить.
Послышалось лязганье ножниц. Марля кусками спадала с лица. Стало
светлей. Два санитара (я удивился их громадному росту) крепко, но
бережно взяли меня под мышки, приподняли и усадили в
кресло-коляску. Передо мной дымилась тарелка аппетитного с виду
бульона. Я машинально потянулся за ложкой и заметил, что взявшая
ложку рука — маленькая и черная, как эбонит. Я поднес ее поближе
к глазам. Судя по тому, что я владел ею совершенно свободно, это
была моя рука. Но как же она изменилась! Желая узнать, в чем
дело, я привстал и увидел зеркало на противоположной стене. Там,
в кресле-коляске, сидела молодая хорошенькая негритянка, вся
забинтованная, в пижаме, с ошеломленным выражением лица. Я
дотронулся до своего носа. То же самое сделало отражение в
зеркале. Тогда я начал ощупывать лицо, шею, плечи, наткнулся на
бюст и испуганно вскрикнул — не своим, тоненьким голосом:
— Боже праведный!
Медсестра кого-то отчитывала — почему не занавесили
зеркало? Потом обратилась ко мне:
— Вы Ийон Тихий, не так ли?
— Ну да. То есть — да! да!! Но что это значит? Вон та
девушка — та негритянка?
— Трансплантация. Другого выхода не было. Речь шла о
спасении вашей жизни — то есть вашего мозга! — быстро, но
отчетливо говорила сестра, взяв меня за руки.
Я закрыл глаза. Снова открыл. Мне сделалось дурно. Вошел
хирург; его лицо выражало крайнюю степень негодования.
— Это еще что такое! — загремел он. — Только шока ему не
хватало!
— Он уже в шоке! — сообщила сестра. — Это все Симмонс,
господин профессор. Говорила я ему: занавесь зеркало!
— В шоке? Так чего же вы ждете? В операционную! --
распорядился хирург.
— Нет! Больше не надо! — закричал я.
Никто не обращал внимания на мой девичий писк. Белая марля
закрыла глаза и лицо. Попробовал вырваться — куда там. Я слышал
и чувствовал, как плавно катится кресло по плитам пола. Раздался
ужасающий грохот, с резким треском лопались какие-то стекла.
Больничный коридор наполнили гром и пламя.
— Экстремисты! Экстремисты! — надрывался кто-то, стекло
хрустело под ботинками убегающих, я хотел сорвать с себя
ненавистную марлю, не смог, почувствовал острую боль в боку и
потерял сознание.
Очнулся я
...Закладка в соц.сетях
