Жанр: Научная фантастика
Контрапункт
...л снова
и, вспомнив, что говорила ему Элинор о своих страхах, засвистел и, точно отвечая
на безмолвный вызов ее испуга, закричал: "Свой!" Тогда он вдруг заметил, что
дверь не заперта, а только прикрыта. Он толкнул - она распахнулась. Эверард
переступил порог.
- Элинор! - позвал он, думая, что она наверху. - Элинор!
Ответа не было. Может быть, она решила подшутить над ним? Может быть, она
внезапно выскочит из-за ширмы? При этой мысли он улыбнулся и зашагал вперед,
чтобы исследовать безмолвную комнату. В глаза ему бросился листок бумаги,
приколотый на видном месте к ширме с правой стороны. Он приблизился и успел
прочесть: "Приложенная телеграмма объяснит...", когда какой-то звук за спиной
заставил его обернуться. За полтора шага от него стоял человек. Руки его были
подняты; дубинка, которую они сжимали, двигалась вперед и в сторону от правого
плеча. Эверард взмахнул рукой, но слишком поздно. Удар пришелся по левому виску.
Точно внезапно выключили свет. Он даже не почувствовал, как упал.
Миссис Куорлз поцеловала сына.
- Дорогой Фил, - сказала она, - как мило с твоей стороны, что ты сейчас же
приехал.
- Вы плохо выглядите, мама.
- Немного устала - только и всего. И беспокоюсь, - со вздохом добавила она после
минутного молчания.
- Беспокоитесь?
- О твоем отце. Он плохо себя чувствует, - продолжала она медленно и как бы
неохотно. - Он очень хотел повидать тебя. Поэтому-то я и дала тебе телеграмму.
- Что он, серьезно болен?
- Физически нет, - ответила миссис Куорлз. - Но его нервы... у него что-то вроде
припадка. Он очень возбужден.
- А причина?
Миссис Куорлз ничего не ответила. Потом она заговорила с усилием, точно каждое
слово должно было преодолевать какое-то внутреннее препятствие. Ее выразительное
лицо было застывшим и напряженным.
- Произошел случай, который его расстроил, - сказала она. - Это его очень
потрясло. - И медленно, слово за словом, была рассказана вся история.
Филип слушал, облокотившись о колени, положив подбородок на руки. В самом начале
рассказа он взглянул на мать, а потом уставился в пол. Он понял, что, если он
посмотрит на нее, встретится с ней взглядом, он еще усилит ее смущение. То, что
ей пришлось говорить, было само по себе жестоко и унизительно; так пускай она
говорит, невидимая, точно никто не присутствует здесь, чтобы смотреть на ее
скорбь. Тем, что он не глядел на нее, он как бы охранял ее духовную
неприкосновенность. Слово за словом, бесцветным, мягким голосом говорила миссис
Куорлз. Одно грязное происшествие следовало за другим. Когда она дошла до
посещения Глэдис два дня тому назад, Филип почувствовал, что он не в состоянии
слушать дальше. Это было слишком большим унижением для нее - он не мог позволить
ей продолжать.
- Да, да, могу себе представить, - прервал он ее. И, вскочив с кресла, он быстро
и беспокойно заковылял к окну. - Не рассказывайте. - С минуту он стоял у окна,
рассматривая лужайку, сплошную стену из тисовых деревьев и холмы цвета спелой
пшеницы, окружавшие долину. Пейзаж был раздражающе безмятежен. Филип повернулся,
проковылял через комнату, остановился на мгновение позади кресла матери и
положил руку ей на плечо, потом снова отошел прочь.
- Не думайте больше об этом, - сказал он. - Я сделаю все, что нужно. - Он с
невероятным отвращением представил себе, как ему придется выносить шумные и
грубые сцены, спорить и недостойно торговаться. - Пожалуй, я схожу к отцу, -
предложил он.
- Он очень хотел видеть тебя, - кивнула миссис Куорлз.
- Зачем?
- Не знаю. Но он очень просил, чтобы я вызвала тебя.
- А он говорит об этом... об этом деле?
- Нет. Ни слова. У меня такое впечатление, что он нарочно забывает о нем.
- Тогда я лучше тоже не буду говорить.
- Да, пока он не начнет сам, - посоветовала миссис Куорлз. - Сейчас он почти все
время говорит о самом себе. О прошлом, о своем здоровье - в мрачных тонах.
Попробуй развеселить его. - Филип кивнул. - И поднять его настроение; не
противоречь ему. Он легко раздражается, а ему вредно волноваться.
Филип слушал. О нем говорят как об опасном звере, думал он, или об озорном
ребенке. Какая боль, какое страдание, какое унижение для матери!
- И не сиди у него слишком долго, - добавила она.
Филип пошел. "Дурак! - говорил он про себя, проходя по холлу. - Проклятый
дурак!" Нахлынувшее на него чувство гнева и презрения к отцу не умерялось
никакими добрыми воспоминаниями. Правда, оно и не усиливалось ненавистью. Филип
ни любил, ни не любил своего отца. Он терпел его существование с чуть
насмешливой покорностью. Не было ничего в его детских воспоминаниях, что могло
бы оправдать более положительное отношение. Роль отца мистер Куорлз выполнял так
же неудачно и с таким же количеством ошибок, как роль политического деятеля и
дельца. Краткие вспышки восторженного интереса к детям чередовались с долгими
периодами, в продолжение которых он почти совершенно забывал об их
существовании. Филип и его брат предпочитали эти периоды пренебрежения, потому
что тогда отец был настроен более благодушно. Было гораздо хуже, когда он
выказывал интерес к их благополучию. Он интересовался не столько детьми, сколько
какой-нибудь воспитательной или гигиенической теорией. Встретив какого-нибудь
знаменитого доктора или прочтя новейшую книгу о методах воспитания, мистер
Куорлз решал, что необходимо принять решительные меры, иначе его сыновья
вырастут идиотами, калеками или слабоумными, тела их будут отравлены дурной
пищей и искалечены каким-нибудь вредным спортом. После этого мальчиков несколько
недель пичкали сырой морковью или переваренной говядиной (в зависимости от того,
с каким доктором встретился мистер Куорлз); заставляли делать гимнастику или
обучали народным танцам и пластике; заставляли учить наизусть стихи (если в
данный момент особое значение придавалось памяти) или (если придавалось значение
способности к логическому мышлению) отправляться в сад, втыкать на площадках
палочки и посредством измерения тени в разные часы дня самостоятельно открывать
основные положения тригонометрии. Пока увлечение не проходило, жизнь обоих
мальчиков была невыносимой. А если миссис Куорлз пыталась протестовать, Сидни
приходил в бешенство и заявлял ей, что она эгоистичная и чересчур мягкосердечная
мать, совершенно не считающаяся с благом своих детей. Миссис Куорлз не
настаивала: она знала, что, если Сидни перечить, он станет еще более упорным, а
если ему потакать, его энтузиазм скоро пройдет. И действительно, через две-три
недели Сидни надоедали труды, не дававшие немедленного и очевидного результата.
От его гигиены мальчики не стали заметно крупней или сильней; они не стали
заметно способней от его педагогики. Все, что можно было о них сказать, - это
что от них нет покою ни днем, ни ночью. "Более важные дела" все больше и больше
поглощали его внимание, пока наконец, подобно Чеширскому коту, он не исчезал
окончательно из мира классной комнаты и детской, переносясь в более возвышенные
и спокойные сферы. И мальчики снова чувствовали себя спокойными и счастливыми.
Подойдя к двери, Филип услышал доносившиеся оттуда звуки и остановился,
прислушиваясь. На его лице появилось выражение беспокойства, даже тревоги. Голос
отца. А ему сказали, что отец один. Разговаривает сам с собой? Неужели он так
плох? Филип собрался с духом, открыл дверь и немедленно успокоился: то, что он
принял за помешательство, было всего лишь диктовкой для диктофона. Подложив под
спину подушки, мистер Куорлз полусидел, полулежал на кровати. Его лицо и даже
его лысина пылали и блестели, и его розовая шелковая пижама казалась
продолжением этого лихорадочного румянца. Диктофон стоял на столике у постели;
мистер Куорлз говорил в микрофон, которым оканчивалась гибкая приемная трубка.
- Истинное величие, - звучно говорил он, - обратно пропорционально немедленному
успеху. Ах, вот и ты! - воскликнул он, оглядываясь на звук открывшейся двери. Он
остановил механизм, повесил трубку и приветливо протянул руку. Самый
обыкновенный жест. Но во всех его движениях была, как показалось
Филипу, какая-то подчеркнутость, точно он находился на сцене. Его глаза
лихорадочно блестели. - Как я рад, что ты приехал. Так рад, мой милый мальчик. -
Он погладил руку Филипа; в его громком голосе послышалась дрожь.
Филип, не привыкший к такому бурному изъявлению чувств, смутился.
- Ну, как твое здоровье? - спросил он с деланной веселостью. Мистер Куорлз
покачал головой и молча сжал руку сына.
Филип смутился еще больше, увидев, что на глазах у него выступили слезы. Как мог
он ненавидеть его и сердиться на него!
- Ничего, это пройдет, - сказал он, стараясь подбодрить старика. - Тебе просто
нужно немного отдохнуть.
Мистер Куорлз сжал его руку еще крепче.
- Не говори матери, - сказал он, - но я чувствую, что бли-изок конец.
- Какие глупости, папа. Ты не должен говорить так.
- Бли-изок, - повторил мистер Куорлз, упрямо качая головой, - очень близок.
Поэтому я так рад твоему приезду. Я был бы так несчастен, если бы мне пришлось
умирать, когда ты на другом конце света. Но когда ты здесь, я чувствую, что могу
уйти, - его голос снова задрожал, - совсем спокойно. - Он снова сжал руку
Филипа. В эту минуту он чувствовал себя преданным отцом, всегда жившим только
для детей. Собственно говоря, таким он и бывал, время от времени. - Да, вполне
спокойно. - Он вытащил платок, высморкал нос и в это время незаметно отер глаза.
- Но зачем тебе умирать?
- Нет, нет, - упорствовал Куорлз. - Я чувствую, что я умру. - Он действительно
чувствовал это; он верил, что он умирает, потому что по крайней мере одна часть
его души желала умереть. Осложнения последних недель сломили его; а будущее не
обещало ничего хорошего. Безболезненно исчезнуть - это было бы лучшим
разрешением всех трудностей. Он хотел, он верил; и, веря в приближение смерти,
жалел самого себя как жертву и в то же время восхищался тем благородным
смирением, с каким он покоряется своей участи.
- Но ты не умрешь, - повторил Филип, не зная, чем еще утешить его. Он был лишен
дара экспромтом разрешать трудные эмоциональные задачи, с какими встречаешься в
обыденной жизни. - Ты ведь... - Он готов был сказать: "Ты ведь ничем не болен",
но вовремя сдержался, подумав, что этими словами он может обидеть отца.
- Не будем больше говорить об этом. - Мистер Куорлз говорил резко, выражение
лица у него было недовольное. Филип вспомнил, что мать просила не противоречить
ему. Он промолчал. - Бессмысленно спорить с Судьбой, - продолжал мистер Куорлз
другим тоном. - С Судьбой, - повторил он со вздохом.
- Тебе повезло, мой мальчик, ты нашел свое призвание с самого начала. Провидение
было благосклонно к тебе.
Филип кивнул. Он и сам так думал, и это внушало ему некоторые опасения. Он
смутно верил в карающую Немезиду.
- Тогда как я... - Мистер Куорлз не кончил фразы, но поднял руку и снова
безнадежно уронил ее на одеяло. - Всю свою жизнь я шел по неверному пути. Много
лет прошло, пока я узнал свое истинное призвание. Занимаясь практическими
делами, философ бесцельно расточает себя. Бесцельно и глупо. Как альбатрос у
этого, как его там. Ты должен знать.
Филип пришел в недоумение.
- Ты говоришь про альбатроса в "Старом Мореходе"?
- Не-ет, не-ет, - раздраженно сказал мистер Куорлз. - У этого француза.
- Ах да, конечно. - Филип наконец понял. - "Le poete est semblable au prince des
nuees" {Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья / Летаешь в облаках (фр.). }.
Ты хочешь сказать - Бодлер.
- Да, конечно, Бодлер.
Exile sur le sol au milieu des huees
Ses ailes de geant l'empechent de marcher {*}, -
{* Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить в толпе средь шиканья глупцов
(фр.; перевод П. Якубовича).}
процитировал Филип, радуясь возможности на минуту перевести разговор с личных
тем на литературу. Его отец пришел в восторг.
- Вот и-именно! - торжественно воскликнул он. - Точно так же бывает и с
философами. Их крылья мешают им ходить по земле. Тридцать лет пытался я ходить
по земле, занимаясь политикой и делами. Я не понимал, что мое место - в небесах,
а не здесь. В небесах! - повторил он, подымая руку. - У меня были крылья. - Его
поднятая рука затрепетала. - Крылья, а я этого не знал. - Его голос стал громче,
его глаза заблестели еще больше, его лицо стало еще более розовым и лоснящимся.
Весь его облик выражал такое возбуждение, такое беспокойство и экзальтацию, что
Филип серьезно встревожился.
- Не лучше ли тебе немного отдохнуть? - обеспокоенно спросил он, но мистер
Куорлз не обратил на его слова никакого внимания.
- Крылья, крылья! - вопил он. - У меня были крылья, и, если бы я понял это,
когда был молод, каких высот я мог бы достичь! Но я пытался ходить. По грязи.
Тридцать лет. Только через тридцать лет я открыл, что я был рожден летать. А
теперь мое время прошло, хотя я едва начал жить. - Он вздохнул и, откинувшись на
подушку, выбрасывал слова в воздух по направлению к потолку.
- Мой труд не закончен. Мои грезы не воплотились в действительность. Судьба
жестоко обошлась со мной.
- Но ты еще отлично успеешь закончить свой труд.
- Нет, нет, - упорствовал мистер Куорлз, качая головой. Он хотел быть жертвой
рока, он хотел чувствовать себя вправе сказать про себя: если бы не превратности
судьбы, этот человек мог бы быть вторым Аристотелем. Немилостью провидения
оправдывалось все: его неудачи с сахарным заводом, с политикой, с сельским
хозяйством, холодный прием, встретивший его первую книгу, бесконечные задержки с
выходом в свет второй; ею оправдывалось, каким-то необъяснимым способом, даже
то, что он наградил Глэдис ребенком. Злой рок заставлял его соблазнять
горничных, секретарш и крестьянок. А теперь, когда в довершение всего он умрет
(преждевременно, но стоически, как благороднейший из римлян), какими мелкими,
какими пошло-незначительными казались все эти истории с потерянной невинностью и
ожиданием ребенка! И как неприличен был весь этот мирской шум у смертного одра
философа! Но он может не обращать внимания на все это лишь при том условии, что
это в самом деле его смертный одр, и, если все согласятся, что судьба была к
нему несправедлива, философ-мученик накануне смерти имеет право требовать, чтобы
его избавили от забот о Глэдис и ее ребенке. Вот почему (хотя он не отдавал себе
в этом отчета) мистер Куорлз так решительно и даже раздраженно отвергал утешения
сына, пророчившего ему долгую жизнь; вот почему он обвинял несправедливое
провидение и с более чем обычной снисходительностью к себе восхвалял свои
таланты, воспользоваться которыми не дало ему провидение.
- Нет, нет, милый мальчик, - твердил он. - Я никогда не кончу. И это - одна из
причин, почему мне хотелось поговорить с тобой.
Филип посмотрел на него с неприятным предчувствием. "А дальше что?" - думал он.
Некоторое время оба молчали.
- Кому хочется исчезнуть из мира совершенно незамеченным? - сказал мистер Куорлз
голосом, который от вновь нахлынувшей на него жалости к самому себе стал
хриплым. - Полное исчезновение - к этому трудно отнестись спокойно. - Перед его
умственным взором разверзлась пустота, беспросветная и бездонная. Смерть. Она
покончит со всеми заботами, но все-таки она внушает ужас. - Ты понимаешь это
чувство? - спросил он.
- Вполне, - сказал Филип, - вполне. Но в твоем случае, отец...
Мистер Куорлз снова высморкался и поднял в знак протеста руку.
- Нет, нет. - Он твердо решил, что умрет. Бессмысленно было убеждать его в
противном. - Но ты понимаешь мои чувства, и это самое важное. Я смогу уйти
спокойно, сознавая, что ты не дашь исчезнуть памяти обо мне. Милый мальчик, ты
будешь моим литературным душеприказчиком. Есть некоторые отрывки, написанные
мной...
- Книга о демократии? - спросил Филип, ожидая, что ему предложат закончить
величайший труд на эту тему, который когда-либо был задуман. Ответ отца снял
бремя с его души.
- Нет, не это, - поспешно ответил мистер Куорлз. - Пока существуют только
материалы к книге. И значительная часть их даже не на бумаге. У меня в голове.
Собственно говоря, я как раз собирался попросить тебя, чтобы все заметки к
большой книге были уничтожены. Без всякого просмотра. Все это - беглые заметки,
понятные только мне. - Мистер Куорлз вовсе не стремился к тому, чтобы пустота
его регистраторов и обилие незаполненных карточек в его картотеке были
обнаружены и навлекли на него посмертное осуждение. - Все это должно быть
уничтожено, понимаешь?
Филип не возражал.
- Я хотел доверить тебе, милый мальчик, - продолжал мистер Куорлз, - собрание
фрагментов более интимного характера. Размышления о жизни, воспоминания о
пережитом. Знаешь, всякое такое...
Филип кивнул:
- Понимаю.
- Я начал заносить их на бумагу уже давно, - сказал мистер Куорлз. -
"Воспоминания и размышления за пятьдесят лет" - так можно будет озаглавить
книгу. В моих записных книжках - масса материала. А в последние дни я
пользовался этим. - Он постучал по диктофону. - Знаешь, во время болезни много
думаешь. - Он вздохнул. - И серьезно думаешь.
- Разумеется, - согласился Филип.
- Если хочешь послушать... - И он показал на диктофон. Филип кивнул. Мистер
Куорлз привел аппарат в готовность.
- Это даст тебе представление о моих заметках. Мысли и воспоминания. Готово. -
Он подвинул аппарат через стол; при этом клочок бумаги упал на пол. Он лежал на
ковре, исчерченный по всем направлениям: головоломка. - А теперь - слушай.
Филип стал слушать. Раздался скребущий звук, а потом кукольная пародия на голос
его отца произнесла:
- Ключ к проблеме пола: страсть священна, она есть проявление божества.
- И, без паузы или перехода, только немного другим голосом: - Самое печальное
явление в политике - это легкомыслие политических деятелей. Встретив Асквита
однажды за обедом, не помню где, я воспользовался случаем и стал убеждать его в
необходимости отменить смертную казнь. Один из самых больных вопросов
современности. А он в ответ предложил мне сыграть в бридж. Мера длины, шесть
букв: вершок. Утонченные люди не живут в свиных хлевах и не могут долго
заниматься политикой и делами. Есть прирожденные эллины и прирожденные миссис
Гранди. Я никогда не разделял высокого мнения толпы о Ллойд Джордже. Каждый
человек рождается с правом на счастье; но каким он подвергается преследованиям,
когда пытается воспользоваться своим правом! Бразильский аист, шесть букв:
жабиру. Истинное величие обратно пропорционально немедленному успеху. Ах, вот и
ты!.. - снова раздался скребущий звук.
- Да, теперь я вижу, в каком все это духе, - сказал Филип, поднимая глаза. - А
как остановить эту штуку? Ага, вижу. - Он остановил аппарат.
- Столько мыслей приходит мне в голову, когда я лежу здесь, - сказал мистер
Куорлз, бросая слова вверх, точно обращаясь к парящему над ним самолету. - Такое
богатство! Я не мог бы запечатлеть их все, не будь этого аппарата. Замечательно!
Просто замечательно!
Элинор успела дать телеграмму с вокзала. Когда она приехала, на станции ее ждала
машина.
- Ну, как он? - спросила она шофера.
Но Джекстон не мог сказать ничего определенного: он не знал, в глубине души он
был уверен, что эти богачи опять подняли шум из-за пустяков, как они делают
всегда, особенно когда дело касается их детей.
Они ехали к Гаттендену. Вид Чилтернских гор в спелом вечернем свете был так
невозмутимо-прекрасен, что Элинор почувствовала себя гораздо спокойней и даже
пожалела, что не осталась до последнего поезда. Тогда она смогла бы встретиться
с Уэбли. Но ведь она решила, что, по существу, она даже довольна, что не
встретится с ним. Но можно одновременно и жалеть, и быть довольным. Проезжая
мимо северных ворот парка, она сквозь решетку мельком увидела колясочку лорда
Гаттендена, стоявшую почти у самых ворот. Осел остановился и щипал траву у
дороги; вожжи свободно висели, а маркиз был настолько погружен в изучение
толстого фолианта в красном сафьяновом переплете, что даже забыл править. Машина
промчалась мимо; но вид этого старика, сидящего с книгой в коляске, запряженной
серым осликом, в той же позе, в какой она видела его много раз, живущего
размеренной, не знающей перемен жизнью, подействовал на нее так же
успокоительно, как безмятежная прелесть буков и папоротников, золотисто-зеленого
переднего плана и фиалковой дали.
И вот наконец усадьба! Старый дом, казалось, дремал в закатном свете, как
греющееся на солнышке животное; казалось, слышно было его мурлыканье. Лужайка
была похожа на дорогой зеленый бархат; и в безветренном воздухе огромная
веллингтония была полна строгого достоинства, как старый джентльмен, присевший
немного подумать после сытного обеда. Не может быть, чтобы здесь произошло
какое-нибудь несчастье. Она выпрыгнула из машины и побежала прямо наверх в
детскую. Фил лежал в постели неподвижно, закрыв глаза. Когда Элинор вошла, мисс
Фулкс, сидевшая возле него, повернулась, встала и пошла ей навстречу. Достаточно
было взглянуть на ее лицо, чтобы убедиться, что сине-золотое спокойствие
пейзажа, дремлющий дом, маркиз и его ослик - что все они лгали, когда
успокаивали ее. "Все хорошо, - казалось, говорили они, - все идет так же, как
всегда". Но мисс Фулкс была бледна и взволнованна, точно ей явилось привидение.
- В чем дело? - прошептала Элинор, к которой сразу вернулась вся ее тревога. И
раньше, чем мисс Фулкс успела ответить, она добавила: - Он спит?
- "Если спит, - подумала она, - это хороший признак; вид у него такой, точно он
заснул".
Но мисс Фулкс покачала головой. Это движение было излишним. Едва Элинор успела
задать вопрос, как мальчик вздрогнул всем телом под простыней. Его лицо
исказилось от боли. Он тихо и Жалобно простонал.
- У него очень болит голова, - сказала мисс Фулкс. В ее глазах застыло выражение
ужаса и страдания.
- Подите отдохните, - сказала Элинор. Мисс Фулкс нерешительно покачала головой.
- Я хотела бы быть полезной...
- Вы будете более полезной, когда отдохнете, - настаивала Элинор. Она увидела,
что губы мисс Фулкс дрожат, а на глазах заблестели слезы. - Идите,
- сказала она и сочувственно пожала ей руку.
Мисс Фулкс повиновалась с неожиданной поспешностью. Она боялась расплакаться тут
же, в комнате.
Элинор села у постели. Она взяла маленькую ручку, лежавшую на отвернутой
простыне, она ласково и нежно провела пальцами по светлым волосам мальчика.
- Спи, - шептала она, и ее пальцы ласкали его, - спи, спи.
Но мальчик продолжал вздрагивать, и его лицо то и дело искажалось от внезапной
боли; он мотал головой, точно пытаясь стряхнуть что-то, причинявшее ему боль; он
тихонько и жалобно стонал. И, склонившись над ним, Элинор почувствовала, как ее
сердце сжимается в груди, как рука хватает ее за горло и душит.
- Мой малютка, - говорила она, точно умоляя его не страдать, - мой малютка.
И она еще крепче сжимала маленькую ручку, она плотнее прижимала ладонь к его
горячему лбу, словно стараясь утишить боль или по крайней мере придать
вздрагивающему тельцу силы для борьбы с болью. Вся ее воля приказывала болезни
выйти из него - перейти из него через ее пальцы в ее собственное тело. Но он попрежнему
беспокойно ворочался на постели, поворачивая голову то на одну сторону,
то на другую, то свертываясь калачиком, то судорожно выпрямляясь под простыней.
И по-прежнему возвращалась внезапная острая боль, и на лице изображалось
страдание, а из раздвинутых губ снова и снова исходил тихий жалобный стон. Она
поглаживала его лоб, она шептала нежные слова. И это было все, что она могла
сделать. Сознание собственной беспомощности душило ее. Незримые руки с еще
большей силой сжимали ее горло и сердце.
- Как ты его нашла? - спросила миссис Бидлэйк, когда ее дочь спустилась вниз.
Элинор ничего не ответила и отвернулась. От этого вопроса слезы подступили к ее
глазам. Миссис Бидлэйк обняла ее за талию и поцеловала. Элинор спрятала лицо на
плече матери. "Ты должна быть сильной, - повторяла она себе. - Ты не должна
плакать, не должна поддаваться. Будь сильной, чтобы помочь ему". Ее мать крепче
сжала ее. Ее близость успокаивала Элинор, давала ей желанную силу. Она собрала
всю свою волю и, глубоко вобрав воздух, проглотила комок в горле. Она подняла
глаза и благодарно улыбнулась матери. Ее губы все еще вздрагивали; но воля
победила.
- Я глупая, - сказала она извиняющимся тоном. - Но я ничего не могла сделать.
Так ужасно видеть, как он страдает. И не уметь помочь. Это ужасно. Даже когда
знаешь, что в конце концов все обойдется благополучно.
Миссис Бидлэйк вздохнула.
- Ужасно, - как эхо повторила она, - ужасно, - и закрыла глаза, обдумывая
создавшееся затруднительное положение. Обе женщины молчали. - Кстати, - сказала
она, снова открывая глаза, - тебе следует обратить внимание на мисс Фулкс. Я не
вполне уверена, что она всегда оказывает на мальчика хорошее влияние.
- Влияние? Мисс Фулкс? - От удивления Элинор широко раскрыла глаза. - Но она
самая милая, самая добросовестная...
- Ах, нет, не то! - поспешно сказала миссис Бидлэйк. - Я имею в виду ее влияние
на его художественный вкус. Когда я пошла позавчера в детскую, я увидела, как
она показывает Филу такие ужасно вульгарные картинки с изображением собаки.
- Бонзо? - спросила Элинор.
- Да, Бонзо. - Она произнесла это имя с некоторым отвращением. - Если ему нужны
картинки из жизни животных, так ведь есть чудесные репродукции персидских
миниатюр из Британского музея. Так легко испортить вкус ребенку... Элинор! Что с
тобой, дорогая!
Элинор внезапно и неудержимо начала смеяться. Смеяться и плакать, неудержимо. С
одним горем она способна справиться. Но горе в сочетании с Бонзо - это было
невыносимо. Что-то оборвалось внутри ее, и ее рыдания смешались с неистовым,
болезненным, истерическим смехом.
Миссис Бидлэйк беспомощно поглаживала ее по плечу.
- Дорогая! - повторяла она. - Элинор! Пробужденный от беспокойной и полной
кошмаров дремоты, Джон Бидлэйк свирепо закричал из библиотеки.
- Перестаньте кудахтать, - приказал сердито-жалобный голос, - ради Создателя!
Но Элинор
...Закладка в соц.сетях
