Жанр: Научная фантастика
Лунная трилогия 3. Древняя земля
...Лахеча и о чем с
ним беседовать. Воображение возносило его на вершины - пусть и не самые высокие - героизма и
незаурядности, и Аза опасалась, что этот некогда комичный, хотя и гениальный композитор теперь
пожелает говорить с нею именно с этих вершин, и потому уже досадовала на себя, зачем пригласила
его, тем паче не имея к нему никакого дела.
С надменным и холодным видом, чуть нахмурив брови, она встала в дверях гостиной. Лахеч
сорвался со стула и приблизился к ней с покорно склоненной головой. В его запавших и по-прежнему
испуганных глазах читалась немая мольба и одновременно благодарность, что она позволяет смотреть
на себя, быть рядом...
- Здравствуйте.
Похоже, Лахеч даже не слышал этого банального до безжалостности приветствия. Он опустился, а
верней, бросился перед нею на колени и припал лицом к ее платью. Аза, по-настоящему перепугавшись,
отшатнулась.
- Что вы! Что вы делаете?
Лахеч поднял на нее печальные глаза и медленно встал.
- Простите. Я не должен был этого делать. Стоит вам приказать, и я тотчас же уйду.
Он говорил с каким-то горьким смирением; губы у него дрожали, он неловко прижимал к груди
руки.
Красивые губы артистки на миг дрогнули в гримасе отвращения. Долго и холодно она смотрела на
него.
- Это вы выступаете на митингах?
- Я.
- Вас разыскивают?
- Да.
- Что вам грозит?
Лахеч пожал плечами.
- Не знаю. Думаю, заключение, возможно, пожизненное в каком-нибудь работном доме.
- Придя сюда, днем, вы рискуете, что вас арестуют...
Всего какой-то миг он был в нерешительности, не зная, что ответить.
- Да, разумеется. За мной следят.
- Зачем вы пришли ко мне?
Лахеч вскинул голову, словно этот холодный вопрос оскорбил его. На его лице уже не было и
следа былой робости, он вызывающе смотрел на Азу.
- Я мог бы ответить: потому что вы пригласили меня, - неторопливо произнес он, - но это
была бы неправда. Я пришел, потому что мне так захотелось, потому что хотел увидеть вас - любой
ценой, даже если бы за это пришлось заплатить жизнью.
Аза презрительно усмехнулась.
- Странно вы со мной разговариваете. Я могу попросить вас немедленно покинуть мой дом.
Лахеч мгновенно испугался, и на его лице вновь появилась покорность, и только глаза
исступленно сверкали.
- Я люблю вас, - сдавленным голосом прошептал он. - Люблю, толком даже не зная, ни кто вы
на самом деле, ни что вы сделаете с моей любовью, которая вам явно ни к чему. Я говорю вам это,
потому что мне нужно объясниться. Не знаю, сколько мне еще осталось жить и увижу ли я еще когданибудь
вас...
- Почему вы меня любите?
- Нелепый вопрос. Я ведь у вас ничего не прошу.
Аза жестом прервала его. В глазах у нее загорелся едва уловимый жестокий огонек. Она медленно
опустилась в кресло и из-под чуть опущенных век смотрела на него, на губах у нее блуждала улыбка.
- А если бы я была готова... отдать вам... все?
Музыкант отшатнулся. В первое мгновение в его глазах вспыхнуло величайшее изумление и
некий безумный огонек. Но он тут же опустил голову и тихо, тоном, как бы извиняющимся за смысл
своих слов, произнес:
- Я тотчас бы ушел от вас.
- Ушли бы? Презирали бы меня?
- Нет. Не презирал. Я знаю, вы задали этот вопрос шутки ради, но я отвечаю совершенно
серьезно. Вы позволите мне продолжать?
- Продолжайте, - разрешила Аза, и в голосе ее звучал то ли подлинный, то ли притворный
интерес.
Лахеч сел на низкий табурет у ее ног и говорил, не сводя с нее глаз:
- Понимаете, до сих пор моя жизнь была сплошной упорной борьбой ради возможности творить.
К чему вам рассказывать, что я вынес, какие пережил падения, поражения, сколько претерпел
унижений! Все это уже позади. А сейчас...
- А сейчас музыку вы бросили, - прервала его Аза. Он покачал головой и улыбнулся.
- Нет, музыку я не бросил. Просто мне раскрыли глаза. Хотя я толком даже не знаю, кто -
человек ли, протянувший мне руку, или случай. И я понял, что шел неверным путем. Чтобы творить,
нужно не трудиться и подыхать с голоду, а жить!
- Жить...
- Да! Лучше я вам объяснить не сумею, не могу, не способен. Знаю только, что для меня та
низменная и бесславная борьба, которую я вел, закончена. Я умираю с голоду, валюсь от усталости, я
затравлен, как дикий зверь в лесу, не знаю, что будет со мной через день, через час, и однако сердце в
груди у меня ликует! Когда-то я карабкался вверх, и меня пинали, а теперь сошел на самое дно и
поднимаюсь! Я жил среди "цивилизованных" людей, и они меня не понимали так же, как я не понимал
их, а теперь нахожусь среди "варваров" и чувствую каждое биение их сердец, стремящихся к свету,
пусть через пожары и развалины, но к свету, и я знаю: они слушают и слышат мой голос. И поверьте,
только сейчас в душе моей рождается великая, величайшая песнь! Если я уцелею в надвигающихся
событиях, она загремит, словно буря, над смертью и разрушением, загремит таким победным гимном
над завываниями людских бед, что сердца людей будут рваться от переизбытка жизни, от безумного
наслаждения!
Лахеч вскочил, глаза у него пылали.
- К черту театры! - выкрикнул он. - Долой кулисы, декорации, искусственное освещение! К
черту бездушный, выдрессированный и трусливый оркестр! Пусть мой гимн играет море, ветры в
скалах, громы на небе, сосновые леса и степи! О, как я хочу дожить до этой моей песни, как я хочу
создать ее! Я создаю уже для нее слушателей, очищаю мир, чтобы она могла, когда вырвется из моей
груди, широко разгуляться по нему!
Лахеч прижал к груди сжатые кулаки, пухлые губы его приоткрылись в улыбке, обнажив белые
зубы.
Аза спокойно смотрела на него из-под полуопущенных век.
- Сударь...
Лахеч опомнился и опустил голову.
- Простите. Я слишком громко говорил...
- Подойдите поближе. Вы странный человек, очень странный. В вас пылает дух. И все-таки
скажите же мне наконец, какое отношение это имеет ко мне? Почему вы убежали бы, если бы я...
протянула к вам руку?
Прояснившееся было лицо Лахеча вновь стало угрюмым.
- Я люблю вас.
Аза расхохоталась.
- Это я уже знаю.
- Нет, не знаете. Вам даже не представить, что это значит. Когда я думаю о вас, исчезает весь
мир. О, как это прекрасно, что у меня нет никакой надежды!
Он спрятал лицо в ладонях и молча стоял так несколько секунд.
Аза смотрела на него с нескрываемым любопытством.
- Продолжайте же Я хочу все знать.
- Хорошо. Вы все узнаете.
Лахеч снова смотрел на нее, глаза его горели самозабвенным, безумным огнем, и он торопливо,
лихорадочно говорил:
- Не знаю, так ли бывает всегда, когда любишь, но одновременно я ненавижу вас. Я боюсь -
даже не вас, самого себя боюсь! Чувствую, что если бы я хоть раз прильнул губами к вашей руке, это
был бы конец всему. Я уже не смог бы оторваться от нее.
- Можете не опасаться. Если бы было нужно, я сама вырвала бы ее у вас.
Лахеч яростно сверкнул глазами.
- Я убил бы вас.
- Это все слова.
Она начала с ним играть, как кот с мышью.
- Нет, если я говорю... Ах, если бы вы только знали, сколько раз я думал об этом, следя за вами
из укрытия, пожирая вас глазами!
- Думали убить меня?
- Да. Вас необходимо убить. Вы пришли в этот мир на горе людям!
- Но ведь я умею и давать счастье И какое счастье!
По телу Лахеча пробежала дрожь.
- Да, я знаю, догадываюсь, чувствую. И именно поэтому... Безумное счастье, которое ломает,
унижает.. Быть сильным настолько, чтобы решиться обвить пальцами вашу белую шею и сдавливать,
сдавливать, пока не отлетит последний вздох! Но перед этим даже не коснуться вас.
Дрожь непонятного болезненного наслаждения пробежала по спине у Азы.
- А почему перед этим... не прильнуть к моим устам? Неужели вы не видите, какие они алые?
Неужели не чувствуете, даже на расстоянии, какие они жаркие?
Лахеч, обессилевший от волнения, прислонился к стене и молча смотрел на Азу исступленным
взором.
- А что будет, если я вас поцелую?
- Не знаю. Не знаю. Мне надо идти.
Он направился к двери.
- Останься!
- Не хочу.
- Нет, ты останешься!
- Прошу вас... Прошу вас...
- Взгляни на мои уста. Ты говоришь, это гибель? Что ж, пусть будет так. Разве ты не чувствуешь,
что один мой поцелуй стоит большего, чем все дурацкие попытки спасения человечества, все битвы, все
высокие слова и подвиги, большего, чем искусство и жизнь? Неужели не чувствуешь?
- Чувствую. И потому... мне надо уйти...
- Никуда ты не уйдешь. Останешься, пока я не отпущу тебя.
Лахеч ощутил на себе ее пламенный взгляд, и ноги у него стали словно ватные. У него было
ощущение, будто все его мышцы расслабились, в глазах потемнело, в голове был шум и какая-то
вялость... он еще успел хрипло выдавить:
- Я пойду...
Аза громко, торжествующе рассмеялась, и прежде чем он успел осознать, что происходит, припала
хищными устами, что так умели изображать страсть, к его воспаленным губам.
V
Бледный тихий рассвет поднимался над Татрами. Нианатилока неподвижно, словно застыв, сидел,
обратясь лицом к заходящей Луне. Он прикрыл глаза, обвил руками колени. Холодная утренняя роса
покрывала его полунагое тело и каплями стекала по длинным черным волосам. Раскидистые ели тихо
покачивались над ним под ветром, что временами налетал с горных вершин, уже начавших розоветь от
первых лучей встающего за ними солнца. Тишина опустилась на мир; казалось, даже дальняя речушка
замерла, не решаясь журчанием нарушить безмолвие этого благословенного часа.
Нианатилока, не поднимая век, чуть шевелил губами, как бы молясь Сущности всетворения.
- Здравствуй, небо, - шептал он, - здравствуй, Земля и душа моя, ибо вы все едины, сотворены
помышлением и в помышлении живы...
Спасибо тебе, душа моя, что ощущаешь небо и землю, что постигла свое праначало и знаешь, что
конца тебе никогда не будет! Все возвращается в море, в полноту и силу, и ни единая капля не
утрачивается, даже если упадет на песок или скалу, но ей предназначается долгий путь и упорный труд.
Не сократится круговорот бренных земных событий, ибо время - ничто и жизнь вознесена над
ним; не уменьшится бремя трудов и мук, ибо не на них направляет взор стремящийся к своему
праначалу дух.
Будь же благословенна, душа моя, в своей предвечной, неуничтожимой и всеобъемлющей
сущности за то, что ты научилась направлять взор свой по-над временем и муками бытия к морю и
единому источнику всего!
Где-то с вершины скалы сорвался обломок и рухнул в пропасть, увлекая за собой лавину камней.
Прогремело далекое эхо и погасло в ущельях. Солнце поднималось; в его свете уже золотились
широкие осыпи над лугами и верхушками кедров, вцепившихся корнями в отвесные склоны. В синефиолетовой
глади озера отражалось посветлевшее небо и золотящиеся вершины гор.
Нианатилока открыл глаза. Около него возле погасшего костра лежал Яцек, завернувшийся от
ночной прохлады в плащ, и спал. Его волнистые волосы рассыпались по сырому мху; рукой он
прикрывал глаза, из приоткрытых, чуть побледневших от холода губ вырывалось ровное сонное
дыхание. Буддист долго смотрел на него, и его задумчивый взгляд был полон грустной ласки.
- Если бы ты смог выйти за пределы своего тела, - снова прошептал он, - если бы сумел
понять, каков твой истинный путь... Мне кажется, что душа твоя, которую я нашел, подобна
жемчужине, а я должен сделать ее каплей прозрачной воды, которая под солнцем расплывется туманом
во вселенной. И вовсе не потому, что у меня есть какой-то иной долг, кроме собственного
совершенствования: мне просто жаль затемненной красоты и погребенного великого могущества...
Высоко над ними чирикали скальные воробьи, клюющие зрелые семянки горных трав, а с
противоположного склона донесся резкий, отрывистый свист сурка, прячущегося в траве.
Познавший три мира еще некоторое время беззвучно шевелил губами, словно безмолвно вторя
мысленной молитве, потом протянул руку и коснулся плеча спящего.
Яцек мгновенно сел и потянулся. С безмерным изумлением он огляделся.
- Где мы?
- На склоне Жабего. Видишь: Мегушовецкие вершины глядятся в Морское Око.
Яцек уже был на ногах.
- Но как я сюда попал?
Словно сквозь сон забрезжило воспоминание: вчера вечером у себя дома он разговаривал с
Нианатилокой о татранских лесах... Яцек потер рукой лоб. Ну да, так все и было. У него возникло
ощущение, будто он уснул за рабочим столом, а потом ему снился костер в хвойном лесу и месяц,
плывущий над вершинами гор... Значит, это ему снилось, а сейчас...
Яцек оглядел себя. Плащ соскользнул с его плеч. Он был в обычном городском костюме, в
котором вернулся вчера вечером домой. Яцек оглянулся: нет ли рядом его самолета, в котором индус
мог привезти его, спящего, сюда. Но вокруг было пусто; осенние травы, покрытые обильной росой,
стояли непримятые; незаметно было, чтобы по ним ступали, словно они с Нианатилокой прошли сюда,
не коснувшись ногами земли.
- Как я здесь оказался? - повторил Яцек.
- Мы вчера разговаривали о Татрах, - несколько уклончиво произнес Нианатилока. - Ты
замерз. Пойдем погреемся внизу в хижине.
Яцек не стронулся с места.
- Разве разговора о чем-то достаточно?
- Нет. Нужно думать. Дух сотворяет себе окружение, какое хочет. Воображение является
единственной истиной.
- Выходит, ты своей волей перенес меня сюда?
- Не думаю, брат, чтобы это было именно так, как ты говоришь. Мне представляется, если брать
в абсолютных категориях, что. мы находимся там, где и были. Изменилась только реальность
ощущений.
Говоря это, Нианатилока шел вперед, раздвигая нагими коленями густые травы и стряхивая
головой капли росы с веток елей. Яцек в молчании следовал за ним и машинально искал хоть какую-то
лазейку для себя, чтобы разумом понять и объяснить это непостижимое перемещение с далекой
мазовецкой равнины в самое сердце татранских гор. Он несколько раз ущипнул себя, чтобы убедиться,
что не спит, пробовал выстраивать тончайшие логические умозаключения, требующие совершенной
трезвости мысли.
Раздался голос Нианатилоки:
- Тебе не хочется остаться здесь? Вчера у себя в кабинете ты говорил, что это единственное
место, где ты мог бы жить в ладу с собой и спокойно мыслить.
- Боюсь, я еще не дозрел до этого, - пробормотал Яцек. - Меня охватывает страх при одной
мысли...
Все окружающее он видел поразительно четко и ясно, и только одно удивляло его: когда он
открывал рот, его голос доносился к нему словно бы издалека. Яцек почувствовал, что Нианатилока
остановился и внимательно смотрит на него, и его охватил стыд, как бы своими колдовскими глазами
индус не прозрел его затаенную мысль. Укрывая лицо от взгляда Нианатилоки, он наклонился и сорвал
растущую у ног веточку горечавки, усыпанную темно-синими цветами.
"Аза написала в письме, что сегодня будет у меня", - думал он.
И ему стало жалко, что он находится не у себя в кабинете, хотя вчера готов был бежать, стоило
ему вспомнить про ее визит.
Он выпрямился, держа в руке сорванную веточку, и поднял глаза.
И в тот же миг от изумления, граничащего с ужасом, у него сжалось сердце.
Он был у себя в кабинете среди знакомых книг и картин и стоял около стола.
- Нианатилока!
Никто ему не ответил, он был один. Шторы на окнах были подняты; в комнату лился холодный
утренний свет, долетал шум проснувшейся улицы.
- Приснилось! - с облегчением прошептал Яцек и поднял руку ко лбу. - Видимо, вчера за
разговором я заснул, сидя в кресле...
Яцек вздрогнул. В поднятой руке он держал свежую веточку горечавки, еще покрытую каплями
росы.
От испуга и неожиданности он разжал пальцы, веточка упала на ковер у его ног. Он опустил глаза
и обнаружил, что обувь у него мокрая и испачканная. На черной коже отчетливо выделялись
прилипшие листики брусники и сухие еловые хвоинки. А от одежды исходил терпкий запах смолистого
дыма, словно он провел ночь у костра.
Яцек осторожно подошел к креслу и медленно опустился на него.
"Чем же является все то, что мы видим, - размышлял он, - чем является так называемая
реальность жизни, коль я сижу тут с горным цветком в руке и попросту не понимаю, что произошло и
как это стало возможно? Нианатилока говорил мне - выходит, это не сон?! - что в подобных случаях
не мы перемещаемся с места на место, но дух по своему желанию создает соответствующее окружение.
Но ведь несколько минут назад не дух мой был в Татрах, но тело и даже вот эта одежда, влажная от
росы, с прилипшими травинками, пахнущая смолистым дымом горевшего всю ночь костра. Существует
какая-нибудь теория, способная обосновать всю эту неразбериху, эту путаницу в событиях? Лорд
Тедуин доказал, что физический мир существует как иллюзорная видимость, однако он вовсе не
отрицает, что все происходящее подчиняется точным законам, не вырывает из глубины людских душ
убежденности в нерушимости порядка возникновения и существования... Я же ничегошеньки не
понимаю, совершенно ничего!"
Он сжал голову руками и молча сидел, стараясь ни о чем не думать.
У него за спиной в стене звякнуло в металлическом ящике, куда ему направляли из центрального
управления утреннюю почту. Яцек встал и, чтобы хоть немного отвлечься от мучительных мыслей,
нажал на кнопку, открывающую этот почтовый ящик. На столик выпала пачка бумаг; в основном тут
были небольшие карточки, на которых были написаны фамилия, номер и час, когда отправитель желал
бы поговорить по телефону с его превосходительством. Яцек быстро перебирал карточки, совершенно
не думая о том, что делает. Вопреки его желанию мысли упрямо возвращались к событиям минувшей
ночи и никак не могли сосредоточиться на важных и не слишком важных сообщениях, доставленных по
почте.
И все-таки одно письмо привлекло его внимание. Это был ежедневный отчет руководителя
заводов, которым он поручил построить по собственным чертежам новый "лунный корабль". Директор
доносил, что работа идет медленно, но уверенно и что месяца через два-три он надеется передать Яцеку
корабль, полностью готовый для путешествия.
Через два-три месяца! Яцек недовольно потряс головой.
Нет, так долго ждать он не может. Если Марк на Луне нуждается в его помощи, задерживаться
просто нельзя, и к тому же кто знает, что может произойти здесь за эти два-три месяца. Неужели нет
иного средства отправиться на Луну, кроме корабля, выбрасываемого в пространство сжатым газом?
Он оглянулся. В кресле сидел Нианатилока, как всегда молчаливый и невозмутимый. Яцек уже
привык к тому, что индус неожиданно появляется непонятным образом в разных местах и чаще всего
тогда, когда он о нем думает, и подошел к нему, не выказав ни малейшего удивления.
- Ты как-то говорил, - начал он без всякого вступления, - что для воли нет ни малых, ни
больших преград и что если она преодолела хотя бы миллиметр пространства, то преодолеет и тысячи
миль.
- Да, я так считаю.
- Сегодня ночью мы были в Татрах, не покидая якобы дома...
- Да, я так полагаю.
- Но мы действительно были там! На столе у меня лежит свежая цветущая веточка горечавки. Я
уверен, что сорвал ее сегодня утром на склоне Жабего... Нианатилока!
- Слушаю тебя, брат.
- Я хочу оказаться на Луне - сегодня, через час, немедленно! Хочу оказаться не во сне, но в
действительности, как этой ночью в Татрах, и хочу иметь возможность там действовать.
- Не уверен, что тебе удастся это сделать.
- Тогда сделай ты! Помоги мне!
Нианатилока решительно покачал головой.
- Нет.
- Почему? Ну, пожалуйста! Прошу тебя!
- Не сейчас.
- Значит, ты просто не можешь этого сделать! Значит, вся твоя мудрость, все твое могущество
ограничивается умением делать фокусы, наводить галлюцинации.
Яцек осекся. Ему стало стыдно за свои слова, и он с опаской взглянул на Нианатилоку.
Буддийский мудрец, чуть улыбаясь, снисходительно смотрел на него.
- Прости! - шепнул Яцек.
- Мне не за что тебя прощать.
- Я поддался гневу... - виновато произнес Яцек, опустился в кресло и сказал: - А вообще-то
забавно: я так разговариваю с тобой, словно ставлю в вину тебе, что ты не способен творить чудеса.
И он снова осекся, вспомнив, что все, что неоднократно уже проделывал на его глазах Познавший
три мира, было чудом и никак не меньше.
- Ничего не понимаю, - вполголоса пробормотал он, хотя говорил сам с собой.
Лицо у Нианатилоки посерьезнело.
- И все-таки, брат, ты легко и просто понял бы это, если бы захотел.
- Ты творишь чудеса!
- Нет, чудес я не творю. И никто не творит чудес по той простой причине, что господство духа
над видимостью не является чудом и не выходит за пределы законов предвечного Бытия. И если я
отказываю тебе...
- То почему? - прервал его Яцек.
- Выслушай меня.
Нианатилока пересел ближе к Яцеку, положил обе руки на подлокотники кресла и начал говорить,
не сводя глаз с молодого ученого.
- Ты хочешь немедленно попасть на Луну, потому что ты получил известия о своем друге. Я
однажды уже помог тебе мыслью побывать там и увидеть очами души, чем он занят, но тебе этого
недостаточно. Ты хочешь быть там в бренной оболочке, которую называешь своим телом, чтобы иметь
возможность производить определенные движения, одним словом, совершать действия в том смысле, в
каком ты в настоящий момент понимаешь действие. Не думаю, что все это тебе необходимо и поможет
твоей душе, а ни о чем другом речи и не должно идти.
- Напротив, речь должна идти о моем друге, который, возможно, нуждается в помощи.
- Чем же ты ему поможешь? Может, возьмешь с собой свою смертоубийственную машину и
уничтожишь Луну, чтобы спасти его, если ему и вправду что-то угрожает? Да и знаешь ли ты, что там в
действительности происходит? Ты вчера при мне разговаривал с карликами, и из беседы с ними я
заключил, что твой друг Марк то ли намеренно, то ли вопреки своим желаниям вмешался в судьбу
лунного народа и своим участием воздействует на историю. Так что же ты собираешься сделать?
Прилететь и помочь ему, чтобы на Луне как можно скорей все стало таким же, как на Земле? Неужели
ты считаешь, что ваши здешние порядки настолько уж хороши?
- А вдруг Марка нужно спасти от опасности? - уклончиво заметил Яцек.
- Зачем? А если такова его судьба, бремя которой он возложил на себя? Не препятствуй ему
погибнуть, потому что, возможно, это и нужно ему. Ты уверен, что твой друг, живой, собственными
руками сможет совершить больше, нежели блистательная легенда о нем, которая будет передаваться из
поколения в поколение? Или ты хочешь в самом зачатке уничтожить ее? Разрушить? Не дать ей
возникнуть? Нианатилока подошел к Яцеку, который сидел, опустив голову, и положил ему сзади обе
ладони на плечи.
- Послушай меня. Не думай о Луне, выбрось из головы все эти далекие планеты - ты очень
скоро познаешь их все. Не препятствуй тому, что совершается, даже если у тебя есть сила сделать это.
Да, даже если у тебя есть сила! Нельзя ничему препятствовать, ибо главное не в том, что творится
вокруг, но в том, к чему мы стремимся внутри себя.
Яцек поднял голову. Нианатилока стоял у него за спиной, но он не повернулся к мудрецу, он
напряженно смотрел на стену, где висели несколько портретов.
- Откуда ты знаешь, а вдруг дело во мне? - бросил он. - Может, я попросту хочу убежать?
- Ты никуда не убежишь. Всему нужно научиться смотреть в лицо и все пройти, не
отворачиваясь. Без принуждения и даже без радости. Нужно быть собой.
Нианатилока еще ниже склонился к Яцеку. И Яцек уже не мог понять, то ли он слышит его голос,
то ли шелест собственных мыслей, которым дал толчок этот непостижимый человек.
- Все достигается только тогда, когда ничего не жаждешь, ничего не желаешь. Надо стать
бесстрастным, как вселенная, беспечальным, как свет, не исследовать, но знать - как Божество!
Мысли Яцека устремились куда-то в неопределенную, смутную даль.
Знать, а не исследовать!
Стать творцом собственной истины, которая будет одновременно и истиной всей вселенной, что
сосредоточилась в человеке.
Творцом, а не искателем чужих истин, которые оказываются ничем, пустотой, видимостью!
А собственная истина - это вера!
Любая вера, лишь бы творческая, прочная, сотворенная в душе и бесспорная - становящаяся тем
самым неколебимой истиной!
Это означает: знать, а не исследовать!
Мыслить, а не сомневаться.
Творить, а не искать.
Не покоряться, а чувствовать, не вожделеть, а желать!
Но где путь к подобному чуду?
Нианатилока однажды сказал:
"Нужно научиться быть одиноким среди толпы и суеты, ибо вы еще не умеете быть одинокими в
глухих лесах".
Сказал он это над Нилом, когда Аза возвращалась из развалин храма Исиды.
- Ваше превосходительство...
Яцек вскочил с кресла и обернулся. В дверях неподвижно застыл лакей.
- В чем дело?
- Мы беспокоились, потому что ваше превосходительство ночью не спустились в спальню...
Яцек нетерпеливо махнул рукой.
- Какие-нибудь известия?
- Госпожа Аза...
- Приехала?
- Так точно. Сегодня утром экспрессом. Мы хотели разбудить ваше превосходительство, как вы
распорядились, но в спальне вас не было, а сюда мы не осмелились войти.
- Где госпожа Аза?
- Ее проводили в приготовленные для нее комнаты. Она велела передать, что через час будет
завтракать и надеется увидеть ваше превосходительство.
Лакей вышел, и Яцек взглянул на Нианатилоку. Он пристально всматривался в индийского
мудреца, пытаясь понять, какое впечатление произвело на того сообщение о приезде знаменитой
певицы, однако лицо Познавшего три мира, как всегда, было спокойно, безмятежно, невозмутимо. Даже
обычная улыбка не исчезла с его губ, в глазах не было ни гнева, ни печали, ни даже снисходительности.
- Брат, ты, наверно, спустишься вниз? - осведомился он безразличным тоном.
Аза уже ждала в столовой и чувствовала себя свободно, как в собственном доме. Она сменила
дорожный костюм, надела легкое утреннее платье и сидела с ароматной египетской сигареткой в
глубоком кожаном кресле с подлокотниками. Перед нею на столе, накрытом старинной цветастой
льняной скатертью, сверкала серебряная чайная посуда, стояли тяжелые резные хрустальные вазы с
фруктами и сладостями. Отодвинув недопитую чашку китайского чая и откинув голову на спинку
кресла, она следила, сощурив глаза, за голубой струйкой табачного дыма, поднимающегося к резному
потолку. Она положила ногу на ногу
...Поділитися у соцмережах
