Жанр: Научная фантастика
Зеленая кровь
...атмосфере? Как мы обожаем это словечко - приспосабливать! Готовы его
переносить... - переносим! - даже в социально-общественную сферу.
- А что ты можешь предложить другое вместо приспособляемости?
- Приспособляемости? - переспросил меня Михаил. - А тебе не приходила в
голову мысль, что живая природа в ее современном виде - результат не столько
эффекта приспособляемости, сколько пластичности механизма симбиоза? С какой
стати природа должна была наделить организм качеством, да к тому же в роли
главного двигателя эволюционного процесса, являющимся следствием аномалии
человеческой психики?
Вот они - антиномии Скорика... Если Дарвин пришел к выводу о естественном
отборе индуктивно, то почему я не могу для этой же цели использовать
дедукцию? Для доказательства антиномии естественному отбору...
- Извини, Миша, тебе везде хочется видеть симбиоз, но среди животных есть
и хищники...
- Да? Но хищники среди животных никогда не уничтожают друг друга.
Хищничество среди них - лишь способ питания, а не средство к подавлению себе
подобных и захвату тебе не принадлежащего.
Бог ты мой! Как мне надоела эта доморощенная философия. Сначала все
выворачивал наизнанку профессор Скорик, теперь - Куницын!.. Но ради чего
выворачивал биологию профессор Скорик - ясно каждому, да он и не скрывал
своих целей: "Лучше разозлить святош, чем молиться на святость". А Куницын?
- Ясно, Михаил. Я понял тебя. Если теория эволюционного отбора, как ты
считаешь, ведет биологическую ветвь человечества в тупик, то теория
пластичного симбиоза... К автотрофности? Я верно понял?
Выбил я все-таки его из седла проповедника: такой глуповато-недоумевающий
вид. Значит, попал в точку.
- Скажи, пожалуйста, а что ты намерен делать в рамках этой самой теории
пластичного симбиоза с такой "мелочью", как иммунитет?
- Иммунитет? - удивился Михаил. - А тебе не приходила в голову мысль, что
явно чужеродный в генетическом отношении плод в чреве матери - лучшее
доказательство того, что непреодолимость иммунного барьера скорее фетиш в
нашем сознании, чем реально существующий факт?
Скорик, Скорик... Сейчас он, чего доброго, прочтет мне лекцию о том, что
иммунитет - точно такое же проявление межклеточного симбиоза, как и пласты
хлорофилла внутри зеленых амеб и конволют; что, исходя из этого положения,
легко допустить (а значит, и осуществить) возможность симбиоза между
клетками автотрофов и гетеротрофов... Да что там далеко ходить за
доказательствами! В тех же "Антиномиях" профессор Скорик подробно
рассматривает физиологию тридакны - гигантской ракушки в четверть тонны
весом: в крови ее мирно сотрудничают кровяные тельца с зооксантеллой -
ближайшей, кстати, родственницей нашей хлореллы-вульгарис. И живет себе эта
тридакна сотни лет, не нуждаясь ни в пище, ни в кислороде... Чем не прообраз
для человекаавтотрофа? И ведь ничего не скажешь: действительно, вся наша
система жизнеобеспечения, все наши три метаболических круга регенерации,
которые мы создали с помощью хлореллы, высших растений и бактерий плюс самая
изощренная техника, все эти капроново-нейлоновые трубопроводы, реакторы,
перекачивающие и уравнительные насосы, фильтры, ксеноновые лампы и прочая, и
прочая - все это сама матушка-природа давным-давно создала и опробовала в
теле тридакны, - только куда проще, естественней и органичней... В теле
жалкого моллюска! Да, но мы-то с тобой, дорогой Михаил Иванович, имеем дело
с человеком. С тем самым человеком, который, и это вам, доктор Куницын,
известно гораздо лучше меня, наделен высшим типом иммунной защиты, с тем
самым человеком, который может умереть даже от сотни-другой жалких микробов,
а тут - влей ему в вены пару литров зооксантеллы! И ради чего, спрашивается?
Ах да: "Каждую минуту на земном шаре умирает от голода 58 человек..." И что:
зооксантелла ликвидирует квашиоркор[13]? Обеспечит организм всеми десятью
аминокислотами? О, на целых тридцать процентов?.. По расчетам доктора
Куницына? Но я-то знаю цену этим расчетам... Крупно поговорили, весьма
крупно.
- Значит, тульский самовар на атомном реакторе? Михаил мою усмешку не
заметил.
- Ты прав в одном, - размышлял он, сам с собой размышлял, как мне
кажется, я присутствовал при сем, и только. - Создать в организме человека
устойчивый симбиоз между эритроцитами и клетками зооксантеллы - задача
чертовски трудная. И главная трудность здесь даже не в иммунном барьере:
искусственная толерантность[14] - вопрос решенный...
- Да, решенный. - Такая убежденность в голосе! - Собственно, теория
Бэрнета - Медавара открывает несколько путей к искусственной толерантности,
но все они сводятся к прививке клеток-антигенов[15] в эмбриональном или
постнатальном[16] периоде. Поскольку уже твердо установлено, что у человека
иммунная система самосохранения вступает в строй месяца через два-три после
рождения, прививки клеток с хлорофиллом - зооксантеллы, а может, и вашей
хлореллы - детям можно будет делать сразу после рождения...
- Ты хочешь сказать - заражать?
На этот раз он мою иронию все же заметил.
- Вакцинировать - если уж быть предельно точным в терминологии. Да, ты
прав: как прививки от корн, полиомиелита, оспы... Но с одной существенной
разницей: поскольку в этом возрасте у ребенка иммунитета еще практически
нет... ну, за исключением, конечно, той части иммунных тел, которые он
получил через плаценту матери, то клетки с хлорофиллом в его организме будут
вырабатывать не антитела, а толерантность по отношению к самим себе.
- Толерантность... для чего?
Я уже, кажется, начинал понимать логику его рас-суждений, но поверить в
это, даже со ссылками на такие авторитеты, как Медавар и Бэрнет... То же
самое, что увидеть, как волосы на твоей голове обратились в рыбью чешую.
- Для того чтобы позже, уже окрепшему ребенку или даже подростку, эти
клетки с хлорофиллом можно было вводить в кровоток как свои собственные.
- Свои собственные?!
Этот вопрос у меня вырвался уже прямо-таки идиотски глупо. Но я
действительно отказывался верить услышанному! Простите, это даже не
"Антиномии" профессора Скорика...
- Да, именно так.
Шутит? Нет, не похоже. Да и потом кое-что ты ведь читал и сам: телята со
смешанной системой кровообращения, цыплятапарабионты Гашека[17]... Но это
все курь„зы, опыты над животными, а тут - дети! Дети, черт возьми! Не
укладывается в голове...
- Почему же только опыты на животных? - Он словно читал мои мысли! Сидит,
прихлебывает кофе из чашки и поглядывает!.. "Так, так, милейший... А ну,
обнажите еще свою нам невежественность". - Почему же только на животных?
Гуд[18] в своей лаборатории пересадил четырехлетнему мальчику кровь и
костный мозг женского происхождения.
Гуд? Фамилия знакомая, но... Кровь и костный мозг женского происхождения?
Не читал?..
- У мальчика, - продолжал Михаил, - была лимфопеническая недостаточность;
отсутствовали миндалины, аденоиды, лимфатические узлы... В четыре года,
одним словом, как новорожденный. Ну, и Гуд пересадил костный мозг и кровь от
одной из его сестренок. Все вошло в норму.
- Но это же кровь человека, а не хлорелла, Миша. Да и...
- Кто разрешит экспериментировать на детях - это ты хочешь сказать? А в
этом нет никакой необходимости, я тебе про Гуда рассказал так. Слишком велик
у нас страх перед барьером иммунитета. А детям... Им будут делать прививки
клеток зеленой культуры по уже отработанной, разумеется, и достаточно
проверенной методике
- На ком? На лабораторных животных проверенной?
- Зачем на животных... Бэрнет и Феннер предсказали любопытный феномен...
- Михаил поставил чашку на стол, откинулся на спинку кресла, помолчал, вновь
потянулся к "Антиномиям биологии". - Видишь ли, старик, если иммунитет
рассматривать как сугубо полицейские силы, охраняющие индивидуальную
неповторимость организма, то невозможно ответить на самый главный вопрос:
почему в этом случае из сферы иммунных реакций отторжения и уничтожения
любых, подчеркиваю, любых антигенов выпала фаза воспроизводства? Почему не
отторгается и не уничтожается при акте оплодотворения явно чужеродное
мужское семя? И дальше: почему в этом случае иммунитет матери не отторгает и
не уничтожает эмбрион ребенка?
- Ну, на эти вопросы... Ты ведь специалист по иммунитету, - рассмеялся я,
фальшиво так хихикнул. - А с позиций теории пластичного симбиоза? - ткнул
пальцем я в "Антиномии" Скорика.
- С позиций теории симбиоза иммунитет должен действовать не огульно, а
избирательно и включаться только против антигенов, несущих организму
опасность и гибель.
Да, это место я, кажется, помню: "Совершенно очевидно, - писал профессор
Скорик, - что иммунитет вопреки распространенному мнению - не столько
механизм защиты и самосохранения, сколько резистентности[19], другими
словами, переходя на житейский язык, коммуникабельности организма в
перенаселенном ценозе. А отсюда уже не составит труда даже для школьника
постулировать вывод о том, что иммунитет, опять-таки вопреки весьма
распространенному мнению, должен действовать не огульно - против любого
антигена, а строго целенаправленно и избирательно..." Понятно:
Михаил опять цитировал Скорика.
- То есть ты хочешь сказать... - Я никак не мог точно сформулировать
ускользающую от меня мысль - Если каким-то образом иммунные силы... ну
убедить, что ли, что антиген организму вреда не принесет, то... отторжения
клеточного материала не произойдет?
Михаил кивнул - уверенно, твердо. Вот, значит, в чем дело. Но как
осуществить это практически, не говоря уже о том, что... Слова-то, слова!
Убедить! Иммунитет убедить! Во сне такое не приснится.
- Именно эта возможность и вытекает из теории Бэрнета и Феннера, -
подтвердил Михаил свой кивок. - Два условия. Первое: по отношению к данной
клеточной культуре в организме не должно быть никаких специфических антител,
то есть ранее человек с данным антигеном не сталкивался...
- Человек? - вырвалось у меня.
- На лабораторных животных... взрослых животных феномен Бэрнета - Феннера
уже проверен и дока-зан. - Михаил помолчал. - И второе условие: антиген, то
есть клеточная культура с хлорофиллом, должен быть введен в организм в
достаточно большом количестве. Только в этом случае произойдет симбиоз:
чужие клетки будут приняты за свои.
- Но ведь это же... - Я так отчетливо вдруг представил всю эту картину:
человек... переливание крови... замена: Не резиновые же вены... Так вот
почему у него, когда он увидел культиватор с барботирующей хлореллой,
вырвалось: "Зеленая кровь!" - Но ведь это... Как уловить грань? На грани
жизни и смерти!..
- Возможно, - жестко подтвердил Михаил. - Проблема... да и не одна,
конечно: как точно уловить соотношение клеток с хлорофиллом и эритроцитов?
Как будет реагировать организм на метаболиты зеленой культуры? И с анемией
считаться надо...
Наступило тягостное молчание - теперь уже не было ни вопросов, ни
недомолвок. И все же до меня с огромным трудом доходил смысл сказанного. Но
по мере того как доходил...
- Сколько же погибло лабораторных животных, пока нашли ответ на первый
вопрос - о весовой пропорции?
Михаил пожал плечами. Какое это имеет значение - да? Цель оправдывает
любые средства и жертвы?.. Но ведь рано или поздно, если уж решать проблему
автотрофности человека всерьез, эксперименты с животных придется переносить
на...
- Опыты... - Язык так и не повернулся сказать "на людях" - не повернулся.
- Моделируются на животных?
- Пока нет.
Все понял с полуслова. И впервые посмотрел на меня прямо. Невольно
вспомнился взгляд профессора Скорика: да, такой же обжигающий, только не
иронией обжигающий, а... Не знаю. Отвел глаза.
- Значит, только методом проб и ошибок...
- Да.
Такое "да"... Отделяющее, Нас отделяющее... Меня.
И все же... Во мне что-то бунтовало, сопротивлялось!
Скажи, пожалуйста, как это он легко - "да"! Любые средства...
- Но ведь это же бесчеловечно!
- Да? А углекислая атмосфера - это, выходит, гуманная перестройка
организма, его физиологии? - Прямо-таки издевка в голосе. - Кто и когда
нашел метод количественной оценки гуманности? Как мы любим
приспосабливаться... прикрываться чужим мнением, авторитетом, приказом...
Знаешь, как однажды выразился Ганди? "Я знаю одного тирана - тихий голос
совести..."
Бывают минуты, когда вырываются слова, после которых уже не только нечего
говорить, но даже быть с человеком, которому эти слова сказаны, невозможно.
Посидев с полминуты, Михаил, по-прежнему на меня не глядя, хмурый, даже
сгорбившийся, осторожно положил на столик "Антиномии" Скорика и, так и не
сказав больше ни слова, вышел в прихожую. Как он одевался, я не слышал, и
дверь закрыл за собой почти без звука.
Но ведь Наташа не найдет дорогу к нашему корпусу! Рабочий день давно
закончился, все разошлись, пустой парк... И ты ведь обещал ее встретить,
осел!
Я почти бежал. Сложность заключалась в том, что к нашему корпусу в
глубине парка от входа ведет много дорожек. По какой она пошла?
Я побежал по центральному проезду до входного павильона к трамвайной
остановке. Один трамвай, второй, третий... Уже шесть с четвертью. Где ее
школа? Не может быть, чтобы она добиралась целый час, где-то разминулись.
Опять разминулись...
Она ждала меня у входа в корпус. Маленькая, в темнокоричневом пальто,
иззябшая. А в глазах! Думал, забыл этот взгляд - вопрошающее ожидание. Не
забыл. Так она на меня смотрела, когда мы были еще... Когда я еще на что-то
надеялся.
- Прости, Наташа. Думал, встречу у трамвая. Документ какойнибудь есть?
Раскрыла сумочку, порылась, подала паспорт.
- Пойдем.
Я не стал подниматься к себе в комнату - разделся в общем гардеробе, в
фойе. Наташа была бледна и взволнована - ничего вокруг не замечала. Только
вопрошающее ожидание в глазах.
Подошли к залу с гермокамерой.
- Погоди, Наташа, халат принесу.
Халат она надела чисто машинально. Поразительно, никогда не думал, что
она способна так волноваться. За него, конечно, Михаила, волнуется. Но ведь
с ним все в порядке!
- Там? - спросила Наташа, не сводя взгляда с темно-серой, обтянутой
полиэтиленовой оболочкой камеры.
- Там.
Подвел ее к экрану видеоконтроля. Рабочий столик с бортовым журналом,
один из парней возился на кухоньке - был виден со спины, еще чьи-то ноги
свисали с верхней полки-кушетки... Тоже не Михаил.
- Садись, Наташа, - подвинул я ей стул. Но она, казалось, не расслышала -
так и осталась стоять, прикованная к телевизионному экрану.
- Как дела? - спросил я у дежурного врача.
- Все в норме, Александр Валерьевич. Готовятся к ужину. Через десять
минут связь.
Глянул на Наташу. Она стояла, чуть подавшись к экрану, все в той же
напряженной позе. Лицо чуть порозовело, но страх не проходил в ее серых
глазах.
Я нажал на кнопку микрофона:
- Куницын, доложите о самочувствии экипажа. Не надо, наверное, было этого
делать. Но я не Мог спокойно видеть эти страдающие Наташины глаза. Пусть уж
увидит побыстрее.
- Он в фитотроне, Александр Валерьевич, - ответил один из парней - никак
не научусь различать их по голосам. - Сейчас позовем.
Я заметил, как Наташа еще больше подалась к экрану. Замерла. Ждет.
Михаил появился довольно быстро. Прошел близко от монитора - огромная
тень на пол-экрана, сел за столик, взял бортовой журнал. Теперь он был
хорошо виден в профиль. Выждал еще с секунду, открыл журнал, глянул на свои
часы - тень удивления пробежала по его лицу, не вовремя вызвал - и начал
докладывать:
- Самочувствие у всех членов экипажа нормальное, Анализы...
Дальше посыпались цифры: количество лейкоцитов, кислотность и все
остальное.
- Вопросы есть?
Он по-прежнему смотрел перед собой в микрофон, и на экране был виден в
профиль. Я глянул на Наташу: отошла, кажется. Улыбается.
- Да, - нажал я на кнопку микрофона. - Как прогр...
- Миша! Я...
Вот дьявол! Не выдержали нервы у нее все же - сорвалось. А предупреждал,
обещала!
Михаил мгновенно развернулся лицом к монитору, Что он там пытался увидеть
- в черной стеклянной линзе объектива? Но Наташа, увидев, что он смотрит на
нее в упор, смотрит с изумлением и бог знает с чем и как, опять побледнела
как снег.
Я решил разрядить атмосферу. Переключил "громкую" на телефон и взял
трубку с аппарата внутренней связи - с гермокамерой.
- Михаил, здесь Наташа. Что передать? Время истекает.
Михаил, по-прежнему глядя в упор на объектив телевизионного монитора,
зашевелил губами. В трубке я услышал: "Дай ей телефон".
Я покосился на Наташу: что с ней творится!.. Под сердцем закололо вдруг
так, что пришлось пригнуться к пульту. Наташа, Наташа...
- Дай ей телефон, - повторил Михаил. Что он - видит, что ли, что с ней?
Хлебников, конечно, все видит и все слышит - у него "Норма" включена
постоянно. Не миновать мне разноса.
- Ладно, только одно слово.
- Три, - потребовал Михаил.
- Ладно, - сдался я. - Но не больше. Время истекло. Протянул телефонную
трубку Наташе, та схватила ее судорожным движением.
- Миша?
По видеоканалу вижу: говорит. Три слова... Встал, круто повернулся и
исчез из поля зрения монитора. Очевидно, ушел в фитотрон. Я выключил связь.
- Пойдем, Наташа.
Она отдала мне трубку, расстегнула и сняла халат, а я ничего не мог ей
сказать, хотя это было новым нарушением правил: в зале с гермокамерой можно
было находиться только в халате. Взял у нее халат, и она вышла, не проронив
ни слова и ни на кого не глядя, Даже "до свиданья" не сказала.
Отнес халат лаборанткам, догнал ее у гардероба, помог одеться, сам оделся
- все молча. На нее я избегал смотреть.
Проводил ее до входного павильона.
- Спасибо, - улыбнулась она грустно. - Когда он вернется?
И у нее, выходит, эксперимент ассоциируется с полетом в космос?..
- Еще три недели.
- Извини, Саша. У меня что-то с нервами не в порядке. Последние ночи.
Плохо спала. Даже не сказал, что... Ничего не сказал. Записка: "Вернусь
через месяц", - Не хотел, наверно, тебя волновать.
- И сделал, как всегда, хуже. Ты бы вот на его месте так не поступил - я
знаю. А он... Как ты живешь?
- Да так же. Покажись врачам. У тебя и вправду вид больной.
- Больной? Я-то что... Вот он что-то от меня скрывает. Проснусь среди
ночи, лежит с открытыми глазами. Спрашиваю: "Что с тобой?" - "Да вот,
мерещится всякое..." - Наташа помолчала. - Помнишь ту фотографию, Саша?
Странно, но я мгновенно сообразил, что она имеет в виду: тетрадь в черном
ледерине. "Каждую минуту на земном шаре умирает от голода 58 человек -
прислушайтесь к их стонам..." А на первой странице газетный фотоснимок -
изможденные ребятишки. Живые скелеты...
- Вот, понимаешь, Саша... Наверно, эти ребятишки ему и мерещатся по
ночам. Я почему-то уверена... Иногда просто боялась за его рассудок. Вдруг
просыпаюсь, а он стонет... Он что-то задумал. Страшное задумал. Саша, я это
чувствую. Иначе он бы мне рассказал все, понимаешь?
- Это у тебя, наверное, от нервов. Тебе надо обязательно показаться врачу.
- Да, может, ты и прав. Может, просто не хотел огорчать меня этой...
вашей камерой. Глупо все, да, Саша? Ворвалась истеричка, наделала
переполоху...
- Ну что ты! Какой уж там переполох.
- Спасибо. - Наташа прикоснулась к моему пальто. - Ты хороший, Саша.
Спасибо тебе, А я вот...
Закусила губу, повернулась и убежала к трамвайной остановке.
А я... Четырнадцать лет, быльем поросло, а вот поди ты: увидел - и... Да
нет, ерунда, о чем это я? Больной у нее вид, нервы, конечно...
Глава пятая Извечный свет
Зачем я вернулся в институт? Нечего мне там делать. Но и домой... "С ним
что-то случилось?.. Ну я тебя умоляю..." У нее и в самом деле в голосе в тот
момент была такая мольба... Никогда как-то в голову не приходило... Такое
чувство! И когда он ей сказал по телефону... "Только одно слово". - "Три".
Что он ей сказал? Ведь она буквально окаменела, когда услышала его голос из
гермокамеры. Три слова... "Я тебя люблю"? Не слышал ни звука, но почти
уверен: именно эти слова. По движению губ... Подошла ко мне... Да и видела
ли она в тот момент меня? Сняла халат, протянула, словно на вешалку
повесила. Столько людей в зале, все ведь поняли - кто она, все следили за
каждым ее жестом, словом, а она... Даже меня не видела. "И ты ведь друг ему,
правда?" С таким отчаяньем она это выкрикнула...
Что привело меня в зал с гермокамерой? Как я вообще здесь очутился?
Пульт, видеоканал... Пустой экран. Телефон... "Только одно слово..." -
"Три"...
Из транса меня вывела Аллочка-красивые глазки: "Вас разыскивает Григорий
Васильевич". Да? Придется идти.
Разнос от Хлебникова я принял как вполне заслуженный. Редкий случай, но
мне этот нагоняй даже удовольствие доставил - все правильно: нельзя было
Наташу пускать в зал в таком состоянии. Нельзя. Однако, если бы она была в
другом состоянии, разве я бы стал добиваться пропуска? Так что все верно,
все справедливо - разнос вполне заслуженный.
Но вот к другому разносу - от Таи - я не был готов совершенно. Впрочем,
"разнос" в данном случае - совсем не то слово. И не ссора, а... некое
подведение итогов, что ли. Но это я понял уже потом - задним числом.
Она, видимо, ждала меня. Я вообще не понимаю, почему она оказалась в
институте. Домой ведь пошла - отдыхать. И вдруг открываю свою комнату, а она
- там. Стоит в своей обычной позе у окна - сложив руки на груди, словно ей
холодно.
- Тая? Ты здесь?
Подошел к ней, обнял за плечи. Она высвободилась из моих рук.
- Что с тобой, Таюша?
Молчит. Так многозначительно молчит! А, понял я: девицы ей уже доложили.
А может, и сама все видела, когда я был с Наташей... Какая разница!
Я попробовал еще раз успокоить ее, приласкать. С прежним результатом -
даже на шаг отошла, в глубь комнаты. Ну что ж: ничего, видно, не поделаешь -
придется объясняться.
- Ты права, Тая. Между нами ничего не должно быть... лишнего. (Ну как
повернулся язык сказать это слово? Это Наташа-то лишняя?..) С Наташей у
меня... Ничего у меня с ней не было. Тая. Да и давно это было - четырнадцать
лет назад. Четырнадцать, представляешь? Целая жизнь. Что тебе еще сказать?
- А ты еще ничего не сказал, - откликнулась она с горечью.
- Не надо выдумывать больше, чем есть на самом деле.
- Да, разумеется. - Она круто повернулась ко мне. - Я подозревала, что ты
лицемер. Но чтобы до такой степени!..
- До какой? Ты хоть думаешь...
- Ты ее любишь? - быстрым шепотом перебила она меня. - Посмотри мне в
глаза.
Я посмотрел: бедная моя женушка, невеселое у нас с тобой начало семейной
жизни...
- Ты хочешь сказать - любил? Возможно. Но четырнадцать лет, Тая... Она -
жена моего друга, у них все хорошо... Видела бы ты, как она с ним
разговаривала! Знаешь, что он ей сказал?
- Знаю, - оборвала она меня. Подумала, нахмурившись, и спросила: - Ты был
бы с ней счастлив?
- Ну зачем об этом говорить, Таюша? Я бы хотел быть с тобой счастлив.
Я сделал шаг к ней, но она опять отодвинулась. Не верит? Да, не верит...
- Ты хочешь знать все?
- Да, я хочу знать о тебе абсолютно все. Таким непререкаемым тоном!.. У
меня вырвался непроизвольный вздох: вот так начало семейной жизни...
Пожалуйста!
- Это, конечно, твое право.
И я ей рассказал все, что она еще не знала: как я познакомился с Наташей
(банальная история - в "читалке" университета, помог подготовиться к
коллоквиуму по химии), о Михаиле... Об их свадьбе... Что еще? Все, кажется.
Тая молчала - никакой реакции. Я отошел к своему столу, выдвинул стул,
сел. Я чувствовал себя опустошенным: ни чувств, ни желаний.
- Так вот что тебя всю жизнь мучает: почему ты оказался лишним. - В ее
голосе горечь; такое ощущение, словно все, что я ей сейчас рассказывал, ей
было уже известно. - Почему... А ведь Андрей Михайлович тебя, пожалуй,
правильно определил: пустое множество...
- Что?!
- Да. Это было после того, как он раскритиковал твою статью. Я хорошо
запомнила. Я его спросила:
"Интересную статью написал Стишов?" А он с досадой;
"Пустое множество".
Как громом... Что хоть это означает - "пустое множество"? И так отчетливо
- на всю жизнь врезалось: машинописные листки рассыпались по щелястому
грязному полу, отшвырнул даже... Вот он, значит, как меня:
"Пустое множество".
- И тебя все еще удивляет, почему выбрали не тебя, а твоего друга
Куницына? Да потому же, дорогой мой, почему Андрей Михайлович выбрал в свои
ученики Хлебникова. А не тебя. Хлебников хоть и толстокож и черств, как ты
любишь о нем выражаться, но ведь он болеет за дело, живет этим.
Помолчала. Усмехнулась горько, покачав головой.
- Какое ты себе красивое выбрал определение: бильярдный шар.
Интеллигентный бильярдный шар. Красивый символ. А вот что за этой
красивостью... Ты хоть знаешь, какое тебе прозвище дали лаборантки?
"Товарищ, пожалуйста".
Ого - ничего себе... Лаборантки? Эти могут придумать прозвище и похлеще.
Тая скользнула по мне быстрым, изучающим взглядом. Снова усмехнулась:
- Даже прозвище тебя не затронуло. Все равно. Что хотите - то и говорите,
что хотите - то и делайте... Оставьте меня в покое. Не желаете проводить
испытания на ацидоз? Пожалуйста! Не желаете проводить тесты на
психологическую совместимость? Пожалуйста! Все пожалуйста - только оставьте
меня в покое. Да? Да
...Закладка в соц.сетях
