Жанр: Научная фантастика
Зеленая кровь
...равняли дыхательный и
ассимиляционные коэффициенты человека и хлореллы. Главное было в другом: мы
очень боялись ацидоза[4]. Из литературы знали: углекислый газ прежде всего
насыщает кровь. Но насколько это опасно? Крайняя форма некомпенсированного
ацидоза - кома. В переводе с греческого "глубокий сон". Настолько глубокий,
что вернуть человека к жизни порой бывает невозможно.
Да, мы все время контролировали кровь. Ее кислотность, "паш". Признаки
компенсированного ацидоза появились быстро - на второй, кажется, день.
"П-аш" крови на наших графиках медленно, зеркально повторяя характер кривой
капнографа, поползла вниз. Пока это было не опасно - в пределах допустимого.
Стоит в гермокамере снизить концентрацию углекислоты - кривая "п-аш" крови
поползет вверх, ацидоз был пока управляемый. Но где-то, на каком-то участке,
мы ждали, кривая "п-аш" должна сделать резкий скачок или наоборот -
площадку, должна нарушить свое "зеркальное" повторение кривой капнографа.
Это и должно стать сигналом начала некомпенсированного ацидоза. Организм
испытателя уже не в состоянии "переваривать" излишки углекислоты -
начинается отравление. И мы ждали...
Пятые, шестые сутки... "Как самочувствие?" - "Нормальное".
А на седьмые сутки кривая "п-аш" вдруг пошла вверх. Мы не верили своим
глазам: в чем дело? Все пальцы искололи испытателю, Боданцев изошел злостью
- для анализа крови нужно руку просовывать наружу через специальный манжет,
а значит, нарушалась герметичность. Все верно: кривая "п-аш" за ночь
поднялась. А днем - опять упала. Так и пошло: днем кривая падает, а ночью -
лезет вверх.
Сколько было высказано гипотез и предположений - голова пухла! А потом
кто-то сопоставил кривые капнографа (Тая, кажется) с нашими злополучными
данными по кислотности крови, и мы поняли наконец, в чем дело. Оказывается,
предсказанный когда-то "симбиоз Скорика" (баланс между хлорофиллом растений
и гемоглобином высших животных) оправдался полностью. Конечно, этот симбиоз
профессор Скорик, наш шеф и бог, рассчитал чисто теоретически, для всей
биосферы в целом, а мы получили его в микромодели биосферы, но суть-то одна
и та же! Вот в чем дело: концентрация углекислоты в гермокамере, когда мы
выровняли дыхательный и ассимиляционный коэффициенты, хлореллой стала
поддерживаться переменной - в зависимости от того, что делает, в каком
состоянии находится человек. Днем, когда испытатель работал и потреблял
кислорода больше, а значит, больше и выделял метаболитов[5], хлорелла,
получая "усиленное питание", давала больше кислорода, поддерживая
концентрацию углекислого газа около полутора процентов. Зато ночью, когда
испытатель спал, концентрация падала почти в два раза...
- Но это же ясно еще до постановки опыта! - вскричал и заметался по
гермокамере Михаил. (Ясно?! Как ему всегда ясно в задаче, которая уже
решена...) - Исходная позиция. Поскольку газовый состав атмосферы
поддерживается биосферой Земли в основном постоянным вот уже миллионы лет,
следствие первое: существует механизм обратной связи между ДК[6] животных и
АК[7] хлореллы и остальных растений...
- Действительно, открытие...
Никакой реакции! По-моему, он не только моей иронии - меня самого не
замечал! И такой менторский, такой поучающе лекторский тон при этом.
- Наиболее исчерпывающее доказательство - от противного: если бы этого
механизма обратной связи между животными и растениями в рамках биосферы не
существовало, многомиллионнолетняя эволюция животных выработала бы в них
приспособляемость к жизни в атмосфере и с крайне низким содержанием
кислорода.
Ну и доказательство! Взять за постулат то, что само требует
доказательства, и на такой "основе" выводить следствия?..
- Послушай, Михаил. Я понимаю: логически можно прийти к любому выводу. Но
ведь теория симбиоза биосферы профессора Скорика отнюдь не догмат, это
гипотеза на допущениях...
Никакой реакции! Как будто сам с собой размышляет:
- Таким образом, постулируя чисто программно, что зеленые растения должны
ощущать жизненный ритм животных, мы должны сделать следующий вывод: если
опыт в экстремальных условиях, - а углекислая атмосфера и должна быть
отнесена к явно экстремальным условиям жизни, - поставить, заведомо исключив
механизм обратной связи, то мы получим... Да, мы получим патологическое
отклонение в жизненном ритме растений. В данном случае - хлореллы.
Давно уже никто меня не удивлял. Да и удивлял - мягко сказано. Два года
кропотливейшей работы, два года сомнений и ошибок привели нас в конце
концов... к тому же самому выводу! Да и то ведь случайно: если бы не тот
эксперимент с масками в гермокамере... А тут - пришел, услышал - и
пожалуйста... Но, может, его логика - дело случая?
- Что ты имеешь в виду под патологией жизненного ритма хлореллы? -
спросил я его неожиданно севшим голосом, сам не знаю почему.
- Патология? - замер посреди гермокамеры Михаил. - Определим исходные
данные. Первое: углекислая атмосфера стимулирует рост растений. В данном
случае - деление клеток хлореллы. Второе: регуляция жизненных ритмов
растений и животных взаимно двухканальная...
И терминология-то какая... "Взаимно двухканальная!" А действительно:
обмен метаболитами идет ведь в двух направлениях: от растений к животным...
Фу ты! Языком Куницына заговорил...
- Вывод первый, - продолжал размышлять Михаил: - Регуляция по каналу
"растения - животные" должна идти по линии... Да, по линии возбуждения
жизненного ритма: растения нуждаются в притоке свежих порций углекислого
газа. По второму же каналу "животные - растения"... То же самое: по линии
возбуждения.
То же самое? Я ощутил в себе странный зуд - какое-то неуправляемое
нервное возбуждение, словно охотник, увидевший дичь: ага, вот тут твоя
безупречная логика и завела тебя, дорогой, в тупик; если следовать твоей
логике, то как объяснить тот поразительный эффект, который мы наблюдали в
культиваторе, когда человека заменили газовой маской? Такая бешеная вспышка
роста...
- Однако, - потер Михаил тыльной стороной ладони вспотевший лоб, - мы на
наши исходные данные забыли наложить ограничение: газовый-то состав
атмосферы стабилен. - Зуд во мне разрастался, я ничего не мог поделать с
собой. Ну, ну, сейчас ты сам себя высечешь... - Да. Тупик, - вдруг
согласился (со мной?!) Михаил. - Попробуем сформулировать исходные данные
вновь: двухканальная регуляция, постоянство газового состава в нормальных
условиях, экстремум в виде углекислой атмосферы, разрыв обратной связи - от
животных к растениям... Да, в этом случае в эксперименте мы должны получить
патологию в виде неуправляемой вспышки клеточного деления.
Я даже подался вперед - к Михаилу: вспышки?!. Не знаю, что у меня было в
этот момент написано на физиономии, да он, к счастью, занятый своей логикой,
на меня и не смотрел, но в душе... Если бы кто-нибудь мне сказал, что есть
на свете человек, который чисто умозрительно, просто так даст ответ на
головоломную задачу; над решением которой коллектив научных сотрудников
бился более двух лет... У Таи, когда у нее отличное настроение, есть такая
поговорка: "Смех на палочке". Вот именно: смех на палочке... Уже один только
вывод о том, что микроводоросли, эти крошечные зеленые шарики, едва
различимые под микроскопом - ядрышко хлорофилла, немного клеточной массы и
целлюлозная оболочка, - "опекают" высших животных, оберегают их жизнь...
Пусть это метафора, но как иначе назовешь ту пластичность атмосферы
гермокамеры, которую мы, не веря своим глазам, наблюдали по меньшей мере в
четырех с половиной тысячах часов эксперимента, - днем полтора процента
углекислого газа, а ночью - ноль-семь?.. И без всякого нажима со стороны -
мы ведь даже не прикасались к газовым магистралям для выравнивания состава
атмосферы!.. Сколько было дебатов, сколько было высказано гипотез... И никто
ни разу, я отлично помню - сам месяцами ломал голову над этим феноменом, над
этим поразительным явлением симбиоза, воистину величайшего союза флоры и
фауны, растений и животных, - никто не дал правильного ответа на вопрос о
том, а что будет, если разорвать эту самую обратную связь - от животного к
растению... Больше того, когда мы чисто случайно (нужно было проверить
работу культиватора с хлореллой при, так сказать, чистых условиях - без
испытателя с его метаболитами), заменив человека в гермокамере специальной
газовой маской, имитировавшей дыхание испытателя, получили этот самый
загадочный эффект эйфории хлореллы - совершенно необузданный процесс
спонтанного деления клеточного материала... Растерялись даже. И никому в
голову не пришло, что так и должно быть. А тут на тебе: пять минут
размышлений и вывод: "Мы должны получить патологию в виде неуправляемой
вспышки клеточного деления". И ведь мы нигде ни единым словом не обмолвились
- ни в докладах, ни тем более в статьях - об этой самой эйфории хлореллы...
- А если так... - опять задумался Михаил, по-прежнему словно не обращая
на меня ни малейшего внимания. - Если это так, то из этого вытекают по
крайней мере два важных следствия: во-первых, механизм регуляции состава
атмосферы Земли имеет некоторый запас, очевидно, по каждому из ее
компонентов, в том числе и по углекислому газу. Да, об этом ведь и писал
профессор Скорик предупреждал, что если не будут приняты меры, зеленая часть
биосферы со временем отравится газовыми выделениями цивилизации - выхлопными
газами автомобилей, электростанций и всем остальным...
Я чувствовал себя чуть ли не обворованным - мерзкие состояние: два года
работы, бессонные ночи... А какой был ужас, когда мы увидели, что хлорелла в
культиваторе начинает менять свой цвет! Обычно хлорелла, когда "живет" с
испытателем, в сутки вырабатывает около полукилограмма биомассы. Это норма.
А тут, без человека, чуть до килограмма дело не доходило! Механизм отбора
излишка биомассы, отрегулированный на эти самые пятьсот шестьдесят граммов,
явно не справлялся, и культиватор буквально на наших глазах начал темнеть.
Да и сама хлорелла, обычно мягкозеленая, вдруг стала стремительно
приобретать какой-то ядовитозеленый, изумрудный оттенок. Но главное было в
другом: кривые газоанализаторов - все до единого - четко регистрировали
падение концентрации кислорода: за трое-четверо суток с двадцати одного
процента до пятнадцати. Зато кривые концентрации аммиака и метана резко
полезли вверх... Хлорелла будто переродилась, превратилась в какую-то
раковую опухоль! И никто не понимал, что же именно с ней произошло. Помню,
кто-то из стоявших возле культиватора, пораженный увиденным, сказал:
"Самоубийство".
- А во-вторых, - продолжал Михаил размышлять вслух, - можно выдвинуть
чрезвычайно любопытное предположение о том, что определяющим в газовом
составе атмосферы, как это ни парадоксально звучит, является концентрация
углекислого газа... Да, да! Не кислорода и азота, а углекислого... А это
значит... - Он прошел к иллюминатору, постоял, повернулся ко мне, и я опять,
совершенно неожиданно для себя, ощутил прежний нервный зуд, но теперь уже
совсем иного характера: я, как мне казалось, уже знал, что он скажет
сейчас... Знал. - Да, интересно... Если принять во внимание наш вывод о
патологии зеленой клетки при увеличении концентрации углекислого газа...
Послушай, - вспомнил он наконец обо мне. - Потрясающая картина: вся
поверхность Земли, да и океан - тоже... Сплошной зеленый ковер! Сплошные
джунгли! Спонтанный рост зеленой клетки... Нет, представь себе, какая дикая,
совершенно не управляемая вспышка роста зелени! - (А я ее видел перед собой:
ядовито-зеленая густая масса хлореллы, через которую с трудом прокачивается
воздух...) - Но ведь это... - Замолчал он, пораженный... - Но ведь это...
"зеленая смерть"? Да, да... Концентрация кислорода в воздухе, скорее всего,
будет падать, а это...
Михаил стоял передо мной, широко расставив ноги; его широко открытые,
устремленные на меня глаза были пусты и черны... Лицедейство? Нет, теперь я
понимал, что это было такое - чернота в его глазах...
- Михаил, мы получили эту самую "зеленую смерть" экспериментально, в
гермокамере.
Мои слова дошли до него не сразу. Чернота в глазах оттаяла, пропала.
- Что ты сказал? - впился он в меня взглядом. - Доказали
экспериментально? Здесь, у себя?
- Да. Случайно. Хотели проверить работу культиватора без человека.
- И вы молчите? Это же касается всей планеты, всех людей! Почему вы не
обнародовали свои результаты?
Понесло!.. Планета, человечество, биосфера...
Я пожал плечами: если говорить начистоту, мы боялись даже заикаться об
этой непонятной эйфории хлореллы: где гарантия, что высокое начальство,
узнав о таком непредвиденном отклонении в эксперименте, не прикроет всю нашу
программу "человек - хлорелла"?
- Зачем, Миша? - попытался я найти выход из положения (не посвящать же
его в нашу кухню!). - Профессор Скорик все уже опубликовал. Как ты знаешь,
его книга "Симбиоз биосферы" переведена, дай бог памяти, на восемь языков.
Там все написано...
- Что там написано? - подскочил он ко мне. - Что там написано, я тебя
спрашиваю? Там лишь сделано предположение... Предположение, понимаешь? А вы
подтвердили его экспериментом! - Он схватил меня за лацканы халата, и я
тщетно пытался освободиться. Маньяк, опять понесло его "за все
человечество"... - Вы же скрыли такое открытие... Это преступление перед
человечеством!
- Успокойся, Миша. - Я кое-как отцепился от его рук. - Я ведь тебе
объяснил, что эйфорию хлореллы мы наблюдали попутно. Наше дело -
разрабатывать биологические системы жизнеобеспечения...
- Психопаты! - в бешенстве выкрикнул Михаил. - В сумасшедший дом вас надо
с вашей системой. Открыли, доказали закон регуляции газового состава Земли и
- молчат! Люди отравляют атмосферу, не подозревая, что сами рубят сук, на
котором сидят, а эти... Психопаты! Помешались на науке - знать ничего не
знаем, кроме своей темы.
Я почувствовал, что нервы мне отказывают - нашелся моралист! Как будто я
не говорил Хлебникову, что надо разобраться в причинах эйфории хлореллы. А
что в ответ? "Занимайся своим делом. Нам деньги и аппаратура отпущены на
создание системы жизнеобеспечения корабля. Иной темы в плане отдела нет и не
будет. Занимайся своим делом".
- Не кричи, пожалуйста, на меня. И вообще не кричи здесь ни на кого. Тебе
с этими людьми работать - они через неделю головой будут отвечать за твою
безопасность. Я не хочу, чтобы ты в них возбудил неприязнь. Это тебе понятно?
В том, что мои люди будут отвечать за его безопасность, теперь у меня
были большие сомнения: такая возбудимость!.. Черта с два пройдет он
психоневрологическое тестирование. Скорее всего, просто будет опекать меня
самого в роли врача экипажа - это самое большее, на что можно рассчитывать.
Если он, конечно, согласится работать у нас на пульте - в "команде
спасателей".
Однако через две-три секунды эта уверенность - насчет барьера у
психоневрологов - у меня подтаяла: Михаил вдруг остыл и опять передо мной
был собранный, четкий и уверенный врач со "скорой": никакой позы, а тем
более лицедейства. Совершенно другой человек!
- Послушай, Михаил... А ты уверен, что сумеешь... справиться со своими
обязанностями в экипаже?
Мне надо было сформулировать более прямо - не со своими обязанностями, в
его таланте врача нет никаких сомнений, а с самим собой... Не повернулся
язык. И так он на меня опять поглядывает сверху вниз - с эдакой
снисходительной усмешечкой.
- Ладно, - встряхнулся Михаил. - Я понял тебя: надо заниматься своим
делом. Так что входит в мои обязанности?
До последнего момента я был готов пойти в гермокамеру сам - у меня была
какая-то необъяснимая уверенность, что психоневрологические тесты Михаил все
же не пройдет. И можно представить мое изумление, когда, открыв "Историю
болезни" врача Куницына, я прочел следующее заключение: "Выдержан,
целеустремлен, обладает быстрой реакцией на изменение факторов внешней
среды, широким кругозором, аналитическим Мышлением, способностью
ориентироваться в быстро меняющейся ситуации..." И ни слова о раздвоенности
характера и чрезвычайной возбудимости! Вот так психоневрологическая
тестировка... А мы так слепо полагались на их методику.
Поколебавшись, я все же (предельно кратко, только суть) сообщил о своих
сомнениях насчет методики Хлебникову - начальнику отдела. Реакция Хлебникова
была для меня, признаться, неожиданной: "Откуда у тебя такие подозрения?
Одно из двух: или мы доверяем аттестации специалистов, или их надо гнать в
три шеи..." Вот поворотик темы! И так они насели в тот вечер вдвоем -
Хлебников и Боданцев, напористо восклицая, как это распрекрасно, что в
гермокамеру идет не только врач, а и специалист-гистолог, ибо в этом случае
шлюз для анализов можно вообще закрыть намертво, - так насели, что я сдался:
"Вы хотите доверить ему все лабораторные анализы? Пожалуйста!.."
"Послушай, Саша, - продолжал убеждать Боданцев, - а ведь, согласись, как
лабораторщик Куницын стоит всех твоих лаборанточек... Сколько они выдавали
тебе липы, а? Ну а если тебе позарез нужен личный анализ... Разгерметизируем
шлюз - что поделаешь! Но ты не забывай, что на этот раз у нас три процента
углекислоты, стабильность газового состава в гермокамере поддерживать будет
гораздо труднее..." - "Я вас понял: пожалуйста!"
Итак, анализы будут делаться в самой гермокамере. Это и хорошо, и плохо.
Хорошо потому, что в этом случае мы действительно камеру можем
загерметизировать полностью: все-таки шлюз-манжет, через который испытатели
просовывали руки для сдачи крови на анализы, "погоду" нам портил: одинаковым
давление в гермокамере и снаружи удержать очень трудно, практически
невозможно - все время подсосы или выбросы. Вот и выкручивайся как знаешь:
химсостав в гермокамере менять и корректировать нельзя - это одно из главных
условий эксперимента, в космосе не должно быть ни подсосов, ни выбросов...
Так что реакцию Боданцева, да и Мардер, я понять мог: кровь мы брали каждый
день, иногда по два раза, а сейчас в гермокамере было уже три человека.
Несложные подсчеты говорили о том, что герметичность манжетом-шлюзом мы
нарушим порядочно. И бактерии, конечно, испытатель рукой заносит - что тут
поделаешь!
А плохо то, что, приняв это, надо сказать, настойчивое предложение
Михаила, я должен был целиком полагаться на его собственные анализы - сам я
контроля над кровью в этом случае был лишен полностью. Но предложение
принято, гемометр; набор пробирок, стекла-сетки и остальная аппаратура были
уже в гермокамере, Михаил прошел соответствующий инструктаж в нашей
лаборатории... Все на месте, можно начинать.
Но как томительны последние минуты ожидания!
Каждый запуск испытателя в гермокамеру, конечно же, для института -
событие. Как ни сердится Мардер, что в зале слишком много народу, могут
заразить испытателей, - все равно с десяток явно лишних всегда есть. А
сейчас, когда мы наконец запускаем экипаж... Что поделаешь! Не закрывать же
зал на замок: столько лет работали ради этого момента, вкладывали и ум, и
душу... Вот какая высокопарность! Не хватало только трибуны и ораторов.
Впрочем, не знай Хлебников наших с Мардер требований к бактериологической
чистоте эксперимента - устроил бы, чего доброго, общеинститутский митинг. С
духовым оркестром проводил бы испытателей в гермокамеру.
- Готовность номер один, - объявил по громкой связи Хлебников, явившийся
сегодня в зал в белом халате - редкий случай! Безукоснительно требуя
"халатности", как у нас иронически называют приказ по отделу об униформе
сотрудников (белый халат - научный сотрудник, синий - инженеры, черный -
слесари), к самому себе Хлебников этот приказ применял лишь в исключительных
случаях.
Исключительные случаи... В жизни Хлебникова их, вероятно, не больше, чем
в любой другой жизни. Но вот кандидатская его уж точно была событием
сверхисключительным. Хлебников защитил ее с трудом: впервые в институте
предлагалась диссертация абсолютно аналитического (читай - абсолютно
компилятивного) характера. Я не знаю, что спасло его тогда от провала: то ли
сверхмодная тема (космос, система жизнеобеспечения космонавтов при
длительных полетах), то ли авторитет профессора Скорика, выступившего в роли
научного руководителя. Так или иначе, но ученый совет при трех воз"
державшихся одобрил диссертацию, не содержавшую ни грана собственных
экспериментальных исследований - беспрецедентный случай в стенах
Экологического института!
Эксперименты мы ставили потом - постфактум. И первые же результаты
привели нас в ужас. Тончайшие газоаналитические исследования атмосферы
кабины, в которой испытатель, или испытуемый, как мы называли тогда наших
лаборантов-добровольцев, просидел всего лишь десять часов (больше выдержать
было трудно, ибо кабина напоминала собой телефонную будку), показали, что
человек выделяет при дыхании около десятка ядовитейших веществ: угарный газ,
аммиак, метан, цианистые соединения... Потом этот список пришлось много раз
пересматривать, дописывая все новые и новые токсины.
Конечно, когда космонавт летает день, два, даже неделю, концентрации
аутотоксинов еще невелики, к тому же часть из них можно выловить и
обезвредить химическими поглотителями. А если месяцы? Год? Сколько же на
борту надо иметь химических патронов, чтобы поддерживать атмосферу
безвредной? Каким образом удалять из кабины те самые килограмм с лишним
углекислоты, которые человек выделяет за сутки? В американских космических
кораблях углекислоту поглощали контейнеры с гидроокисью лития. Килограмм на
килограмм. Значит, для полета на Марс на корабле должны быть тонны и тонны
гидроокиси лития?..
Мы пошли по другому пути - смоделировали в гермокамере земной круговорот
веществ: все отходы человека стали пищей для растений и нашей драгоценной
хлореллы-вульгарис, а человек получал назад кислород и продукты питания. Но
была одна закавыка, которую мы оценили по достоинству, когда выяснили
характеристики систем жизнеобеспечения уже летающих кораблей - "Союзов" и
"Аполлонов": наша биологическая система очистки атмосферы и воды в
гермокамере весила, по крайней мере, в три раза тяжелее. Кому она нужна в
таком случае?
Решение было найдено чисто теоретически - на кончике пера: чтобы
биосистему жизнеобеспечения разместить на космическом корабле в том же
объеме, какой занимает система, скажем, "Аполлона", надо концентрацию
углекислого газа в атмосфере корабля поднять в тридцать раз. С трех сотых до
одного процента.
Так родился вариант "А". За ним - вариант "Б" (и одного процента
оказалось мало), а теперь вот уже вариант "Д"...
...Я еще раз - в который уж! - обошел приборы: капнограф - две десятые
углекислоты - надышали уже, кислород - в норме, двадцать один процент,
температура - двадцать пять, хорошо, телеметрия - по нулям, красное табло -
"Люк открыт", правильно... У самописцев Аллочка Любезнова (вот наградил бог
глазками! Прожекторы небесного цвета...), у синих баллонов с кислородом
какой-то парень - боданцевская "кадра", у черных баллонов с углекислым газом
сам Боданцев - дело ответственное... Все, кажется, на месте, все, кажется, в
норме.
- Можно запускать.
Это я Хлебникову. И пошел к боксу.
Там с двумя лаборантками священнодействовала Мардер: последние мазки
гортани, носа, кожи...
- У вас тоже брать? - спрашивает Руфина, обернувшись ко мне.
- Боже упаси! - в неподдельном ужасе воздеваю я руки, защищаясь и от
Руфины, и от ее лаборанток до чего они мне надоели со своими мазками, хоть
убегай из института - За мной дублеры, Куницына терзайте - у него главный
экипаж.
Ребята улыбаются. Они еще не знают, кто пойдет в гермокамеру, а кто
останется в зале. Сейчас они выйдут, помнутся перед люком, и Хлебников им
всем объявит благодарность, а потом назовет фамилии основного экипажа. Не
надо пока портить настроения. Самое смешное, что микробиологини делают
двойную работу - половину то мазков выбросят. Но Мардер, отлично знающая,
кто пойдет в гермокамеру, и бровью не повела: действуйте!
Испытатели в синих костюмах, слава богу, у каждого болтается по личному
штекеру... Все же мешают они им, мешают.
Я, видимо, сделал попытку войти в бокс. И - напрасно.
- Александр Валерьевич, - грозно поблескивая очками, предупредила мой
следующий шаг Мардер. - Я не имею уверенности, какая чистота вашего халата.
Я рассмеялся:
- Не прикоснусь. Готовы?
- Готовы, - доложил Михаил.
- Тогда - к камере.
Так мы и вышли: я, за мной пятеро испытателей, появление которых
встретили жидкими аплодисментами, и последней, замыкающей, - Руфина. Парни,
по-спортивному приветствуя, подняли руки, Михаил тоже помахал рукой, и они
остановились перед люком.
Хлебников, выждав, когда в зале установится тишина, поднес к губам
микрофон:
- Сегодня, товарищи, у нас знаменательный день. Сегодня мы начинаем новый
этап исследований, который должен дать ответ на во
...Закладка в соц.сетях
