Жанр: Научная фантастика
Антарктида
...сии и всем мире,
как Тибет в Азии. Живой и процветающий Шимашевич был для всех неизмеримо более
выгоден, нежели Шимашевич, у которого дела пошли под откос. А поскольку он
никогда не вставал ни у кого на дороге и никогда никого не обманывал...
Короче, его не трогали даже самые одиозные из политиков и прочих хозяев
жизни.
Идея
Гонки самоубийц
пришла к Денису после просмотра одного
малоизвестного фильма под названием
Полным бакштагом к смерти
. И еще после
того, как он побывал в нескольких южных яхт-клубах. Ну и не в последнюю очередь
в результате одного из свежезаконченных исследований в области климатологии и
метеорологии.
Почему, — подумал Денис, — в Вольво оушен рейсез
больше не
участвует ни одна российская, или украинская, или хотя бы прибалтийская яхта?
Почему буржуи могут себе позволить такую роскошь, а наши ребята-яхтсмены из
провинциальных клубов вынуждены брать в гонку водку подешевле, чтоб больше
получалось? Да и на чем они ходят? Нет, лодки в большинстве своем ухоженные и
окруженные посильной заботой. Но они ж даже не вчерашний — позавчерашний день!!
Некоторым по пятьдесят лет!
И Денис, как обычно, справедливо рассудил: одна подаренная продвинутым
людям яхта ничего не решит. Нужно по обыкновению начинать с низов. Нужно, чтобы
у самых преданных рыцарей ветра и парусов, у истинных маньяков и фанатов,
появились лодки посовременнее.
Так родились одновременно два мероприятия: кругосветная гонка
малотоннажных яхт и дополнительный цех на одном из южноукраинских
судостроительных заводов. Каждый, кто дойдет до финиша
Гонки самоубийц
,
получит кругленькую сумму... и возможность купить новую, свежепостроенную в
новом цеху яхту. Разумеется, по льготной цене.
В плане коммерческой выгоды дело выглядело на первых порах однозначно
убыточным, хотя это Шимашевича совершенно не смущало. Он умел смотреть в
будущее дальше, чем многие. И кроме того, ему страшно хотелось собственными
глазами увидеть придуманную им экстремальную кругосветку, а охота зачастую
бывает пуще неволи и вдобавок заставляет закрывать глаза на расходы.
Без хобби жить нельзя на свете, нет. В былые годы Денис перепробовал почти
все классические увлечения нуворишей и остался ими недоволен. Он пробовал и
пляжи Мальорки, но только покрылся волдырями солнечных ожогов, и африканские
сафари с бельгийкой-слонобоем шестисотого калибра, выплевывающей пулю весом в
девяносто граммов с силой в четыре тонны, но повредил отдачей ключицу и на
неделю оглох на оба уха, и дайвинг у Большого Барьерного рифа, где едва не был
обкусан со всех сторон стаей мелких, но очень настырных акул, и цолет через
Шпицберген на Северный полюс, где отморозил ухо, и многое другое в том же роде.
В конце концов все эти дежурные мелочи вытеснила одна, но пламенная страсть:
яхты!
В первой гонке Денис Шимашевич решил лично не участвовать, предпочел
тщательнее позаботиться о безопасности и обеспечении. А когда
Гонки самоубийц
перестанут быть новинкой, делом неизведанным и темным... тогда можно будет и
оттянуться. По полной программе.
О безопасности и обеспечении Денис позаботился с присущим ему размахом и
предусмотрительностью. Задействованы были сотни структур по всему миру.
Расходов оказалось куда больше, чем представлялось с самого начала. Но, в конце
концов, так случается во всяком неосвоенном пока деле. Поэтому Шимашевич не
огорчался и не отступал.
Гонка стала реальностью спустя три года.
Все остальное было чистой случайностью. Случайностей Шимашевич не любил,
но считался с ними и всегда был готов использовать их раньше конкурентов. Как
ни жаль, не все на этом свете можно просчитать заранее.
Зато все можно использовать.
Небольшой холл в доме начальника станции издавна служил местом плановых и
экстренных совещаний с руководителями отрядов и иным мелким начальством
Новорусской. Сам дом, возведенный несколько раньше радиостанции, успевшей
утонуть в снегу только наполовину, и вдобавок построенный в редкостно неудачном
месте, давно был погребен вместе с крышей, выставив из гигантского плоского
сугроба лишь вентиляционную трубу да тамбур, как ту соломинку, за которую без
толку хватается утопающий. Тамбур тоже постепенно заносило; по мере его
погружения приходилось углублять ведущую к входному люку траншею со ступенями,
пока, наконец, не стало ясно, что проще уж нарастить лестницу и воздвигнуть на
поверхности новый тамбур. Воздвигли, и все началось сначала. Теперь, чтобы
спуститься вниз, приходилось преодолевать траншею плюс лестничный пролет.
Антарктическим летом лестница почти всегда была мокрая, сверху то капало,
то подтекало, то капало и подтекало одновременно. Случалось, что воду из-под
домика приходилось откачивать электрической помпой.
Причина, по которой на экстренном совещании отсутствовал начальник
станции, была донельзя уважительной: Аркадий Степанович Типунов лежал на
операционном столе в медпункте с открытым переломом руки и сотрясением мозга и
дышал хлороформом, чего, впрочем, не замечал, так как с момента падения на лед
не приходил в сознание. По той же причине на совещании отсутствовал начальник
медпункта Валентин Валентинович Бакланов-Больших, в данную минуту вспоминающий
навыки хирурга. Остальные были на месте.
Совещание открыл Ефим Евграфович Ерепеев, он же
Е в кубе
, он же
начальник транспортного отряда и заместитель начальника станции, волей-неволей
исполняющий теперь его обязанности. Вообще-то на антарктических станциях
должность замначальника занимает обычно кто-либо из научников, но на
Новорусской сложилось иначе. Во-первых, не предвиделось больших
санно-гусеничных походов. Во-вторых, четыре успешные зимовки говорили за
Ерепеева лучше любых рекомендаций. В-третьих, Аркадий Степанович Типунов вообще
слабо представлял себе ситуацию, в которой всю силу власти ему пришлось бы
передать другому.
И, как оказалось, напрасно.
Ерепееву молчаливо сочувствовали, и он старался не показывать виду,
насколько ему отвратительно неожиданное повышение в должности в самый
неподходящий для карьеры момент. Всерьез разозлиться на Типунова он не мог —
Типунову приходилось явно хуже, чем ему, — и он злился на себя за то, что
согласился пойти в заместители. На себя он злился даже сильнее, чем на двух
виновников паскуднейшей ситуации — Ломаева и Непрухина.
И без этих двух друзей-оболтусов у и.о. начальника станции хлопот был
полон рот. А поразмыслить было некогда, давно наступило время принятия решений.
Какие первоочередные работы проделать на станции — вопрос не праздный, но и не
главный. Как убедить высокое руководство не карать направо и налево — вот
вопрос из вопросов!
Основной передатчик Новорусской вышел из строя; в данный момент Непрухин
занимался его ремонтом. Узнав, что единственная запасная лампа выходного
каскада до сих пор венчает, аки шпиль, верхушку новогодней елки в
кают-компании, Ерепеев вышел из себя и наговорил разных слов, хотя два месяца
назад сам выклянчил лампу на украшение нейлонового древа — эстетичная, мол,
штучка. К счастью, лампа благополучно пережила новогоднее веселье.
Протрезвевший Непрухин божился, что максимум через час передатчик будет
как
новенький
. Через полчаса даже!
Поскольку Непрухин чинил связь, в качестве жертвы присутствовал один
угрюмый Ломаев, готовый принять на свою бычью шею все кары. С австралийцами
решили не связываться — ну их, иностранцев, да и ясно как день, что на
безобразную выходку их спровоцировали российские коллеги. За границей вообще
есть многое, включая упомянутых в паскудной радиограмме утконосов, и своих
обормотов там навалом, но таких, как наши российские, сыскать трудно. Они
эндемики.
Надо же такое выдумать — объявить суверенитет!
— Ну, — хмуро сказал Ерепеев, — что делать будем?
Никто не знал, что вопрос был риторическим. И.о. начальника станции уже
знал, что он будет делать. Обоих виновников, Ломаева и Непрухина, изолировать
на камбузе. Пускай картошечку почистят и поразмышляют о жизни и о себе, им
полезно. Далее: как только восстановится связь, объяснить начальству
недоразумение, списав его, понятное дело, не на пьянку, а на психическое
расстройство двух полярников, приключившееся вследствие необъясненных пока
наукой физических эффектов, связанных с перескоком материка. Не худо бы
затребовать с Большой земли медицинскую бригаду. С больных взятки гладки, и с
их начальства тоже.
Единственный способ спустить все на тормозах. Правда, скандал велик,
тормоза получатся жесткие, но иных все равно нет. Вообще-то двух придурков даже
жаль — не видать им больше Антарктиды, — однако никто, кроме них самих, в этом
не виноват. Никто. На этом пункте надо стоять твердо.
Ерепеев с сожалением подавил соблазн состроить на весь свет рожу кирпичом,
изобразив, будто ему вообще ничего не известно, и объявить случившееся
безобразие выходкой неведомых радиохулиганов. Жаль, но ничего не выйдет. Учинят
следствие и очень быстро докопаются. Всем коллегам рты не заткнешь. А кроме
того, передатчик, скотина, сгорел далеко не сразу, успев прежде проработать
несколько часов, и его точное местоположение наверняка было определено — хотя
бы из космоса. Сволочи американцы набросали на орбиты уйму всякого железа...
- А может, и ничего, а? — робко промямлил начальник аэрометеоотряда Пятко
и, между прочим, непосредственный шеф Ломаева. — Может, и обойдется? Связи-то
пока нет. Может, они там уже все поняли...
В холле разом закряхтели и задвигались. Видно бы-ло, что эта мысль
пришлась многим по душе.
— Что поняли? — прищурившись, спросил Ерепеев.
— Ну... что все это дурацкий розыгрыш. По-моему, должны они понять, не
глупые...
— А кто это
они
? Уточни, будь добр.
— Ну... в ААНИИ. И выше...
— Насколько выше?
- Ну...
— Баранки гну! — рявкнул Ерепеев. — Ты бы понял? Нет, не здесь, а находясь
черт знает где отсюда? Что да? Понял бы? Ты-то, может, и да, потому что кто ты
есть? Никто. Какой с тебя спрос? Ты только за свой отряд отвечаешь, а если на
тебе лежит ответственность куда как повыше, а? Ты не слышал, что в эфире
делается? Послушай вон приемник. Нас уже узурпаторами называют. Чилийцы с
аргентинцами заявили протест...
— А при чем тут Чили и Аргентина? — спросил кто-то.
— Ты что, неграмотный? — напустился на него Ерепеев. — Здрасте-приехали!
Они договор о статусе Антарктиды не подписывали и не собираются. И именно
потому, что считают Антарктиду своей исконной территорией, понятно? Они, между
прочим, давно поделили ее — половина вам, половина нам... Тут каша мирового
значения! Из-за двух идиотов! Мало того, что эти два голубчика ославились на
весь мир, так еще и передатчик сожгли!..
Пятко с гадливой гримасой вбил в пепельницу окурок. Будто клопа казнил.
Ломаев молчал, уронив подбородок на могучий кулак, глядя исподлобья, и был
похож на помесь роденов-ского мыслителя с насупленным неандертальцем.
— А рации на вездеходах и самолетах? — подал голос кто-то.
— Слабые! С ближайшими станциями на континенте мы еще кое-как можем
связаться, а с Большой землей — вот! — Ерепеев откровенно отбил на локте это
вот
. — Через спутник — тоже пока никак. Уже пробовали. Так что же, просить
соседей, чтобы передали наше опровержение? Не знаю кому как, а мне
испорченный
телефон
не нужен. Да и стыдно. Лучше уж подождать полчаса — и самим...
— А с Новолазаревской? — настаивал тот же голос.
— С Новолазаревской связи нет, а с Беллинсгаузеном и подавно, — отрезал
Ерепеев. — Есть связь с Мирным, но неустойчивая. Магнитная буря, наверное.
Сейчас он нагло врал в глаза своим товарищам — со станцией
Новолазаревская, резиденцией начальника всей российской антарктической
экспедиции Михаила Михайловича Троеглазова, связь была, хотя и верно —
неустойчивая. Немногие знающие об этом помалкивали, понимая, что и.о.
начальника Новорусской просто-напросто оттягивает момент неизбежного тягостного
объяснения. Ну что же, ждать починки единственного мощного передатчика — тоже
занятие...
Минут через десять вялой дискуссии с Ерепеевым согласились все. Затем
кто-то предложил дать слово Ломаеву.
— Это еще для чего? — долетел из угла чей-то дискант.
— А пусть скажет нам, что он сам думает обо всем этом...
Ломаев оторвал подбородок от кулака. Роденовский мыслитель сгинул —
остался страдающий мигренью неандерталец.
— Здесь что, товарищеский суд? — сипло осведомился троглодит, встопорщив
бороду, и нехорошо осклабился.
На него заорали — вразнобой, зато от души:
— А хоть бы и товарищеский... Мы тебе что, уже не товарищи? Брезгуешь,
гад?
— Из-за тебя, урода, все, из-за тебя!
— Шутки ему!.. Кому шуточки, а всем без премии оставаться ?
— Да если бы только без премии! Мелко берешь. Теперь у всех нас, считай,
волчий паспорт...
— Тихо! Пусть скажет...
— Всех подставил, гнида!...
— У меня четвертая зимовка, а теперь что — весь послужной список псу под
хвост? Искать работу на Большой земле? Кем? Сторожем? Кому я нужен?
— У меня, между прочим, зимовка тоже не первая...
— Да тише вы!
— Что тут
тише
?! Морду ему набить, а уж потом...
— Нет, пусть он сначала скажет...
Ломаев воздвигнулся, едва не коснувшись головой потолка, большой,
набрякший, как грозовая туча, и стало ясно, что шансы набить ему морду, мягко
говоря, проблематичны. Разве что он сам позволит.
— Ну и скажу! — рявкнул он так, что все разом притихли. — Скажу! Да!
Спьяну! Один я виноват — моя была идея! Сам и отвечу, никого за собой не
потяну! Сам! Поняли? Кто не понял, кому повторить персонально? Теперь все, я
могу идти?
Одну секунду висела тишина. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы
вот так просто отпустить виновника под домашний арест, не пропесочив его как
следует, — но много ли в том толку?
— А вот и второй именинник, — сказали у двери. — Починил уже, что ли? Э,
ты чего? Ты не толкайся!
Но Игорь Непрухин не мог не толкаться — едва успев ссыпаться с лестницы,
он влетал в холл пулей и был не в состоянии погасить инерцию. Да и не желал.
Глаза — сумасшедшие, рот — вкривь.
— От австралийцев с Дейвиса! — выпалил он, напролом прорвавшись к
Ерепееву, и перед изумленными глазами и.о. начальника птицей порхнул торопливо
исписанный бумажный листок. — И еще от американцев с Амундсен-Скотта. Передают
непрерывно, просят отозваться...
Зашуршала бумага. Начальственный взгляд, суровый и деловой, забегал по
корявым строчкам, и на чело Ерепеева пала тень. Многие видели, как и.о.
начальника Новорусской сбился, заморгал и начал читать снова. Затем бумажный
лист в его руках мелко задрожал.
— Это что-то... — начал Ерепеев.
Не сыскав в русском языке подходящего эпитета к неведомому
что-то
, он
осекся и вхолостую задвигал губами. Глаза его расширились и округлились, как у
лемура, а лицо начало багроветь.
— Разыгрываешь, паскуда? Нашел, блин, время...
— Ни боже мой! — Непрухин отшатнулся и, как мельница, замахал руками. —
Все правда! Наладил связь, первым делом — вот...
Ему не хватило дыхания, что иногда бывало, и не хватило слов, что
случилось с ним впервые. Он шумно втянул воздух и сглотнул слюну, зверски
дернув кадыком. Руки остались в движении, и Непрухин выделывал ими жесты,
по-видимому, означающие:
Да что вы, мужики, стал бы я так шутить, я тут вообще
ни при чем, я не я и кепка не моя...
У Ерепеева, застывшего столбом с листком в руках, окончательно
перекосилось лицо.
— Вслух! — потребовал из угла настырный дискант.
Строго говоря, и.о. начальника станции имел полное право не знакомить
никого из подчиненных с содержанием любых радиограмм. Вспомнил ли
Е в кубе
об
этом в данную минуту или нет, осталось неизвестным. Впоследствии он объяснял
свое несолидное поведение крайним изумлением. Во-первых, он с хлопком закрыл
рот, во-вторых, громко икнул, а в-третьих, приблизил листок к глазам, словно
страдал близорукостью, и покорно и медленно начал читать вслух, выделяя каждое
слово:
—
Амундсен-Скотт. Подавляющим большинством поддерживаем российских и
австралийских коллег и просим сообщить условия присоединения к Свободной
Антарктической республике. Желателен скорейший обмен представителями для
координации совместных действий. Можете ли принять самолет? Дайте метеосводку,
сообщите состояние ВПП. Готовы вылететь немедленно. Мак-Мёрдо поддерживает.
Уоррен, Тейлор
.
Дальше Ерепеев читать не смог. Скомкав бумагу в кулаке, он ринулся вон из
холла, и всем слышен был его дробный галоп вверх по лестнице. Хлопнула дверь
тамбура. Вне всякого сомнения, и.о. начальника станции помчался в епархию
Непрухина лично проверить поступающие от иностранных коллег сообщения.
В наступившей тишине кто-то вдруг оглушительно расхохотался, и хохот этот
был дик и жуток, как крик филина в кромешной ночи.
Ошалевшие люди вскакивали с мест. Загремели по дощатому полу отодвигаемые
стулья. Вмиг стало шумно и тесно, словно холл съежился, испугавшись криков:
— А Дейвис? Дейвис что?
.— Да почти что то же самое! — завопил Непрухин, перекрывая общий гвалт. —
А кроме того, они восхищаются нами, а также двумя своими соотечественниками —
Шеклтоном и Макинтошем, значит. И тоже спрашивают насчет ВПП...
От общего вопля с потолка что-то посыпалось.
— Ну надо же! — хохотал, подвывая и колыхаясь, завхоз Недобитько. — У-у...
у всех одни и те же мысли! У американцев, у австралийцев, у наших... У-у-у... у
меня, признаться, тоже были, но не решился... Теперь... у-у... не попаду в
отцы-основатели нации антарктов...
— Попадешь! — орали ему в ухо. — Памятника тебе, правда, не поставят — вот
этим двум идиотам поставят, а тебе нет, — зато твое пузо, может, на барельефе
изобразят, знаешь, бывают такие многофигурные штуковины вокруг цоколя...
И еще многое кричали ошалевшие люди с вытаращенными глазами и хлопали друг
друга по спинам, возбужденные и несолидные, как дети или болельщики. С шаткого
столика спрыгнул узорчатый графин цветного стекла и распался на осколки с
мерзким бутылочным звоном. Как видно, на счастье.
— Не может быть, — потерянно бормотал забытый всеми Ломаев, обращаясь
преимущественно к своей бороде, поскольку никто из присутствующих его не слышал
и уже давно не слушал. — Бред какой-то. Нет, так не может быть, так попросту не
бывает...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Ответ Керзону
ИЗ ЗАПИСОК ЛОМАЕВА
Не знаю, у кого как, а у меня не было и нет сомнений: не сломай Типунов
руку — сидеть бы мне и Игорьку под арестом до первого рейса на Большую землю.
Тем бы дело и кончилось, это я вам говорю. Пошумели бы и успокоились. И
коллеги-иностранцы успокоились бы, пойди мы на попятный. И вообще все понемногу
успокоилось бы. В общем, Троеглазов получил из родного института Арктики и
Антарктики втык и внушение: разобраться, принять меры и доложить. Раздраженная
телеграмма была подписана всего-навсего директором ААНИИ, а послал ли он ее по
своей собственной инициативе или дождался пинка сверху — то темный лес. Лично
мне это не очень интересно. Важен факт: сразу после радиограмм от американцев и
австралийцев было принято сообщение из Новолазаревской: Троеглазов, настроенный
свирепо, требовал, разносил и грозился карами. Правда, обращался он при этом к
Типунову, все еще пребывавшему под наркозом в медпункте.
Субординация! Ясное дело: будь Типунов здоров и вменяем, он щелкнул бы
каблуками и мигом навел порядок. Всем известно, что такое начальник среднего
звена — трансмиссия с гидроусилителем, дабы стучать кулаком, если сверху
погрозили пальцем. И Троеглазов такой же. Так что еще оставалась возможность
объявить все глупой шуткой, наказать виновных и о шутке забыть. Но... не
сложилось.
Разумеется, наказаны были бы все, а не только мы с Непрухиным. Типунов как
начальник станции — в первую голову. Тем охотнее он стал бы чинить расправу...
не окажись лед таким скользким. Что до Ерепеева, то он какое-то время пребывал
просто-напросто в прострации, не зная, что делать, — ну и дождался следующей
радиограммы. Уже с Большой земли.
Она была страшна, эта радиограмма. Меня и Непрухина в ней объявляли
изменниками Родины, сепаратистами и отщепенцами. Говорилось о попустительстве и
пособничестве. Большая земля клятвенно уверяла, что все сестры получат сполна
свои серьги и виновные обязательно понесут суровое наказание. Более того,
наме-калось, что в скандальной хулиганской выходке (если это только
хулиганство, а не нечто большее!) виновны, хотя и в разной степени, все, без
исключения, зимовщики, коим и предлагалось смягчить свою вину такими-то и
сякими-то мерами. Прошу заметить: всего лишь смягчить вину, а не оправдаться
полностью! Вот так.
А в чем, спрашивается, должны были оправдываться Ерепеев, Жбаночкин,
Нематодо и все остальные? В том, что мирно спали, вместо того чтобы денно и
нощно держать нас с Игорьком и австралийцами на мушке?
Даже я, один из прямых виновников, озверел с этой радиограммы. Карать-то
карай, но не всех чохом! Что еще за коллективная ответственность, ровно в
чингизовой Орде?
А главное, эта радиограмма помимо обычной связной частоты пошла в
вещательном диапазоне KB на весь мир. Открытым текстом. Хуже того: она была
подхвачена повсеместно и не раз звучала в эфире как на родном русском, так и в
переводах на английский, немецкий, французский и, кажется, даже китайский.
Кто-то из наших перенастроил спутниковую тарелку, и теперь в кают-компании
постоянно толпился праздный народ, обсуждающий свежие новости Си-эн-эн. Наша
слава оказалась столь же сомнительна, сколь и ослепительна. Наверное, за все
время с того дня, когда Беллинсгаузен наткнулся на
матерой лед
, об Антарктиде
не было сказано столько слов, сколько за один только день. Были забыты похороны
всемирно знаменитой поп-звезды, подавившейся на концерте микрофоном. В
кают-компании яблоку негде было упасть. А затем...
А затем на экране возник наш президент и в краткой энергичной речи дал
суровую оценку
антарктическому инциденту
, как это теперь называлось.
Решительно отмежевываясь от
полярно-экваториальной нелепицы
, Россия осуждала
тех, кому она на руку, призывала не ловить рыбку в мутной водице и очень, очень
настойчиво обещала наказать виновных, попадающих под ее юрисдикцию. С более
пространным, однако выдержанным в тех же непримиримых тонах заявлением вскоре
выступил министр иностранных дел.
Как всегда, мировая общественность в лице Си-эн-эн не очень-то верила в
искренность российских заявлений. О комментариях упомянутой мировой
общественности и говорить не хочется.
Кают-компания тряслась от взрывов негодования. Взрывы были сдвоенные:
сперва взрывались те, кто хорошо понимал по-английски, потом все остальные,
чуть только им переводили смысл сказанного. Пес Тохтамыш, не упускавший ни
одного случая нырнуть из сырой туманной промозглости в тепло помещения, — и тот
гневно облаивал чужеземных дикторов, по-моему, жалея, что не может покусать
поганцев. Одним словом, информационная шумиха развивалась по стандартному
сценарию.
Удивляться — не удивлялись. Привыкли. Задолго до антарктического
прыг-скока привыкли. Информационная обработка есть информационная обработка.
Дело обычное, технология знакомая. И набить морды хотелось именно дикторам, а
не их хозяевам.
Да, да, я знаю, мне объяснили: телеведущие информационных программ
подбираются не только из людей приятной внешности с уверенными повадками и
безупречной дикцией — этого мало! Они подбираются из людей внушаемых. Ведущий
должен быть непоколебимо уверен в том, что изрекает правду, только правду и
ничего, кроме правды. Но тогда, извините, он дурак с фаршированными мозгами, а
дураков и в алтаре бьют. Жаль, что мы были никак не в состоянии дотянуться до
их открытых и честных физиономий.
Нашелся, правда, один журналюга, объявивший земную литосферу разумной и
дееспособной, но успеха не имел. Как будто все, что способно прыгать, —
разумно! Лягушки, например. Однако вломить этому юродивому так, как он того
заслуживал, никто не удосужился. Неинтересно, видите ли. Публике скучно.
Обыватель, по большому счету, не хочет знать, ПОЧЕМУ произошло то-то и то-то;
он хочет знать, ЧТО ИМЕННО произошло, да и то лишь для того, чтобы держать нос
по ветру, пытаясь догадаться, что произойдет в дальнейшем. Людям вообще
свойственно пе
...Закладка в соц.сетях
