Жанр: Научная фантастика
Зеленая кровь
...тной
атмосферой. Теперь нам нужно проверить работоспособность экипажа и системы в
целом в атмосфере с содержанием углекислого газа в три процента.
- Что это вам даст?
- Чем выше в воздухе концентрация углекислоты, тем выше активность
хлореллы. А, значит, на борту космического корабля ее нужно будет иметь
меньше. Примерно прямая пропорциональность: на одного человека при
однопроцентной атмосфере шестьсот граммов сухой хлореллы, а при трех
процентах - соответственно меньше...
Услышав мою арифметику, Михаил странным образом преобразился.
- У вас есть проверенные данные? - он так и впился в меня взглядом.
- Конечно. Раз запускаем эксперимент на людях...
- Меня интересуют как раз люди, а не кролики. На людях у вас есть
проверенные данные?
Я сам уставился на него в удивлении, откуда вдруг такая
заинтересованность?
- Разумеется! Мы уже четыре года работаем с углекислой атмосферой.
Михаил встал. Машинальным жестом, словно успокаивая головную боль, потер
ладонью лоб, еще несколько секунд - не веря, что ли? - смотрел на меня в
упор, а потом повернулся и отошел к окну. Там, у окна, в глубокой
задумчивости он стоял, наверное, с минуту, если не две. Я понял, что он обо
мне забыл.
- Михаил...
И в то же мгновение ожил динамик на стене.
- Доктор Куницын, зайдите в диспетчерскую. Повторяю ...
Михаил вернулся к столу, взял фонендоскоп и приказал:
- Пойдем.
Я оделся, он тоже накинул на халат легкое пальто, нахлобучил шапку и
распахнул, приглашая, дверь.
- Ты где живешь?
Я назвал адрес. Он кивнул: ясно.
- Подожди меня здесь, - указал рукой - на одно из кресел в вестибюле,
направляясь в диспетчерскую.
Оттуда вышел почти тотчас. Сзади, за ним - помощник с чемоданчиком.
Значит, на вызов.
- Поехали. Подбросим тебя домой.
Михаил сел со мной - сзади. Меня на сиденье мотало из стороны в сторону
так, что я вынужден был цепляться за что попало: ехали с сиреной, на большой
скорости. Михаил же на носилках сидел, лишь покачиваясь. Да и помощник его
тоже сидел, не держась ни за что.
- Ожог, - проговорил парень, заметив, как меня мотает из стороны в
сторону. - Торопимся. Шоферы у нас классные, только бы под колеса никто не
попал.
Вдруг машина взвизгнула тормозами, меня потянуло направо, на стенку,
отделявшую нас от водителя, а Михаил, словно ныряя, рывком открыл дверцу.
- Дальше сам дойдешь.
Когда я уже выбрался на тротуар, добавил:
- Я читал о ваших работах. Молодцы! И ни одного вопроса по физиологии
эксперимента! Я-то, честно говоря, надеялся в его лице приобрести союзника...
- Здравствуй, Григорий Васильевич. - Для меня было полной неожиданностью,
что он сидит в моей комнате. - Такая мерзкая погода... Лучше бы уж мороз,
чем этот слякотный снег.
Он кивнул, не то здороваясь, не то соглашаясь, что погода и в самом деле
мерзкая, и выразительно при этом поглядел на свои часы:
- У тебя часы не отстают, Стишов?
- Девять с четвертью.
- Да, - подтвердил он. - Девять с четвертью. Где программа?
Я разделся, повесил в настенный шкаф пальто, снял шапку, стянул шарф и
только после этого протянул ему листки.
- Это все? - воззрился на меня Хлебников удивленно.
- Я не уверен, что и это нужно.
Он несколько секунд без всякого выражения - ни гнева, ни даже легкого
недовольства - смотрел на меня, и я понял, что он ищет выход. Он слишком
дорожил своей нервной системой и своим временем, чтобы тратить их - свою
драгоценную нервную систему и не менее драгоценное время - на меня. Просто
отложил в памяти, на одну из бесчисленных ее полочек, какой-то оргвывод, и
когда-нибудь он его, этот оргвывод, извлечет оттуда. Когда-нибудь при
случае. Но не сейчас. Сейчас не до этого. Сейчас у него горит земля под
ногами - через два часа ученый совет, а идти на совет с пустыми руками никак
нельзя.
Мне всегда доставляет удовольствие наблюдать, как Хлебников работает -
тут уж он действительно "предмет для подражания". Работает он в любой
обстановке, в любых обстоятельствах: что-то прикидывает, перебирает
варианты, отшлифовывает формулировки. Покончит с одним делом, отложит в.
памяти результат - принимается за следующее. Он и сейчас, разглядывая меня,
работал: расставлял по пунктам программу действий, комплектовал экипаж
испытателей, подбивал баланс по фонду зарплаты...
Он сидел за моим столом - воплощение собранности и организованности:
белоснежная рубашка, модный пестрый галстук, модный в темно-серую клеточку
костюм (во всем отделе Хлебников был единственный, на кого не
распространялось "железное", им же неукоснительно поддерживаемое правило
ходить только в белом или синем халате - по профессиональному признаку.
Правил нет без исключений!), модные квадратные очки, модная, под
"молодежную", стрижка. Туфли, я не сомневался, у него тоже модные. Он
терпеть не мог неряшливости, разболтанности, опозданий, многословия... Много
чего он не терпел и много с чем боролся как мог, но никогда при этом не
повышая ни голоса, ни своих прав начальника отдела. Он знал, что можно, а
что нельзя, он знал цену себе и каждому из нас, своих подчиненных, и
переубедить его в чем-то было невозможно. Он был из числа людей, считавшихся
с фактами лишь постольку, поскольку их можно истолковать так, как надо. Для
дела. Впрочем, он таким не был, а стал. Стал после смерти Сварога.
Многих обескураживала его прямолинейность - сам он себя считал по
боксерской терминологии "бойцом ближнего боя". Ему ничего не стоило, узнав
от кого-нибудь пикантную, отнюдь не для всеобщего оглашения новость, тут же
найти "героя" и с улыбкой, со смехом уточнить: а было ли так на самом деле?
А может, враки, может, наговорили с три короба? И, видя, в какое дурацкое
положение поставил человека, не знающего, смеяться или ругаться, утешал:
"Ну, чего распетушился? Со всяким бывает. Вот однажды у меня..." А дальше
шел какой-нибудь скабрезный анекдот, который он выдавал за собственное
приключение. Рубаха-парень! Однако друзей у него, кроме меня, не было.
Вернее, когда-то мы были друзьями, когда он был еще просто Гришей.
У меня не раз с удивлением спрашивали: "Как ты терпишь хлебниковскую
беспардонность? Он же тебя ни в грош не ставит - такое говорит, порой уши
вянут!" Тут, я думаю, ошибка: трепался он про мою "девственность",
"кисейность" и прочее действительно больше, чем надо. Но и не открещивался:
да, трепался. Когда же дело доходило до серьезного, до науки, тут уж не
скажешь, что Хлебников меня не ставил ни в грош. Другое дело, почему я сам
терпел его в роли друга... Я считал и оказался в общем-то прав, что у него
это все наносное, шелуха. Считал и говорил каждому, кто пытался оспорить,
что Хлебников талантлив по-своему, и талантлив именно тем, чем наша научная
братия в общем-то нечасто может похвастать, - делом. Трепаться в курилке
умеет каждый, ума много не надо, а вот организовать экспедицию, обработать,
систематизировать полевые наблюдения, поставить сотню-другую невыносимо
скучных, однако крайне нужных опытов - здесь Хлебников был не просто на
месте, здесь он стоил десятка других, в том числе и самого меня, я не
стеснялся в этом признаться. Иногда я в восхищении от его энергии и
неутомимости говорил ему совершенно искренне: "Ты, Гриша, семижильный". На
что Хлебников Неизменно разражался тирадой о том, что должен собой
представлять ученый в наш перегруженный информацией, галопирующий век:
"Ерунда, Стишов! Если хочешь чего-то в жизни добиться - не жалей себя.
Отдавай всего максимум. В науке нет мелочей - все важно. Если хочешь знать -
это мое глубокое убеждение, - современная наука сплошь состоит из мелочей,
кажущихся, разумеется. Их надо делать, эти мелочи, делать быстро, потому что
их много, и любую мелочь доводить до конца. В общем, мелочей нет, а есть
одно - работа. Мотай на ус, Стишов!"
- ...Значит, программу ты не написал. - В его голосе ни осуждения, ни
удивления. Только констатация факта. - А экипаж? Где список экипажа?
- Найдем врача и тогда будем комплектовать. Надо же проверить на
психологическую совместимость.
Хлебников опять стал искать решение.
- А ты как себя чувствуешь? - спросил он, внимательно оглядев мое лицо, а
потом все остальное: с головы до ног. Я, естественно, удивился: с чего бы
это? Никогда не проявлял такой трогательной заботы, а тут вдруг...
- Нормально. Жаловаться не на что. Здоров, как бык. Достаточно
характеристик?
Если бы рядом была Тая - непременно одернула бы: чего задираешься?
Хлебников кивнул: хорошо. И сказал своим обычным, невозмутимо
безапелляционным тоном:
- Пойдем. У нас мало времени.
В моей комнате он говорить не пожелал.
Мы шли по длинному сумрачному коридору - кабинет начальника отдела
размещался в другом конце. Обычно в это время в коридоре пусто и тихо - все
сидят по лабораториям. Но сегодня, к моему удивлению, многие двери с яркими
эмблемами-символами, заменяющими таблички с названиями, распахнуты, тут и
там группы "белых халатов". "Доброе утро, Григорий Васильевич! Здравствуйте,
Александр Валерьевич!.." А во взглядах ожидание, вопрос. В чем дело? Неужели
уже знают об эксперименте? До решения ученого совета? Непостижимо.
Но что, собственно, в этом удивительного? Пять лет мы занимались опытами.
Да, знали, все знали, для чего предназначены наши эксперименты - какой бы
частностью, каким бы узким вопросом ни занимался каждый из нас, - все равно
все знали, в чем наша генеральная задача (как обожает Хлебников эти слова -
"генеральная", "директивная", "специальная"). Почти шесть тысяч часов
провели испытуемые в гермокамерах, многие из них торчат сейчас в ожидании, в
коридоре, на нашем пути, шесть тысяч часов провели они в углекислой
атмосфере, в. тесноте, в одиночестве, отлично зная, что это лишь поиск,
подступы к главному, "Здравствуйте, Григорий Васильевич! Доброе утро,
Александр Валерьевич!.." Знают, конечно. Не скрывали, что надоело
экспериментировать, ждали, когда наконец в гермокамеру войдут не испытуемые,
а испытатели. И не один, а экипаж. На техническом языке это называется
"имитация космического полета".
И вдруг я испытываю чувство стыда: чего, собственно, ударился во
фрондерство? Он ведь ждал готовую программу, он и в мыслях не мог допустить,
что я явлюсь в институт с пятнадцатиминутным опозданием - в такой день! А
вместо нормальной, железно аргументированной программы с полным списком
медико-биологической аппаратуры, которая у нас в наличии далеко не полностью
и которую ему, начальнику отдела и руководителю программы, придется
выколачивать из медснаба и прочих организаций правдами и неправдами, вместо
списка двух-трех вариантов экипажей и всех остальных документов, без чего
немыслимо выходить на ученый совет института, - конечно, он и в мыслях не
мог допустить, что вместо всего этого я ему вручу филькину грамоту...
У двери в приемную Хлебников задержался. Подумал, уставившись в дверное,
матовое, единственное в этом коридоре стекло без эмблемы и табличек с
фамилиями, и спросил:
- Сонина вышла на работу?
Я бы мог и не отвечать: откуда мне знать, если Сонина была в отпуске,
если я ее не вызывал, если я...
- Вышла.
Опять окинул меня быстрым, оценивающим взглядом и открыл дверь. -
Секретарша увидела его, схватила со стола какую-то бумагу.
- Потом, - отодвинул он ее руку с бумагой в сторону.
Кабинет у Хлебникова аскетически великолепен: зеркальнополированный стол
- совершенно пустой, если не считать чернильного прибора - плитка из черного
обсидиана с торчащей из нее в виде стрелы шариковой ручкой; такой же, вдоль
окон, зеркально-полированный стол для заседаний; шкафы у стен, плотно
заставленные книгами; еще один столик, в углу, с телефонами и селектором;
телевизор "Норма", подключенный к видеоканалу гермокамеры; мягкие зеленые
стулья, такая же зеленая дорожкаковер, портреты Ленина и Гагарина... Все.
Кабинет директора, надо признать, обставлен гораздо скромнее. Хотя мебели и
вещей в нем раза в два больше.
- Вот, - вынул Хлебников из стола пачку бумаг. - Садись и корректируй.
Это была программа и прочие документы по варианту "А"... В чем дело?
- Мы решили использовать культиватор варианта "А", - бесстрастно объяснил
Хлебников.
- Вариант "А"? Но...
И тут я понял: вариант "А" - один процент углекислоты. Зависимость между
концентрацией углекислоты и эффективностью культиватора примерно
пропорциональная: один процент - один человек, три процента - три человека.
Вот, значит, откуда взялся вариант "Д"! Та же аппаратура...
- Что "но"? Никаких "но" на ученом совете быть не может. - Голос
Хлебникова теперь звучал жестко. - Если у тебя есть сомнения - выкладывай!
- Есть. Это чисто формальный подход к эксперименту, который по сути дела
представляет собой уже испытания основных систем корабля с неограниченным
сроком полета. А мы пользуемся для отработки не только старыми данными, но и
старой конструкции культиватором!
- Тебе разве не известны последние исследования наших коллег?
- То, что ты вчера давал читать? Но это же...
- Не только, - перебил он меня. Открыл один из ящиков стола, порылся и
выбросил передо мной листок, опечатанный па ротаторе.
Я пробежал взглядом. "Экспресс-информация. "О влиянии на физиологическое
состояние человека повышенных концентраций углекислого газа..." 31
доброволец, мужчины в возрасте от 20 до 23 лет... 70 экспериментов... Глава третья Ожидание
За эти четверо бесконечных суток что-то произошло и с Таей.
Я был освобожден от дежурств на пульте - работа шла своим чередом, вся
бумажная документация, все графики и данные анализов стекались ко мне на
стол, все это надо было "переварить", осмыслить, доложить резюме
Хлебникову... Но за всей этой канительной, угнетающей своим однообразием
работой я все время помнил: сейчас Тая в лаборатории - сводит данные
телеметрии в таблицу, сейчас Тая у пульта - принимает данные по крови от
Михаила, сейчас Тая должна ехать домой - отдыхать.
И тогда я отбрасывал бумаги и шел ее искать. Найти было нетрудно: у
гермокамеры, в лаборатории или у микробиологов - на третьем этаже. Иногда я
ее находил и у самой Мардер. У Руфины она обычно пила черный кофе.
- Домой, хватит, - приказывал я как можно строже.
Тая в зависимости от настроения, а настроение в эти дни, как правило,
было скверным, смеялась или с показным - недоумением пожимала плечами:
"Скажите, пожалуйста, раскомандовался!" А сегодня вечером вдруг в ответ на
мое "Хватит, домой!" (я ее нашел у Мардер) посмотрела на меня долгим,
тягучим взглядом, так что я вынужден был отвести глаза, и согласилась:
- Домой так домой.
- А вы, Руфина Карловна?
Руфина сняла очки, тщательно протерла стеклышки и ответила:
- У меня нет командовать мужа.
Это у нее вырвалось так неожиданно и прозвучало так грустно, что я
тотчас, сделав вид, что не расслышал, выскочил в коридор: милая, милая
Руфина - почему Боданцев не магометанин?
Так что же произошло с Таей? Все эти дни, по крайней мере внешне, она
избегала меня. Совсем избежать встреч и разговоров, работая в одной
лаборатории и занимаясь одним делом, даже крупно поссорившись, конечно,
невозможно. А мы даже и не ссорились, просто на нее накатил очередной
"стих"! люблю ли я ее так, как... Не знаю как. И она, по-моему, сама не
знает, как я ее должен любить, но тем не менее почему-то убеждена, что и
люблю я ее не так, и сам не такой, каким должен быть. И вот - она опять
перестала меня замечать. Все, как прежде, и в то же время я для нее исчез.
Пропал. Или она для меня пропала?
Иногда мне казалось, что она притворяется, что специально ведет себя так,
словно мы чужие, в наказание. Но чем больше я об этом думал, тем больше меня
охватывал... страх не страх, но что-то в этом роде: а вдруг она не
притворяется, а все так и есть на самом деле? Бывает же, не тот человек,
ошиблась... И от этой мысли, не дававшей покоя, саднившей, словно порез, я
не находил себе места и при первой же возможности искал с ней встреч: нет,
все тот же равнодушный взгляд... И в голосе нотки раздражения: вот,
понимаете, привязался на мою голову начальник!
И вдруг так покорно: "Домой так домой". Что за этим скрывается? Просто я
ей надоел, отмахнулась от меня? А может... О каком она доме говорила? Я-то
знал о каком: о моей квартире. А вот она...
- Дай закурить.
Я дотянулся до выключателя бра - сигареты лежали на стуле. Вытряхнул
одну, взял зажигалку, раскурил как следует и вложил ей в рот - сама она
раскуривать сигареты не умела. Или не хотела.
Тая потянулась. Есть в ней что-то... кошачье? Гибкая, спортивная фигурка,
грациозность... Не знаю. Но мне доставляет огромное удовольствие видеть, как
она потягивается, ласкается, дышит в ухо, устраиваясь на моем плече...
- Саша, - заявила она вдруг безапелляционным, прямо-таки хлебниковским
тоном, - тебе нужно жениться.
- На ком? Ты же не хочешь.
- Хочешь - не то слово. Не могу.
- Почему? У тебя кто-то есть?
- Не говори глупостей. Не в этом дело. Женщина может быть и одна. А
мужчина не должен.
- Опять ты за свое...
- Что поделаешь, я - врач. Ты ведешь физиологически неверный образ жизни.
Одиночество на мужчин влияет вредно - угнетается психика, нарушаются
гормональные циклы и все остальное.
- Перестань.
- Нет, не перестану. И еще я тебе хочу сказать, что комплектовать экипаж
из одних мужчин больше чем на неделю, без предварительных тестов на
психологическую совместимость, это... Это может плохо кончиться. Нельзя так
подходить к серьезным вещам.
- Прости меня, но гермокамера - это... - Я никак не мог подобрать
подходящего слова, едва не сказал "дом свиданий". Чепуха, конечно, она же
права, люди должны привыкнуть друг к другу, а тут словно пожар: давай,
давай, скорей! И вдруг сообразил:
- Позволь, а откуда ты знаешь про экипаж? Ты же в отпуске!
- Оттуда, откуда и ты.
- От Хлебникова? - в недоумении уставился я на нее. - Но как он тебя
нашел?
- Очень просто; позвонил.
- Разве у тебя есть телефон?
- Здравствуйте, - усмехнулась Тая и слегка постучала пальцем по моему
лбу. - А еще предлагаешь стать твоей женой. Что ты вообще знаешь обо мне?
- Позволь, но я ведь точно знаю, что у тебя телефона нет.
- Не было, Александр Валерьевич.
- А-а... - сообразил я. - Опять, значит...
- Если бы мне еще было понятно, что скрывается за твоим "опять, значит"...
- Когда же он тебе устроил телефон?
- Кто - он?
- Хлебников, конечно. Кто еще может устроить телефон?
- И квартиру.
Это было уже слишком. Я даже сел от изумления.
- Он устроил тебе квартиру?
- Тебе, - снова усмехнулась Тая. - А мне обещает. Возьми, накурилась.
Я совершенно машинально сунул недокуренную сигарету в рот и затянулся.
Что он сказал вчера по поводу женского экипажа? "Во главе с Сониной?
По-моему, ее место не в гермокамере..." Ну и скот же! Телефон устроил...
- Не воображай, пожалуйста" больше чем есть на самом деле.
В голосе Таи прорвались нотки раздражения. Она начала злиться. Я" знал,
чем это кончится. Зачем она только пришла! Чтобы еще раз поссориться?
Сколько уж их было, этих ссор...
- Да я не воображаю. Я что, Хлебникова не знаю?
- Опять ты за свое... - вздохнула Тая. - Скажи, почему ты такой зануда?
- Таким уж уродился.
- Нет, - тихо рассмеялась она. - Родился ты славным, милым ребенком. Я
очень хорошо представляю тебя маленьким. Таким беленьким, теплым,
ясноглазым... - Протянула руку и разлохматила мне волосы. - И лохматеньким.
Вот таким.
- Тая... - У меня что-то сжалось в груди от ее ласки, от ее голоса, а
главное - от самих слов: никогда не приходило в голову, что она, эта
дразнилка, хочет иметь ребенка. - Тебе нужен малыш?
- Я ведь женщина, дурачок, - привлекла она меня к себе. - Что ты
понимаешь в женщинах? Что ты понимаешь...
- Чепуха все это, - сказал я сам себе, сказал вслух, чтобы отсечь
дальнейшие мысли на эту тему, сделал две глубоких, в полный объем легких,
затяжки, так что в висках заломило, тщательно затушил окурок о подошву
ботинка, выбросил в урну и пошел вниз, в зал гермокамеры.
- Как дела?
- Без изменений, - ответила дежурный врач, и я поразился: раньше было
"Нормально", так врачи говорят о здоровых, а теперь я слышу "Без изменений"?
Так, насколько я понимаю, принято говорить о тяжелобольных. Невеселая
трансформация, невеселая...
Расстроенный, я вернулся в свою комнату. Что же делать? Ждать дальше?
А в комнате меня, оказывается, ждала Тая. Я даже растерялся от
неожиданности, когда понял, почему она сидит у меня в комнате одетой.
- Опять останешься ждать симбиоза? - спросила она, глядя в сторону, мимо
меня.
- Тая... Я ума не приложу, что делать. Ты же видела, как растет
кислотность крови. Михаил, конечно, успокаивает, но как он может узнать, до
какой стадии ацидоза мы уже докатились. Хоть останавливай эксперимент.
Тая молчала. Ей это было известие не хуже меня. Я подошел к ней, взял за
подбородок. Как же она устала, измучилась за эти дни! Сама на себя не
похожа... И тут я понял: не только из-за ребят в гермокамере она так
измучилась - из-за меня тоже. Видно, все эти дни жила в ожидании: а вдруг
что-то изменится? Вдруг что-то изменится со мной... Я ведь сделал ей
предложение, мне и в самом деле без нее пусто, не хватает ее, места себе не
нахожу. А у нее в глазах все одно: а меня ли ты любишь? Но вот сегодня
сдалась - кончился у нее, видно, запас воли: раз ты такой, раз ты иначе не
можешь... Домой так домой.
- Тая... У нас с тобой что-то нехорошо. Не могу понять, в чем дело. Я
ведь очень хочу, чтобы ты стала моей женой и была счастлива.
Смотрит на меня в упор своими карими с косинкой бездонными глазищами, и
такая тоска в их глубине! Тая, Тая...
- Счастлива? - наконец доходит до нее смысл моих слов. - Да, я хочу быть
счастлива.
- Тогда в чем же дело?
- В чем? - Горькая усмешка. - Мне завещал тебя Андрей Михайлович. -
Вздох. - Но грустно выходить замуж по завещанию.
- Тая, что ты говоришь? Что за ерунда?
- Почему ерунда? - Она так и не сделала попытки освободить лицо из моих
ладоней, и говорить ей было трудно. - Андрей Михайлович чувствовал, что
скоро умрет, задыхаться стал. Я его провожала домой. И ночевать последние
дни оставалась у него. Ужасный дом. Мыши бегают. Тараканы. - Я привлек ее к
себе. Она положила голову мне на грудь и продолжала рассказ безучастным,
тусклым голосом: - Как-то ночью вдруг позвал: "Таюша, подойдите ко мне". Я
подошла, думала, лекарство ему нужно, а он говорит: "Таюша, врачом я вас
сделал. Правильно сделал?" - "Правильно, - говорю, - Андрей Михайлович". -
"Тогда послушайтесь моего второго совета. Вашим мужем должен стать Саша
Стишов". Я его спросила: "Почему?" Ведь мы тогда с тобой уже были... Ну, в
близких отношениях. А он ответил: "Таюша..." Тебе интересно?
- Даже не знаю. Странно это слышать.
- А он ответил: "Вы будете счастливы".
- Ну вот, видишь...
- А я вижу, что... Что тебе со мной стыдно.
- Тая! Опять ты за свое.
- Почему - опять? Я тебе об этом никогда не говорила. Если бы я была
уверена, что ты всегда такой, я бы вышла замуж, закрыв глаза от счастья. Но
я боюсь, что ты можешь быть совсем другим. - Повернула ко мне лицо, а в
глазах - слезы. - Не могу понять: неужели он Мог ошибиться?
- Кто - он? - не понял я.
- Андрей Михайлович. Он к тебе относился совсем иначе, чем ко всем
остальным. Мне это трудно объяснить, я это чувствовала. Заходит Хлебников, а
он только глянет на него и сразу: "Так. Слушаю. Выкладывайте". Он всегда
знал, почему пришел Хлебников. И знал, что ему сказать, что он должен
сделать - все знал. Он про каждого знал, что в нем главное, а что - нужно
развивать. А вот про тебя... Разве ты не замечал, что он сразу бросал все
дела, как ты только заходил в нашу лабораторию?
- Не так уж часто я и заходил.
- Да. Ты редко к нам приходил. Я думала, из-за меня... А он так менялся,
когда ты заходил... Знаешь, мне кажется, он в тебе искал... что-то
утерянное. Сидит слушает, а сам на тебя так смотрит... Как я, да? Теперь вот
я что-то в тебе ищу.
И снова в глазах прежнее: а любишь ли ты меня? Я понимал: Тая... Как это
поточнее выразить? Не Андрей Михайлович видел меня таким, а она сама -
глазами Андрея Михайловича. Что же касается его...
Профессор Скорик обладал редким даром оглуплять людей, даже не ставя
перед собой такой цели. "Я допускаю, мяснику незачем знать, что он имеет
дело с композицией белков. Но биолог, равнодушно поглощающий говядину, мне
представляется патологическим отклонением..." Почему, спрашивается? Да
здравствует вегетарианство? Нет, все дело, оказывается, в том, что биолог не
может равнодушно поглощать бифштекс просто так, без размышлений о его
белковой структуре. "Творческий процесс ученого Должен быть непрерывен.
Простите меня, но даже в туалете". И все это назидательно-ироническим и
таким скрипучим тоном, словно в горле у него что-то заржавело.
У него была какая-то мания подозревать и уличать всех в невежестве.
Словно в воровстве. Самое обидное, что в ответ и возразить-то было нечего,
никто и не рискнул бы оспаривать знания и интеллект проф
...Закладка в соц.сетях
