Жанр: Научная фантастика
Феномен Табачковой
Светлана Ягупова.
Феномен Табачковой
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Феномен Табачковой". Симферополь, "Таврия", 1979.
OCR & spellcheck by HarryFan, 6 June 2001
-----------------------------------------------------------------------
Мне говорил один человек: "Срежь ветку яблони или груши в своем саду и
уйди на рассвете в горы. Крутой и скользкой будет твоя тропа, камни начнут
срываться из-под ног, угрожая пропастью, но ты иди. И когда взойдет
солнце, привей эту ветку лесному дереву. Если с тобой пойдет твой друг, а
потом друг твоего друга, то со временем, среди невзрачных дичков, зарослей
терна и шиповника родится чаир - цветущий оазис, сад в лесу".
Жарким августовским днем по улицам Симферополя брела пожилая женщина с
громоздкой сумкой и коробкой торта. Пот струился по ее лбу и щекам, из-под
кремовой панамки выбивались пряди слипшихся волос. Шла она медленно, не в
ритме толпы, ее задевали, толкали, извиняясь при этом или ворча. Она же
никого не замечала, кроме той, что неотступно преследовала ее в зеркалах
витрин. Как старая послушная лошадь, за ней уныло плелась особа с такой же
коробкой торта и сумкой, откуда выглядывало праздничное горлышко
шампанского, не очень уместного в этот душный полдень.
Солнце жаром стекало по камню домов, расплескивалось по асфальту и
плавило его, делая зыбким, неустойчивым. Дышать было нечем - воздух знойно
сгустился и, казалось, вот-вот вспыхнет белым пламенем. Женщина порой
останавливалась и, вытирая платком лицо, в упор разглядывала своего
двойника.
За какой-то месяц превратилась в старуху. Бесцветные пряди волос.
Глубокие провалы глазниц. Сутулая спина. А ведь еще не так давно ходила
бодрым шагом, и осанка была другой, и губы не складывались в горькую
усмешку. Подойти бы к этой особе, встряхнуть за шиворот и сказать: "Откуда
ты, голубушка? Знать тебя не знаю и, пожалуйста, отстань от меня".
Неужели это она, Аннушка Зорина, всю жизнь простучала на пишущей
машинке, а теперь вместе с ней как бы списана за ветхость? Она, Анна
Матвеевна Табачкова, тридцать пять лет прожила замужем за Александром
Ивановичем Табачковым и вдруг оказалась одинокой пенсионеркой? Правда, еще
есть и навсегда сохранится за ней имя матери, да только сыновья далеко...
Подземным переходом прошла на другую сторону проспекта. И этот переход,
и новое здание украинского театра, и недавно поставленные, как в больших
городах, светофоры с красными и зелеными табло "Идите", "Стойте", и
заметно погустевший поток машин - все эти приметы обновления города, месяц
назад незамечаемые, теперь бросились в глаза, будто подчеркивая ее
возраст. Она помнила еще довоенный булыжник, грязные канавы, приземистые
домишки за длинными заборами из ракушечника, дребезжащие трамваи. И
сколько воды утекло с тех пор, и сколько прихлынуло... Целое море
разливанное в Марьино. Телецентр. Троллейбус. Многоэтажные микрорайоны. Да
мало ли...
Конечно, легкомыслие - прямо из больничных ворот пуститься в такое
пекло по магазинам. Но почему-то именно сегодня захотелось отметить все
сразу; и новоселье, и уход на пенсию, и одиночество без Сашеньки. Отметить
и, как в воду, броситься в новую жизненную полосу, не сулящую ничего
веселого.
Давно не было такого зноя. Город изнывал в бензинном чаду. Унылые усы
поливальных машин выглядели жалко и комично в своей тщете принести
прохладу. Разве что мальчишкам забава - ныряют в радужные струи и хохоча
шлепают по вмиг тающим лужицам.
Она шла, смотрела на иллюзорно свежую мостовую и наконец не выдержала -
приблизилась к кромке тротуара и подставила лицо под фонтанчики очередной
машины. Ее окатило с ног до головы. От удовольствия рассмеялась. Но
приятность была короткой - кто-то рядом хихикнул:
- Торт раскиснет, бабка!
Жесткие крылья птицы полоснули по лицу: в последнее время птица
появлялась все чаще и чаще.
А ведь и впрямь бабка. Шестьдесят на носу. Но до ей" пор никто
никогда... Что ж, заодно отметит сегодня и эту жизненную веху.
Стройная худощавая брюнетка чуть не сбила ее с ног. Пробормотала
извинения и, волоча за руки двух ребятишек, побежала вдогонку за неряшливо
одетым мужчиной с нетвердой разболтанной походкой. Он нес под мышкой
квадраты матового стекла, часто оглядывался и ускорял шаг в надежде
смешаться с толпой.
- Орфей! - отчаянно вскрикнула женщина, когда он нырнул в подземный
переход. И Табачкова отметила несоответствие необычного имени той
обстановке, в которой оно прозвучало.
Курортный люд покидал прибрежные места, путь многих лежал через
Симферополь, и город с лихвой оправдывал свою эмблему - жужжащий пчелами
улей.
В автобусе Табачкову прижали к спинке кресла. Еле удерживая равновесие,
она с беспокойством поглядывала на торт - его могли раздавить. Сумка с
продуктами тяжело оттягивала руку и на каждом повороте задевала сидящую в
кресле девицу с сиреневыми веками. Та недовольно оглядывалась, наконец, не
выдержала, встала, и Анна Матвеевна протиснулась на ее место.
Через пару остановок народу поубавилось, а потом автобус и вовсе
опустел, отчего ей взгрустнулось: вон куда занесло, на кулички... Год
назад она была в этом районе, стенографировала конференцию в
профтехучилище. Еще тогда увидела, как разросся город, какой он здесь
иной, чем там, где проживала она. Не блистая архитектурным разнообразием,
он все же был многоликим. Петровская балка с частными усадебками
напоминала дачное село. Здесь было тихо и провинциально, в то время как
Гагаринский массив жил жизнью большого современного города. Кривые улочки
бывшей Ак-Мечети с низкорослыми домишками смело вливались в
асфальтированные, широкие улицы центра. Их обрамляли высотные здания,
самые большие из которых в пять-шесть этажей, встречаясь все чаще и чаще,
наконец, собирались группками в микрорайоны и вырастали в девятиэтажные
массивы. В одном из таких районов ей и дали квартиру, куда она сейчас
добиралась.
- Это я говорю, Лимонников, - прогудел над ухом чей-то голос. - Запомни
- Лимонников.
Тщедушный человек в сетчатой тенниске властно обнимал за талию высокую
широкоплечую девушку, продвигаясь с ней к выходу.
"Лимонников... Запомни, Лимонников, - навязчиво прокручивалось до
последней остановки. - Орфей... Лимонников... Душно-то как. Скорей бы на
воздух".
Одежда просохла еще до того, как автобус прибыл на Залесскую. Среди
одинаково белых громад с трудом нашла дом, в котором предстояло жить. Лифт
не работал. Еле волоча ноги, взобралась на пятый этаж и чуть ни рухнула на
пороге от усталости и мысли, что эта верхотура - последняя точка в ее
неурядицах. Однако нашла силы осмотреть новое жилье, такое неуютное,
необжитое.
Окна выходили на север, и ни в кухне, ни в комнате не было одуряющей
духоты. Паркетный пол слегка поскрипывал под ногами, желто отсвечивая
плохо растертой мастикой.
Проверила, исправны ли краны, есть ли вода, свет, работает ли газовая
плита, и лишь потом тяжело опустилась на диван.
Кроме этого дивана, привезенного Сашенькой, и платяного шкафа, к стене
прислонились два стула со стопками книг и грампластинок. В углу, возле
торшера, новенький проигрыватель - старый давно барахлил, и Сашенька,
должно быть, выбросил его. И от того, что он купил даже то, чего она вовсе
не просила, на глаза навернулись слезы, и впервые за это тяжкое время она
расплакалась, по-детски всхлипывая и размазывая их по щекам.
Все-таки жестоко было со стороны Сашеньки приурочить развод к печальным
дням ухода ее на пенсию. Но и это она простила ему, как многое прощала всю
жизнь. Даже нашла оправдание: такой он у нее нерасчетливый, импульсивный,
искренний, совсем ребенок.
Вот уж и впрямь, пришла беда - отворяй ворота: и пенсия и развод
совпали со сносом старого дома, в котором они с Сашенькой прожили долго и,
можно сказать, счастливо. Хотя Железнодорожный район и был неспокойным -
вокзал через три квартала, - они любили свое жилье, где никто не ходил над
головами, не скандалил, чья очередь мыть лестничную площадку, не грохал
входными дверьми. Было у них все, что есть в обычной семье: скромный
мебельный гарнитур, телевизор, холодильник, стиральная машина, небольшая
библиотека, фонотека. Взаимность тоже была. А потом взмахнула жесткими
крыльями птица...
Когда грянула постыдная минута, в которую нужно было решить, кому что
брать с собою в новую раздельную жизнь, Сашенька, краснея, заявил - все
оставляет ей. Это ее умилило, но она терпеть не могла подачек и настояла
на том, чтобы все, кроме памятных мелочей, кухонной утвари и ломберного
столика, сдать в комиссионный, а выручку пополам.
Сашенька даже растерялся от такого поворота, подивился ее чудачеству,
однако просьбу исполнил. Пока была в больнице - ее увезли с
гипертоническим кризом, - быстро провернул комиссионные дела, помог
перебраться в однокомнатную квартиру, а сам ушел к молодой жене.
В больницу же прибегал чуть ли не каждый день и все расспрашивал, как
обставить комнатушку Совесть его грызла, что ли? Уж очень переживал, что
ее ожидает неуютная пустота, житейский вакуум, виною которому он сам.
Наконец она сжалилась над ним и попросила на собственный вкус выбрать
диван и платяной шкаф. А он вот и стулья притащил, и торшер, и
проигрыватель Видно, обрадовался возможности хоть что-то сделать для нее и
тем самым как бы свалить некоторую тяжесть со своих плеч. Ох,
Саша-Сашенька...
Долго плакать Анна Матвеевна не умела, не научилась - жизнь до сих пор
была к ней в общем-то милосердна. Поэтому, чуть пообвыкнув в новой
обстановке, навела в комнате легкий порядок, обмылась под душем и
поставила на проигрыватель венгерский танец Брамса номер два. Какой ни
была усталой, завозилась на кухне, нарезала хлеб, колбасу, открыла шпроты
- и все это под мелодию Брамса, которого могла слушать бесконечно Когда
же, как и было условлено, к пяти часам пришли гости, вернулась и бодрость
- целительная сила Брамса была давно замечена ею.
Первой пожаловала Зинаида Яковлевна Черноморец, бывшая сослуживица Анны
Матвеевны Одногодка Табачковой, Черноморец пять лет назад ушла а свой срок
на заслуженный от дых и все эти годы горячо уговаривала Анну Матвеевну
последовать ее примеру. Но вот та стала пенсионеркой, и Зинаида Яковлевна
расцвела от необъяснимого удовольствия, что не укрылось от глаз Анны
Матвеевны. Внушительного роста, как говорится, в теле, с зычным голосом и
пышным перманентом крашеных "рубином" волос, Черноморец слыла женщиной
цепкой жизненной хватки, практичной и веселой. Даже внезапная кончина
супруга не поубавила в ней жизнелюбия. Всякий раз при встрече с Анной
Матвеевной она заговаривала о таких вещах, что Табачкова лишь конфузливо
опускала глаза долу. На что Черноморец насмешливо басила: "И, милая, чего
зарделась? Не красна девица! Помирать скоро, так хочется добрать от жизни
недовзятое. Да только шельмецы они, отродье мужиковское!"
И сейчас приход Зинаиды Яковлевны Черноморец был шумен и весел.
Квартира сразу же показалась тесноватой от ее солидной громоздкости,
густого баса и топанья тяжелых ног.
- И, милая, этому отродью мужиковскому я еще вправлю мозги, - чуть ни с
порога начала она, щедро выкладывая из кошелки банку свежемаринованных
огурцов и кастрюльку с тушенной в сметане курицей. Хотела было так же
размашисто выложить какую-то новую тайну, но тут в дверь позвонили, и она
пошла открывать, промолвив на ходу страшным шепотом: - Явилась не
запылилась.
Черноморец недолюбливала Милу Ермолаевну Смурую, перед которой, однако,
с улыбкой распахнула дверь. Недолюбливала, но уважала, как обычно уважают,
но не любят тех, кого считают на голову выше себя, хотя физически Смурая
едва доставала Черноморец до плеча. Сюда примешивалась и своеобразная
ревность - Смурая была подругой Анны Матвеевны еще с детских лет, между
ними, несомненно, было больше духовного родства. Со временем Аннушка
Зорина стала Табачковой, а Мила как была Смурой, так ею и осталась. Долгие
годы после замужества Анны Матвеевны, пока у нее росли сыновья, Смурая
была в некотором отдалении от Табачковых. Затем опять наступали периоды
близости, и снова приходили размолвки. Сейчас, когда муж покинул Анну
Матвеевну, Смурую с особой силой Повлекло к ней. Маленькая, тощая и
костлявая, вечно чем-то удрученная и рассеянная, она в свою очередь не
терпела жизнерадостную Черноморец, и Анна Матвеевна прилагала все усилия,
чтобы своим покладистым гибким нравом примирить обеих. Ее горе как бы
уравняло всех троих и сблизило.
Прежде чем сесть за стол, гостьи осмотрели квартиру, поохали, не найдя
ничего от разрушенного уюта, посоветовали, что приобрести, и заодно
пожурили хозяйку за ее скоропалительное, дичайшее решение сдать прежнюю
обстановку в комиссионный. Потом Смурая случайно сунула нос в стенной шкаф
и нашла склад круглых жестяных коробок.
Анна Матвеевна всплеснула руками:
- Кинопленки! - и сникла; - Не взял. Снимал, снимал и не взял. Выходит,
наплевать ему на прошлое.
- Просто на память оставил. Не прокручивать же их перед новой супругой,
- попробовала утешить подругу Черноморец. Но Анна Матвеевна еще больше
расстроилась - на полке под цветастой тряпкой притаился миниатюрный
проектор. Все никак не мог купить, брал напрокат, а тут из-под земли
выкопал. Наслаждайся, мол, минувшими мгновениями и будь счастлива хоть
этим.
- Что за нетактичность, - поняла состояние подруги Смурая, обняла ее и
отвела от шкафа.
За стол садились молча. Все так же молча - даже Черноморец прикусила
свой вечный двигатель - подняли бокалы с шампанским, не таясь, разом
вздохнули и выпили за новое жилье.
- А меня сегодня бабкой окрестили, - нарушила тишину Анна Матвеевна,
зачерпнула ложкой салат оливье и рассмеялась. Выпитое на голодный желудок
вино быстро ударило в голову, затуманило глаза, засветило румянцем щеки.
- Подумаешь, событие, - усмехнулась Смурая. - Я это прозвище уже три
года ношу.
- И как? - Анна Матвеевна взглянула на нее грустно и недоверчиво.
- Что "как"?
- Очень тяжело?
Смурая еще раз усмехнулась, мрачно посмотрела на свет недопитый бокал и
шевельнула кустистыми бровями.
- Как видишь, здравствую.
- О-хо-хо, девочки, такая она, жизнь, изменница, - вздохнула
Черноморец, проворно цепляя вилкой толстенький огурчик, Ее пухлое лицо
излучало безнадежное спокойствие. - Так вот, - вслед за огурцом в рот
отправилась куриная лапка, - скажу тебе, Аннушка, прямо; поначалу плохо
без Сашки будет. А потом ничего, привыкнешь. - Полные губы Черноморец
залоснились от жира. Она промокнула его салфеткой и с аппетитом засмоктала
косточку. - Главное, не думать о дурном. Забыть, вроде его и вовсе не
было. Когда мой Петр скончался, я сказала себе: "Не горюй, и твоя пора
придет!" И вот, ежели рассматривать жизнь со спокойных позиций, то и нервы
в порядке останутся, и годы продлятся. Попомнишь меня, пройдет
годик-другой, постареет твой красавчик и вернется к тебе век коротать. Это
же как правило: седина в бороду - бес в ребро. Схватится однажды за голову
и приползет. А пока считай его усопшим. - Далее следовала парочка
полуприличных анекдотов из серии о пенсионерах и громоподобный хохот самой
рассказчицы. Смурая морщилась от этой доморощенной философии, поджимала
тонкие губы и втихомолку презирала Черноморец за прущую из ее пышного тела
ничем непобедимую веселость. Но в свою очередь считала нужным высказать
мнение по затронутой теме.
- Всегда говорила, что Сашенька, - слишком яркая и легкомысленная
птица, так что ничего удивительного. Видела его на днях с ней...
Табачкова и Черноморец замерли и одновременно подались вперед, не сводя
со Смурой глаз.
- Что же до сих пор молчала? - с неприязнью сказала Черноморец.
По рисункам мужа Анна Матвеевна знала лицо разлучницы, но интересно
было, как она выглядит в жизни или хотя бы в глазах Смурой.
Мила Ермолаевна помедлила, доедая курицу, пожала плечами и равнодушно
ответила:
- А чего говорить? Ничего особенного. Только и того, что молодая, ну, и
отсюда по-молодому смазлива. На вид и тридцати не дашь, а там, кто его
знает. - Ее брови-щеточки, взлетев на середину лба, опустились.
Черноморец и Табачкова удовлетворенно расслабились. С некоторой ноткой
хвастовства Анна Матвеевна стала рассказывать, сколько хлопот взял на себя
Сашенька по ее вселению в новую квартиру. Смурая в ответ съязвила - о, она
умела язвить! - что перед гильотиной осужденному обычно подносили стакан
вина и трубку с табаком. И от того, что эта мысль как бы проявила, сделала
видимой точно такую же ее, собственную, Анне Матвеевне стало тоскливо.
Глаза ее увлажнились Чтобы не выдать себя, поспешно встала и принялась
разрезать торт.
- Не убивайся зря. Нынче модно бросать старых жен и уходить к
молоденьким, - утешала Черноморец. - Хоть знаешь, кто она да что?
- Вроде экскурсоводом работает Замужем впервые.
- Что ж, пусть побывает, хлебнет счастьица семейного, - нехорошо
улыбнулась Зинаида Яковлевна.
За чаем снова посокрушались над бесстыдством и вероломством мужской
породы, пожаловались на болячки, попутно вспоминая средство от той или
иной, обругали последнюю телепостановку и еще раз почесали языки о
Сашеньку с молодухой. Смурая по обыкновению выдала заряд новейшей
информации, почерпнутой из газет и научно-популярных журналов -
библиотекарская привычка! - и опять показалась Зинаиде Яковлевне на голову
выше. Особенно, когда вслед за крымскими новостями - о вечере известного и
громкого поэта в зале политпроса, о переезде на жительство в Ялту Софии
Ротару - стала высказывать свои личные соображения по поводу пересадки
головы у обезьяны и сообщила, что рыжие домовые муравьи - родом из
Эфиопии. Потом помогли Анне Матвеевне убрать со стола и хотели уже было
расходиться, когда Смурая предложила просмотреть пару лент.
Табачкова опешила - еще чего! Да завтра же сдаст в комиссионку это
насмешливое Сашенькино подношение! Но не успела и рта раскрыть, как
Черноморец уже тащила проектор в комнату, а Смурая выволакивала из шкафа
пленки.
- Не умею я обращаться с аппаратом, - попыталась слукавить Табачкова,
но Смурая успокоила:
- Зато я умею.
И Анна Матвеевна уныло подчинилась ее всегдашней напористости, с
тревогой поглядывая на коробки и уже сама желая заглянуть краешком глаза в
исчезнувшее время.
Стемнело. В окно влетел свет уличных фонарей, пришлось закрыть его
пледом. Проектор поставили на ломберный столик, сами расположились на
диване. Смурая, неизвестно где научившаяся ремеслу киномеханика, довольно
быстро зарядила аппарат, погасила торшер, и проектор безмолвно, одну за
другой, стал возвращать картины былого.
С первых же кадров Анна Матвеевна определила; пятнадцать лет назад!
Мишук только вернулся из армии, поступил в институт, а Валерик закончил
десятилетку, и они с Сашенькой решили отметить эти события поездкой в
Ленинград. Здесь ей сорок пять. Хотя она всегда имела скромное мнение о
своей внешности, сейчас показалось, что в ту пору была красива. Ишь, как
бесшабашно бегает, хохочет, строит Сашеньке рожицы и не ведает, какое
будущее готовит ей судьба, какой подарочек преподнесет ей на старости лет
супруг. А вот и он собственной персоной на фоне Адмиралтейства.
- Красивый все же, чертушка, - вырвалось у Смурой.
- Был. Был да сплыл. Годы всю красоту съели, - сердито сказала
Черноморец. - А присмотреться, так очень даже обыкновенный. Вот мой Петр
рожицей не хвастал, зато в теле крепость настоящая была, гирю двухпудовую
подымал. А этот - не подымет, надорвется. В мужике ценна сила, а не
глазки-реснички.
Дальше снимал кто-то посторонний, потому что теперь они были вдвоем на
Невском. Сашенька, улыбаясь, обнимал ее, пытался поцеловать. Она
увертывалась, беззвучно смеялась и норовила схватить его за смоляной чуб.
- Ах ты, бесстыдник, - заерзала Черноморец. - Будто молодожен, любовь
проявляет. Кровушка, видите ли, взыграла. А чуть постарела жена, так можно
и выбросить, сменить на новую игрушку! Отродье мужиковское...
- Мда... - задумчиво промолвила Смурая. - Может, и хорошо, что я так ни
к кому и не приклеилась - к старости зато никакой боли.
- Так тоже нельзя, - возразила Черноморец. - Женщина должна жизнь
давать, а ты яблоней бесплодной усохла. - И в своей простодушной наивности
не заметила, как задрожал подбородок Смурой и сколько грустного презрения
вылил ее взгляд.
- Да уж чем таких оглоедов плодить, каких ты наплодила, - начала Мила
Ермолаевна, однако внимание всех троих вновь привлек экран. Там собрались
за длинным столом по поводу какого-то торжества.
- Валерику двадцать, - вспомнила Анна Матвеевна и улыбнулась; какой он
здесь смешной, ее мальчишка лопоухий!
- Я! - вскрикнула вдруг Черноморец дурным голосом. - Это же я слева, за
Сашком! А рядом Петр! Петруша мой родненький! Живой!
Она вскочила, бросилась к экрану, но тут пленка кончилась.
- Нарочно, нарочно оборвала, завидница! - чуть не с кулаками полезла
она на Смурую.
- Было бы чему завидовать, - спокойно отпарировала Мила Ермолаевна.
- Ну что ты, Зина, как ребенок, - рассердилась Табачкова. - Пленка и
впрямь кончилась.
Смурая перемотала кусок пленки назад и опять на короткий миг они
увидели покойного супруга Зинаиды Яковлевны. Такой же крупный, мордатый,
как она, Петр Черноморец сидел за столом и за обе щеки что-то яростно и
весело уплетал. И то, что на самом деле от него давно уже остались одни
косточки, а вот сейчас, в этот короткий миг он был жив-здоров, краснощек и
даже заговорщицки подмигивал им, так поразило подруг, что, когда аппарат
заглох, они еще долго сидели недвижно и безмолвно.
А потом гостьи как-то сразу засобирались домой, распрощались с Анной
Матвеевной, и она, закрыв за ними дверь, осталась грустная и несколько
ошеломленная случившимся. Аппарат стоял там же, на столике, но решила
отложить просмотр на завтра.
Ты взглянул на меня, и я узнала, какое у меня лицо.
Ты заговорил, и я поняла, что до сих пор была глуха.
Три года я водила экскурсии, заученно повторяя: "Крым - музей под
открытым небом". Но увидела твои картины, и приевшаяся фраза обрела смысл.
Не раз стояла на севастопольских бастионах, у генуэзских крепостей,
рассказывала о Бахчисарайском фонтане, ходила по Никитскому ботаническому,
взбиралась на Кара-Даг, притрагивалась к мраморным колоннам разрушенных
временем базилик, рассматривала осколки гранат. И только с тобой поняла:
Не осколки гранат держала в руках - бессмертие.
Не к мраморным колоннам прикасалась - к красоте.
Не по скалам взбиралась - по вечности.
Как с борта самолета увидела вдруг вместо "всесоюзной здравницы"
крохотный макет земного шара с климатом и природой чуть ли не всех
материков, с отголосками культур множества народов.
Накрой свою ладонь моей ладонью и не говори о возрасте.
Мы сейчас ровесники. Мы идем по древней земле как сто, тысячу, больше
лет назад. Над нами то же небо, что когда-то светилось над головами
киммерийцев, тавров, эллинов. И тот ветер, что надувал паруса аргонавтов,
плывущих мимо полуострова за золотым руном, гладит сегодня наши щеки.
Было одиннадцать ночи. Чувствовала она себя усталой и разбитой.
Взобралась на стул, сдернула с окна плед. Квадрат его, очерченный с трех
сторон домами, показался уныло враждебным. Квартира ее была расположена по
центру, слева и справа светились пятна чужих окон. Отсюда просматривалось
полгорода. Он лежал в котловине, подернутый легким смогом. Вглубь и вширь
мерцали огни и, теряясь на горизонте, растушевывались по небу неярким
заревом. Непривычная для уха тишина настораживала - ни шума автомобилей,
ни гудков поездов.
Трудно представить, чем теперь заполнится ее жизнь. Привыкла вечно о
ком-то хлопотать, кого-то обхаживать: то детей, то старушку мать, то
Сашеньку. Первой ушла мать, по-настоящему безвозвратно - умерла пятнадцать
лет назад. Потом оперился и улетел Мишук, за ним Валерик. Теперь вот и
Сашенька... А ее организм по инерции излучает тепло, и запасов этого тепла
хватит надолго. Но если не на кого будет его истратить, то однажды оно
взорвет ее изнутри, и это будет конец.
Что же все-таки случилось? Почему он ушел? Разве можно в таком возрасте
переиначивать себя? Разве не тревожат все чаще и чаще мысли о вечной
разлуке, которая уже не за горами, и разве при этом не хочется крепко
прижаться к родной душе, в чьих глазах навсегда запечатлен твой молодой
облик и время не властно стереть его?
Так, размышляя, она глядела в ночь, залитую огнями, и не заметила, как
прислонилась к переплету окна и задремала. Но едва смежила веки, за стеной
заговорило радио.
- Что за безобразие, - пробормотала, встряхиваясь. - Днем не могли
наслушаться.
За стеной будто услышали ее недовольство - радио тут же смолкло.
Не зажигая света, переоделась в ночную сорочку и с удовольствием
улеглась на прохладной простыне. С минуту лежала, наблюдая за бликами
уличных фонарей на потолке, и собралась было окунуться в сон, когда радио
опять включили. Хотела постучать в стенку, однако показалось, что радио
говорит где-то наверху.
...Закладка в соц.сетях
