Жанр: Научная фантастика
Вечник
...щего. Блюстителей больше интересовали коробки, поэтому один из них
смачно дохнул перегаром на печать - чернила, похоже, были ему без надобности, - с
грохотом опустил ее на документы пришельца и поскорее направил того к выходу.
Молодой священник узкой тропкой спускался в долину, шагал в сторону заходящего, на
этот раз по-настоящему, за горизонт, а не за Стену, солнца. Он улыбался. Счастье душило его.
Там, за его плечами, укрытое стеллитом, осталось сытое Будущее, погрязшее в грехе и
наслаждениях, осталось время, которому не нужна истинная любовь, остался фантастический
мир башен со всеми своими межевиками и генералами, такими умными специалистами и
координаторами. Господи, как он их всех обманул! Обвел мудрецов и хитрецов вокруг пальца и
сбежал в Настоящее. Пусть теперь ждут его. Им долго придется ждать! Нет, в главном он
постарается не подвести их. Может быть, ему даже удастся сделать то, чего они хотят. Но назад
они его не заманят. Жить надо в Настоящем. Именно здесь он будет нести любовь Спасителя
несчастным и сирым, всем помогать, всех любить, и прекрасней такой жизни быть ничего не
может.
Тропинка пошла вниз, вправо, обежала большой круглый валун и вывела священника
прямо на автобусную остановку. В основном здесь были рудокопы с характерными смуглыми
лицами. Многие из них сидели на корточках.
Замусоренный пятачок остановки рядом с пыльной дорогой. Навес давно содран и
утащен, видимо, с целью ремонта крыши какой-нибудь из окрестных лачуг. Изрезанная
ругательствами и кличками деревянная скамья. Ржавые прутья, торчащие из утрамбованной
глины. И везде - бумажный и прочий сор.
Священник достал из кармана пакетик с носовым платком, распечатал его, вытер лицо, а
скомканный пакет неожиданно для себя швырнул прямо на арар. Впрочем, утилизаторов здесь
и не имелось.
Люди на остановке овцами повернулись в одну сторону. Вдалеке пылил и петлял автобус.
По тропинке к толпе, держась за руки, подбежала молодая парочка. Парень был обычным
поджарым рудокопом - ничего особенного, а вот девчонка взгляды притягивала. Крепко
сбитая, глазастая, полногубая брюнетка, еще не растратившая юную свежесть, она походила на
яркий, аляповатый, но уже чуть измятый пластиковый пакет.
Из-за круглого камня вывалилось трое блюстителей в своем обычном чуть пьяном
состоянии. Прошарив взглядами остановку, они переглянулись и двинулись к молодой парочке.
Дряхлый автобус кряхтел, толпа вминалась, впрессовывалась в ржавые двери, а в пыли, от
тычка дубинки в живот, корчился паренек-рудокоп. Девчонку блюстители тащили в кусты. Она
даже не кричала.
Запрыгивающий на подножку автобуса пожилой рудокоп косился в ту сторону с явной
завистью на физиономии. Священник поспешил отвернуться.
Все будет не так просто, как ему представлялось. Он забыл, какое гордое чудовище
обитает в его душе, и сейчас это чудовище приготовилось убивать.
Перед тобой трое пузатых блюстителей Настоящего, всего-то. Три удара, всего-навсего
три крепких удара, тут "гром вечности" не понадобится, и они навсегда потеряют охоту к
таким забавам. Чудовище неодолимо тащило священника на совершение расправы, но тут к
автобусу подбежало еще несколько рудокопов.
- Куда, святой отец? Без тебя справятся!
Хохотнул и чертом оскалился всеми зубами самый веселый из них, и рудокопы мигом
втащили священника в отходивший автобус. Двери захлопнулись.
Машину качало, кто-то ругался, на остановках ругань усиливалась.
Упершись горячим лбом в прохладу еще не выбитого стекла, священник уговаривал свое
гордое, жаждущее убивать чудовище. Любить надо, любить, несмотря ни на что. Любить этих
потных насильников в мундирах, этих несчастных рудокопов. Сила бессильна в божьем мире.
Любить и только любить, пусть и с закрытыми изо всех сил глазами.
- Веселей, святой отец! - хлопнул его по плечу оказавшийся рядом веселый рудокоп. -
Что толку грустить!
Священник открыл глаза, увидел пропеченные солнцем, заросшие бурьяном холмы
Настоящего и подумал: "Вот я и дома".
Глава 24
НАСТОЯЩЕЕ
Крыса была громадной и очень осторожной.
Затаившись в дыре под фундаментом заброшенного цеха с выбитыми стеклами, она
следила за мальчонкой. Тот хлестал прутиком по ярко-желтой от рассыпанного порошка луже.
Брызги летели во все стороны, и мальчонка в восхищении открыл рот. Из дыры крыса
шмыгнула в тень догнивающей свое бочки с осыпавшимися обручами. Добыча находилась
совсем рядом, но старая крыса не торопилась. Она точечно нюхала воздух, словно оценивая
каждое долетающее до нее слово, причем беспокоили ее вовсе не три молоденькие женщины,
болтавшие у местного "источника" - ржавой водопроводной трубы, которая торчала из
глинистого склона. О ребенке они забыли и поочередно примеряли новое ожерелье одной из
них, невысокой босоногой жгучей брюнетки.
Резкие, громкие слова, долетевшие со стороны, противоположной "источнику", заставили
крысу замереть.
- Осторожней с жигучом, святой отец, от него волдыри величиной с орех бывают.
Смотри, пацан сейчас купаться будет, а мамаше хоть бы хны. Говорят, от этой химии тараканы
вырастают с ладонь. Бурьян, жигуч - вся дрянь у нас гигантская. Это и есть Настоящее! Что
сидишь? Ну давай, спасай пацана!
На пригорке сидели двое. Один - в черном, второй - в пестрой рубашке и с алым
пиратским платком на шее. Один - священник, второй - поэт.
Говорил поэт. Звали его Килик Рифмач. А слова он чеканил так, будто продолжал
давний-давний спор. Священник молчал. Только что он выпрямил найденный здесь же ржавый
арматурный прут и теперь под корень рубил им кусты бледно-цветущего жигуча, собирая их в
неяркий, но опасный букет.
Молодухи громко засмеялись. Брюнеточка вернула себе ожерелье, гордо подняла голову,
уперлась руками в бедра и закрутилась перед подружками. Засмеялся и мальчонка. Он уже
хлопал ладошкой по ядовито-желтой луже.
- Дался тебе этот жигуч, ты... Договорить Рифмач не успел.
От бочки метнулась серая тень, и, не обращая внимания на женские вопли, крыса
потащила мальчонку в дыру. Тот не испугался, вовсю колотил кулачком по черному хребту.
Вопль повторился в последний раз и захлебнулся. Спасти ребенка не было никакой
возможности, и вскочивший на ноги священник только взмахнул рукой, как могло показаться,
от отчаяния.
Раздался свист.
Бочковые доски и обручи полетели в одну сторону, мальчонка - в другую. Светя
желтоватым брюхом, крыса закрутилась на месте, насквозь пробитая арматурным прутом.
Наконец доползла до дыры в фундаменте и в два рывка втянула себя вместе с железом в ее
черноту.
Брюнеточка бегом унесла рыдающего ей в плечо сына.
- Спасибо даже не сказала, - пробурчал Рифмач. - Но какой был бросок! Люблю
красоту. Только зря хлопочешь, святой отец, Настоящее спасти невозможно. Все, что останется
от его мусорной свалки, так это десяток моих гениальных стихов; ведь ничего нельзя сделать,
пока они так присматривают за своими детьми. Смотри, мамаша опять болтает, а ребенок вновь
без присмотра. Зря ты торопился из Будущего, их ничем не проймешь.
Поэт был прав. Как ни в чем не бывало брюнеточка с подружками вновь хохотали, а
мальчишка мчался в сторону, погнавшись за жуком.
Бледно-голубые цветочки жигуча, судя по всему, пахли не очень приятно. Нюхавший их
священник поморщился и отложил букет в сторону, стараясь не прикасаться к ядовитым
листьям. Затем он, по-прежнему не говоря ни слова, повелительным жестом подозвал к себе
брюнеточку. Та подлетела счастливая, радостная, легко наклонилась для поцелуя, чмокнула
священнику руку, и в то же мгновение он ухватил счастливую мать за шиворот, швырнул себе
на колени, с не очень-то подобающей святому отцу ловкостью задрал ее пышную юбку, благо
под ней не оказалось трусиков, и принялся с чувством охаживать жигучом бледные тощие
ягодицы молодой мамаши.
- Как все это отвратительно, - изрек поэт. Затем подпер челюсть кулаком и
внимательно пронаблюдал всю экзекуцию от начала до конца.
Наконец мамаша все-таки выкрутилась из крепких рук священника, поправляя юбки,
бросилась прочь, на бегу подхватила малыша в одну руку, ведро с водой - в другую и
засеменила в сторону массива четырехэтажек, то и дело подпрыгивая - жигуч действовал
моментально.
Вскоре по той же дороге к городу зашагали двое мужчин. Священник на ходу растирал
левую ляжку, брюнеточка оказалась зубастой. Поэт говорил:
- Настоящее мнится податливым, оно шепчет. "Делай со мной что хошь, задирай юбки,
возводи храмы". Только это податливость болота, святой отец, а закон болота: не барахтайся.
Сколько здесь уже было таких молодцев, как ты, уверенных, что уж они-то наведут порядок в
этом мягком, глупом болоте. Только глядишь, ан нет молодца: лишь пузыри кровавые лопаются
на поверхности. А не утонет, так запачкается. Пойми, в нашем родном кровавом болоте
Настоящего ничто не имеет смысла, кроме...
Поэт говорил, священник молчал, не забывая растирать пострадавшую ногу. Святой отец
был молод, но имел за плечами тысячи лет чужой мудрости и знал, что такие споры
свяшенники и поэты вели, веду! и будут вести на миллиардах планет всех миров и галактик и
заканчиваться их беседы будут всегда одним и тем же итогом.
На развилке двое остановились. Поэту предстояло свернуть к лачугам, священнику - к
резиденции городского местоблюстителя.
На прощание поэт сказал так ни разу и не возразившему священнику:
- Ладно, святой отец, так уж и быть, я подумаю над твоими словами.
И двинул своей дорогой. Правда, через несколько шагов он остановился и удивленно
воскликнул:
- Постой, так ведь ты заранее знал, что произойдет, когда рвал жигуч!
Но священник уже исчез за поворотом.
В приемной местоблюстителя было многолюдно, но тихо. От вошедшего молодого
священника просители тщательно отводили свои взгляды - в Настоящем побаивались
смотреть в глаза незнакомцам. Свободное место нашлось в дальнем углу. Священник сел,
смежил веки. Казалось, он дремал, а на самом деле он вел бурную беседу со своим внутренним
демоном, причем гордое чудовище обвиняло.
"Уже третья неделя заканчивается. Не кажется ли святому отцу, что он нарочно тянет
время? Ведь был шанс получить лицензию на миссионерскую деятельность в два дня, а с ней и
полную свободу передвижения. Мы бы давно вырвались из города на задание".
"Я делаю все, что в моих силах: даю взятки, подарки, секретаря подмазал".
"Не все. Помнишь первый визит душеблюстителю?"
"Ты опять об этом?"
"Да, святой отец! Я понимаю, что противно целоваться с бандитами, но неужели ради
дела нельзя было потерпеть!"
"Ты обвиняешь меня? Извини, отважный гозт визкап! Меня учили любить людей, ради
этой любви я готов целоваться даже с убийцами, но ведь все испортила твоя гордыня и твое
восточное "целомудрие". Кто говорил, что его тошнит от этих пятикратных бандитских
поцелуев?"
"Гм. Извини. Кажется, ты прав. Это все гигант Фандосий напортачил, не учел восточную
ментальность. Ничего, когда я этого гиганта встречу..."
Бруно не успел рассказать своей эгомаске, чем закончится его встреча с мэтром
Фандосием - из-за приоткрывшейся двери по-змеиному вынырнула голова секретаря, и зал
замер: все надеялись услышать свое имя. Повезло лысому толстячку, сидевшему перед
священником; пригнувшись в своем ничтожестве, толстячок поторопился к местному владыке.
В приемную вернулась тяжелая тишина. Местоблюститель являлся верховной властью данного
сектора Настоящего, и визит к нему был решающим для любой тяжбы.
Добраться до заветной двери толстячок не успел - в зал ввалились два мордоворота. В
них был избыток уверенности, но абсолютно не было достоинства. Бандиты. Расцеловавшись с
секретарем шикарным бандитским пятикратным поцелуем и этак легонечко отправив толстяка
назад, бандиты вошли без очереди.
Надо было ждать. Священник принялся молиться. Пользуясь моментом, чудовище
завладело освободившимися мозгами. Ему было над чем подумать. Фандосий обманул:
священник оказался вовсе не маской. Самая настоящая живая душа, причем душа симпатичная,
завладела телом визкапа. Из-за этого, а может быть, из-за чрезмерной уверенности в себе, он
пообещал священнику, что не вернется в Будущее, если провалит задание. Визкапу казалось,
что он дарит другу всего лишь ничтожный шанс, забыв, что для джагрина главная угроза - это
вовсе не его смерть, а чужой путь.
Чудовище загрустило.
"Просчитались знаменитые аналитики Службы, недооценили они Настоящее. С высоты
Столпа им все виделось просто: заслать разведчика-миссионера, тот за сотню серебряных
стэлсов купит лицензию на вольную проповедь, так сказать, за хорошую взятку получит
возможность учить честности, а с ней и официальное разрешение передвигаться по
Настоящему, ну а там, если повезет, и выполнит задание, касающееся Парикмахера. А поди ж
ты, план рухнул в самом начале при попытке получить лицензию у душеблюстителя, этой
самой мерзкой и лицемерной чиновничьей породы. Слишком противные губы у него оказались.
Узкие, желтоватые. Не губы, а две засушенные грязные щепочки. Вот бедный священник и
отпрянул при встрече. В итоге делу не помогли ни солидная мзда, ни подношения - в
лицензии было временно отказано. Обиделась чиновная тварь на открытое презрение. А ведь
всего пять раз тогда послюнявь ему морду, доставь удовольствие, и все проблемы были бы
решены. Вон как ловко лобызал секретарь двоих головорезов, да и местные святые отцы не
уступят ему: как здорово они на всяческих приемах взасос сосут и бандитов, и блюстителей, и
всех властей предержащих подряд. Единственный нюанс сгубил всю блестящую работу
биосектора, его специалистов. Учли они, что в лице Бруно нет чеканной надменности
межевиков, что монаху-вечнику будет близка роль священника, но забыли главное - он не
южанин. "Женщины - для долга, мальчики - для наслаждений" - кажется, так звучит южная
пословица. Какого жителя Йозера Великого смутили бы мужские поцелуи? Для Юга нормой и
законом является чувственность, а на Востоке закон для чувств - норма. Однополая любовь
всегда там считалась уродством. Грубо сработал Фандосий, по шаблону, и теперь всю
операцию может сорвать стандартность маски".
"Не называй меня маской! Я ведь просил", - обиделся очнувшийся священник.
"Хорошо, хорошо, не буду. Хотя ты называешь меня чудовищем".
"Не сравнивай. В конце концов, именно я обеспечиваю безопасность. Нас давно бы
зарезали, не будь я местным священником. Не спасло бы никакое хваленое джагри. И вообще
не занимай своими мыслями мою голову. Мне на днях первую проповедь читать, а даже план
не готов".
"Хорошо, иду спать. Только еще два слова. Не возражаешь?"
Чудовище в душе священника было гордым, но, слава богу, незлобивым и сговорчивым,
поэтому святой отец прощал ему некоторые вольности.
"Говори".
"Не повтори ошибку, которую ты совершил с душеблюстителем. Помнишь, как отпрянул
от его губ?"
"А ты что делал в тот момент? Ты ведь первым дернул тело назад! Что молчишь?"
Пристыженному чудовищу крыть было нечем, и, освободив от себя виски и лоб, оно
отступило в темноту затылка.
Сидевший рядом со святым отцом толстячок заерзал. Бандиты на прощание снова
расцеловались с секретарем и ушли. Однако толстячок ерзал зря: секретарь выкрикнул имя
священника. Вчерашний, кругленький такой пакетец со стэлсами сделал свое дело.
Куда более солидный, подобающий должности местоблюстителя пакет, к тому же
тщательно запечатанный, священник вручил секретарю, когда остался с ним наедине.
Секретарь мигом отнес сей знак уважения своему начальству и вскоре вернулся за святым
отцом.
Размер мзды пробудил в местоблюстителе самые добрые чувства.
- Как приятно видеть столь умного и достойного человека!
Он поднялся из-за стола с распростертыми объятиями и двинулся к просителю. У
местоблюстителя были гнилые глаза торговца пропарушкой и, как назло, пухлые,
отвратительно розовые губы, надутые, словно у резиновой игрушки.
- Кхе, кхе, кхе.
Священник поперхнулся, а чудовище возмутилось:
"Ты чего кашляешь? Перестань сейчас же. От покусанной ляжки не кашляют".
Но святой отец уже забился в чахоточном припадке. Хозяин кабинета моментально
передумал лобызать гостя, хлопнул того по плечу и пригласил к столу, попросив сразу перейти
к сути приведшего его сюда дела.
Отец Бруно кратко изложил свою жалобу на душеблюстителя, который не выдает ему
лицензию на миссионерство за пределами города, тем самым резко ограничивая его в свободе
передвижения и, собственно, в деятельности.
- Не все так просто, святой отец, не все так просто.
Прохаживаясь кабинетом, то и дело причмокивая своими розовыми губищами,
местоблюститель довольно добродушно принялся втолковывать ситуацию пусть святому, но
еще такому молодому отцу.
- Адекватность Настоящему - вот что пугает уважаемого душеблюстителя. Правильно
ли вы будете служить нашему времени? Ведь ему не праведники требуются, а человеки.
Понимаете ли вы меня, святой отец?
- Понимаю.
- Нет. Не понимаете. Иначе не пришли бы с таким несоразмерно большим относительно
решаемого дела даром.
Местоблюститель указал на стол, в котором, судя по всему, исчез принесенный Бруно
пакет со стэлсами, и продолжил:
- Запомните, святой отец, малый дар вызывает презрение, чрезмерный дар выдает
презрение дарящего.
"Бедненький, взятку ему чересчур большую дали, - буркнуло из темноты чудовище. -
Так верни сдачу. Но ведь ни за что не вернет, гад".
- Не ценностей ждал от вас душеблюститель, а аксиологии: правильного отношения к
нашим ценностям. С элитой Настоящего не общаетесь, лучших людей его избегаете, якшаетесь
с нищими. Гордыню свою победите, святой отец, и тогда вам откроются все двери и пути. Даже
если вы шпион, а мы привыкли, что посланцы Будущего все являются шпионами, даже в этом
случае мы не позволим покушаться на основы времени, не позволим вам их преступать.
Утешайте, но не соблазняйте грешных заповедями. Учите, но понимайте. А то бывали случаи:
отпустишь в провинцию оголтелого праведника, поманит он невинных овец от их скотства
идеалами да заповедями, так глядишь, уже бунт кровавый требуется подавлять! Вы меня
понимаете? Вот и ладно. А решение по вашей просьбе я вынесу в течение ближайших дней.
Стоило священнику оказаться на улице, как чудовище заворчало:
"Опять ты не расцеловался. А вдруг откажет в лицензии? Ведь взятки здесь ничего не
гарантируют. Рифмач прав: ни обман, ни честность - ничто в Настоящем не гарантия".
"Не целуюсь я не по своей воле, и ты это отлично знаешь. Просто у некоторых гордыни
чересчур много. И вообще, не мешай мне сочинять проповедь".
- Сволочь, говорил тебе: не смотри туда, не смотри, убью гадину!
Пьяный отец орал на крохотную, лет трех девчушку в громадных бантах, с края лужи
зачарованно глядящую в сторону Стены Гладкая поверхность стеллита горела розовым
зеркалом. Смотреть на закатную Стену считалось в Настоящем дурной приметой.
На перекрестках закрутились стайки торгующих собой подростков - мальчишки и
девчонки. Из подвалов тянуло приторным запахом пропарушки. Бродяги и собаки на помойках
соображали себе ужин. Прошли бандиты, заставляя всех встречных прятать глаза. Закатный,
вымороченный, насквозь прогнивший мир Настоящего разворачивался перед идущим по нему
священником во всей своей красе. Пока святой отец сочинял гладкие периоды о всеобщей
любви, чудовище в своей левозатылочной темноте размышляло.
Рифмач прав. Настоящее - это кровавое болото с бандитствующей властью наверху и
властью бандитов внизу. Судья здесь может быть главарем банды, а бандит - вершителем
правосудия, здешняя еда - отрава, зато отрава кормит целые города. И все-таки зря
глобалыцики надеются на самоуничтожение этого времени, плоховато они видят сквозь Стену.
Произошла стабилизация. Сколько десятилетий минуло с Войны Времен, а здесь ничего не
изменилось. Болото само не высохнет. Да и охранители у него изощренные имеются, не просто
мастера-взяточники, а еще и философы, об аксиологии как бойко рассуждают. Эх, плюнуть бы
на лицензию, сорвать накидку да рвануть по Настоящему с боевой секирой в руке! Да нельзя.
Шпионов здесь в достатке, власти сбросят информацию бандитам, блюстителям, и тут такая
охота начнется, что не до задания будет, и никакое джагри не выручит. Здесь обожают убивать
пришельцев из Будущего. А что будет, если лицензию не выдадут ни за какие взятки? Что
тогда? Мой священник что-то вяло хлопочет по делам своего чудовища. Другим занята его
голова. Кстати, чего это он вдруг подтянулся, выпрямился, расправил плечи? Доану увидел! И
что он нашел особенного в этой розовощекой внучке местного священника? Откуда в нем
интерес к крепко сбитым простушкам-провинциалкам? Обычно этим заканчивают утомленные
развратом лорды. Молчу, молчу...
Бруно остановился на перекрестке, чтобы поговорить с Доаной и отцом Луцием, тонким и
светлым, как свечка, старичком. Местный священник и его внучка с удовольствием принялись
обсуждать проповедь, которую Бруно предстояло прочитать на днях.
Лукавило чудовище: вовсе не была Доана простушкой, пусть и выглядела таковой. Когда
обманутый при знакомстве первым впечатлением Бруно позволил себе излишний апломб, эта
румяная, чуть полноватая девушка ответила ему с такой иронией, что впредь он подбирал при
ней каждое слово. Она прочла много книг, была умна, все знала о людях и, несмотря на свои
двадцать лет, относилась к молодому миссионеру по-матерински, на что он ей отвечал совсем
не сыновними чувствами.
На прощание отец Луций сказал:
- Работайте, побольше работайте над словом, брат мой. А ваше рвение похвально, ведь
мечтателей у нас в достатке, а делающих мало.
Наградой за смирение, с которым молодой священник выслушал старика, была улыбка
Доаны.
Стемнело, улицы Настоящего моментально опустели, но отец Бруно ничего не замечал.
Он бредил мечтами влюбленного розовыми, как щеки Доаны. За углами скользили нехорошие
тени, однако священник не обращал на них внимания, он привык к гарантированной
чудовищем безопасности. Ему хотелось думать только о внучке отца Луция. О ее прекрасной
душе, величавой невозмутимости. Уж получше Серебра будет! Как только чудовище
умудрялось жить с Гезой? Ведь это все равно что находиться в одной клетке с Хорогом!
Разумеется, чудовище все слышало и от услышанного загрустило.
"Мне конец. Все идет к тому, что он женится на этой девчонке с душой, умом и задом
взрослой тетки. Ловко он устроится. Доана с удовольствием будет с ним нянчиться, лечить его
укушенные ляжки, нарожает ему кучу детишек. А что? Священник - верная, уважаемая и
всегда нужная профессия. Глядишь, со временем и я переборю свою гордыню и забуду о
звездных дорогах, секретах счастья, поединках со смертью и прочих соблазнах вечности. Как
там говорил местоблюститель? Утешать несчастных, а не соблазнять их. Значит, буду утешать.
Пусть другие шастают по звездным путям, а я начну привыкать к Доане, учиться чмокать
бандитов, читать проповеди и... спасать пьяных из луж..."
Рыскавший далеко впереди по всем курсам пьянчуга споткнулся и рухнул в глубокую
лужу, уйдя в нее всей головой. Однако священнику не пришлось переходить на бег, нашелся
добрый человек, который не дал захлебнуться бедняге. Шедший мимо молодой парень в
светлом костюме выволок пьяницу на берег и захлопотал над ним, судя по всему, приводя того
в чувство. Когда неслышной походкой священник приблизился к спасшему ближнего доброму
человеку, тот рассовывал по своим карманам стэлсы и кошелек пьяницы.
- Отдай мне то, что ты взял. Я все видел, сын мой.
Резко развернувшись на голос за спиной, парень выхватил нож и тут же его спрятал. Затем
пнул ногой замычавшего возмущенно пьянчугу и обаятельно улыбнулся. Он был красив, знал
об этом и держался, что было редко для Настоящего, свободно.
- Я ведь только кошелек взял, можно сказать, благородно поступил, а ведь мог и не
подходить к луже.
- Верни то, что взял, сын мой.
Парень перестал улыбаться, тупость священника ему быстро надоела.
- Я спас эту скотину, так пусть платит. Неужели не понятно? С дороги, святой отец!
Красавец двинул прямо на священника, видя перед собой идиота с глупыми и ласковыми
глазами, а "идиот" видел не красавца, а урода, надувшегося от собственного "благородства".
Еще бы! Он только обчистил человека. А ведь мог зарезать.
"Дай-ка я с ним поговорю", - попросило чудовище.
"Пожалуй", - не стал возражать священник.
И красавец со всего ходу уткнулся лицом в торец здоровенного бревна, каким он
почувствовал выставленный кулак. За свою жизнь парень слышал много угроз, видел много
неприятностей, но в глаза чудовища в чине визкапа он смотрел впервые.
- Выверни карманы, - приказало чудовище, а когда красавец дернулся за ножом,
чудовище сломало ему палец, как спичку, и рявкнуло снова: - Я сказал: выверни карманы!
С искореженным болью лицом, косясь на торчащий сучком палец, парень швырнул под
ноги стэлсы и кошелек.
- Подними и не думай хвататься за нож - сломаю руку, - не унималось чудовище, а
когда тот поднял и отдал добычу, смилостивилось:
- Теперь иди.
В темноту переулков парень ушел со слезами на щеках. Он плакал от боли и от убожества
этого мира, не оценившего его благородства. Священник тем временем пытался поднять
пьянчугу, уговаривая того идти домой.
Следующие несколько суток Бруно шлифовал проповедь и ждал решения
местоблюстителя. И священник, и чудовище знали: вот-вот будет сделан окончательный выбор
между Настоящим и Будущим, между счастьем и борьбой.
Погожим золотым днем Бруно шагал на свою первую проповедь. Вышел он заранее,
поэтому не торопился. Внимательно смотрел по сторонам, стараясь не попасть в
многочисленные лужи и не запачкаться в толчее, ведь его путь пролегал мимо центральной
базарной площади.
В воздухе жужжали и мотались изумрудные, величиной с наперсток мухи. На
замусоренной автобусной остановке стоял новенький алюминиевый бидон и сиял маленьким
солнцем. Навстречу Бруно, подпрыгивая, бежал мальчишка и орал во все горло:
Так испокон веков идет -
Дурак на новое клюет.
Закончив стишок, мальчишка тут же начинал выкрикивать его сначала.
Показался другой мальчишка, с не меньшим в
...Закладка в соц.сетях
