Жанр: Научная фантастика
Антарктида
...ренировочных брюках и бейсболках.
Катер тем временем подошел вплотную; Женька привычно одержал за релинг. Из
кубрика двое матросов в ядовито-желтых куртках вытаскивали на носовую палубу
продолговатые тюки, похожие на боксерские груши.
— Принимайте! — скомандовал Палыч. На
Анубисе
дисциплинированно стали
принимать.
— А что за ледниковый период-то, Палыч? — с неподдельным интересом спросил
Крамаренко. — Откуда пингвины?
— А чтоб я знал, хлопцы! — честно развел руками судья. — Мы еще утром во
льды влезли. Капитана
Кассандры
чуть кондратий не хватил прямо на мостике.
Шимашевич с утра от мобильника не отлипает да от рации. Сначала обойти
пытались, миль тридцать к северу дали, а там вообще сплошняком стена ледяная. В
общем, катера сейчас ловят регату и буксируют к месту стоянки. Так что это...
Давайте конец.
Тюки и два больших походных термоса уже спустили в кубрик
Анубиса
;
Нафаня с Баландиным окончательно смайнали и увязали грот, Женька подал на катер
буксировочный трос.
— За вами недалеко
Балтика
и
Царица
идут, — сообщил Палыч. — Миль
двадцати, не больше. Их тоже подберем. А вы там пока грейтесь. Только на водяру
не налегайте, хрен знает что в ближайшее время грянет - может, жара, может,
шторм, может, град, может, цунами.
- Не боись, Палыч, мы свою плепорцию знаем! — воодушевленно заверил
капитан
Анубиса
. — А что со временем, кстати? Что засчитывать будут?
— Средний пеленг на девять утра и на полдень, когда
Кассандра
первые
льды встретила. Слава богу, все зафиксировано, спутник бдит,
Цикада
который,
навигационный. Следующий этап будете стартовать по интервалам, как шли вчера.
Пока этап прекращен, до выяснения. Кстати, вы спали?
— Нет, Палыч, какой уж тут сон? — сокрушенно всплеснул руками Крамаренко.
— Тогда бейтесь на вахты и спите, пока
Царицу
с
Балтикой
подбирать
будем.
— Добро! Палыч, а как мы идем, а? Лидеры далеко?
— Хорошо идете, — буркнул Палыч. — Аж жалко. Шестыми, отставание от
лидеров — тринадцать часов.
— Йес! — в один голос рявкнула команда.
— Так что, мы за неделю четыре яхты наехали? — не веря, спросил Женька,
замерев у носовой утки.
— Наехали, будь здоров!
Пассат
,
Айна
и
Альтаир
во встречную струю
вляпались и полветром на юг почти сутки шли, а
Русалка
сначала не пойми зачем
на север забралась, а потом спинч утопила. Полдня на этом потеряли, не меньше!
За ними Герецун на судейском-четыре с утра ушел.
— А остальные? Никто не сошел?
— Вроде нет. Разве только в эту ночь, — Палыч сразу нахмурился. — Ладно,
будет болтать, нам еще двадцать миль на восток да полета обратно. Не зевайте
мне, магелланы...
— Антимагелланы! — поправил довольный Баландин.
Еще бы не радоваться — с десятого места
Анубис
перебрался на шестое.
Женька несильно пихнул релинг, и катер стал медленно разворачиваться. Вот
он подался вперед, конец постепенно выбрался из воды и натянулся,
Анубис
мягко дернуло и повлекло на запад — туда, откуда николаевский полутонник
недавно пришел своим ходом.
В переданных с катера тюках оказались такие же модерновые куртки, как и на
судьях, теплые спортивные костюмы, добротные кроссовки, спальные мешки, одеяла
и дополнительный сухпай. В термосах — горячая пища, чай и кофе. Спиртное и
курево — в отдельном рюкзачке.
— Ну чего, орлы? — спросил капитан с подъемом. — Пожрем, раз дали, и
потянем спички?
Никто не возражал. И даже непонятно откуда взявшиеся холода, лед и туман
отошли куда-то на второй план. О них, неопытных по океанским меркам яхтсменах,
помнят, на них надеются, за них даже болеют (хоть судьям и не положено болеть,
но кто же не поболеет за земляков?). Все путем! Все нормально! Все понятно! Ну,
почти все.
Самое ужасное — это неизвестность и неопределенность. Как вечером
вчерашнего дня и на протяжении всей ночи. А сейчас все действительно стало
просто и более-менее понятно. Подобрать
Балтику
и
Царицу
, с комфортом
проехать до стоянки. Отоспаться, наконец! Живи, моряк, сегодняшним днем, не
парь попусту голову, для этого судьи есть и дядя Шимашевич с шикарного
теплохода
Кассандра
.
Первыми нести вахту выпало Баландину и Нафане. Спать условились по четыре
часа.
А туман и не думал рассеиваться.
На буксире шли остаток дня и всю ночь. Команда
Анубиса
в несколько
приемов отоспалась, успела слегка махнуть водочки — своей, славянской, а не
того жуткого пойла, что удавалось незадорого купить на Занзибаре, в Сурабае и
Давао. Успела протрезветь. Успела побывать в гостях на волгоградской
Царице
и
принять экипаж калининградской
Балтики
, попутно вдоволь почесав языки с
коллегами.
Напряжение одиночного плавания через океан спало.
Нет ничего лучше и приятнее, чем сидеть в кокпите, глядеть на розовеющий
туман экваториального утра, почему-то обрамленного многочисленными льдинами на
поверхности океана, изредка пропускать рюмашеч-ку, захрустывать ее огурчиком...
И общаться.
На
Царице
тоже уже проснулись — один из волго-градцев копался у мачты,
остальные точно так же разместились в кокпите.
Балтика
еще дрыхла, только
нахохлившийся Борис Баринов клевал носом на руле. Впереди стрекотал двигатель
судейского катера — там все, кроме вахты, тоже беспробудно спали.
Неоднократно у ближних льдин наблюдалась разнообразная малохарактерная для
экватора живность вроде пингвинов или тюленей. Раз видели здоровую пятнистую
зверушку, пожиравшую что-то на плоской верхушке довольно крупного айсберга.
Красное на белом выделялось особенно ярко.
Зато напрочь пропали летучие рыбы, а чайки теперь встречались другие,
нежели ранее. Умный Баландин назвал одну из них поморником.
Женька Большой в который раз пытался настроить приемник на русскую волну.
По иронии судьбы в плавание они взяли достаточно древнюю магнитолу фирмы AIWA с
настройкой коротковолнового диапазона на азиатские станции. На средних волнах
попадались англоязычные передачи, но никто из николаевцев чужого языка не знал.
Длинных же волн на шкале допотопной
Айвы
не было вообще. Поэтому в плавании
ее чаще использовали как магнитофон, оглашая экваториальные воды экзотическими
для этих мест
Машиной времени
,
Воскресеньем
,
Арией
, Михаилом Кочетко-вым
— всем, что имелось в продолговатом ящичке с аудиокассетами. Еще вчера Женька
упорно пытался выловить из эфира что-либо вразумительное, оставив попытки
только поздно вечером. Сегодня он, похоже, решил продолжить поиски. Полулежал
по левому борту и лениво вращал верньер. Магнитола извергала хрипы, треск,
завывания и, реже, непонятную иноземную речь. Баландин курил, зябко кутаясь в
штормовку. Капитан тоже курил, изредка стряхивая пепел на транец и наблюдая,
как его слизывают прихотливые завихрения кильватерного бурунчика. Нафаня
невозмутимо грыз чипсы из вчерашнего сухпая.
— Не, — убежденно сказал Баландин. — Не могли мы так далеко на юг
отклониться, чтоб во льды въехать. Каждый же день солнце на востоке, по носу
вставало, так? Проходило почти точно над головой, потому что экватор, и
садилось на западе. И компас — не мог же магнитный полюс уехать фиг знает куда?
— Да сто раз уже это обсосали, — досадливо вздохнул капитан.
Нафаня похрустел и осторожно вставил:
— А что там калининградцы вчера про наклон земной оси толковали? Я не
понял.
— Ну, — охотно принялся объяснять Баландин, — если предположить, что наша
старушка внезапно накренилась относительно плоскости эклиптики... знаешь, что
это такое?
— Знаю. Блин, который планеты со своими орбитами образовывают.
— Во! — подтвердил Баландин. — Так вот, наклон земной оси к плоскости
эклиптики составляет... э-э-э... не помню точно, не то двадцать три, не то
двадцать шесть градусов. Если бы он изменился, изменилось бы привычное движение
солнца по небу. Во всех широтах. Но мне кажется, что фигня все это: такое
событие сопровождалось бы катаклизмами почище льдов и пингвинов вблизи
экватора. Цунами и землетрясения — наверное, еще не самые страшные из них. Тут
что-то иное. Какой-то погодно-климатический катаклизм. Локальные заморозки на
экваторе. Хотя это объясняет только льды и вовсе не объясняет присутствие
пингвинов.
— А где пингвины водятся? В Антарктиде? — уточнил Женька, на время
оставивший неблагодарную магнитолу.
— В Антарктиде, на ближних к ней островах и на самом юге Южной Америки,
кажется, водятся.
— Может, этот твой катаклизм потихоньку на экватор двигался? А пингвины
вслед за ним кочевали? — предположил Нафаня.
— Ну да! — усомнился Баландин. — Айсберги потихонечку и движутся. Хоть
один не то что до экватора, до тропика добрался?
— Почем я знаю? — пожал плечами Нафаня. — Я вообще за пределы бывшего
совка впервые попал... Да, вспомнил! На Галапагосах пингвины есть. Хотя где мы,
а где Галапагосы...
Неизвестно до чего экипаж
Анубиса
доспорился бы, но тут тон двигателя
буксировщика изменился. Все, как один, дружно повернули головы прямо по курсу.
До сих пор приходилось часто вилять вслед за катером, огибая встречные
ледяные горы. Теперь же впереди из тумана, освещенная мощными прожекторами,
восставала сплошная ледяная стена, сколько удавалось разглядеть. Что вправо,
что влево. К стене был пришвартован теплоход
Кассандра
, судно обеспечения
Фестиваль
, а уж к ним — с десяток яхт, участниц
Гонки самоубийц
, судейские
катера...
— Вот это да! — впечатленно пробормотал Баландин. — Это ж какой катаклизм
мог в этом пекле такую стену склепать!
Катер сбросил ход;
Анубис
и
Царица
, постепенно сближаясь бортами,
продолжали идти по инерции.
Когда борта николаевцев и волгоградцев разделяло всего пять метров, один
из матросов
Царицы
протянул руку к ледяной стене и спросил у украинских
коллег:
— Уже знаете, что это? Это побережье Антарктиды, Земля Уилкса. Только что
про нас по радио передавали.
Команда
Анубиса
молча взирала на льды.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Как крякают утконосы
Как хорошо известно каждому, кто в детстве сумел осознать невероятный и,
по правде говоря, не очень-то логичный факт шарообразности Земли, население
нашей планеты делится на две категории: те, кто ходит головой вверх, и те, кто
ходит головой вниз. Существует, дравда, и промежуточная категория, состоящая из
жителей экваториальных стран, чьи головы торчат вбок, заполняя тем самым
классификационную пустоту между вверх- и внизголовыми. Так сказать, связующее
звено и золотая середина. Как правило, переход из одной категории в другую,
даже добровольный, связан с неудобствами и зачастую мучителен. А уж если
переход этот принудителен и притом мгновенен...
В крайнем, окруженном мачтами на растяжках, домике поселка, где помещалась
радиостанция, в стандартном домике с плоской крышей, вечно придавленной
сугробом, в домике, до крохотных окошек увязнувшем в осевших за полярное лето
снежных наносах, в помощь слабосильному калориферу горела печка-капельница.
Было не продохнуть, воняло соляром, табаком и крепким мужским потом. Спиртом
тоже пованивало — как от четверых сидевших за дощатым столом, так и от их
жестяных кружек.
— Еще по сто? — спросил Непрухин.
— Можно, — басом согласился Ломаев и, с хрустом потянувшись громоздким
телом, на всякий случай уточнил: — Разбавленного?
Непрухин только повел слегка осоловевшим взглядом в сторону гостей: мол,
за кого ты меня принимаешь, я же не изувер какой...
Гостей было двое: Джереми Шеклтон и Эндрю Макинтош, матнитологи с
австралийской станции Дейвис, неделю назад прилетевшие в Новорусскую ради
научных контактов и уже успевшие стать здесь своими ребятами, особенно для
аэролога Ломаева и радиста Непрухина. Свои-то они свои, но умерщвлять гостей
девяностошестиградусным спиртом, да еще не медицинским, а техническим, правда,
очищенным марганцовкой, было бы не по-божески. Пусть еще поживут на этом свете.
— А мне чистого полста грамм. — Ломаев протянул кружку. Ухмыльнулся в
бороду: — Помнишь того японца?
Еще бы Игорю Непрухину не помнить гостя из Страны восходящего солнца, а
точнее, с японской станции Сева! Из-за него он схлопотал выговор и, кроме того,
три дня чистил картошку на камбузе, напропалую проклиная самураев, хризантемы,
гейш и особенно остров Сикоку, родину Такахаши Кацуки, старшего над группой
японских паучников. В отличие от своих улыбчивых коллег, этот Кацуки держался
надменно, всячески подчеркивая свое превосходство не только над подчиненными
ему соотечественниками, но и над хозяевами, чем вызвал к себе глубокую
неприязнь со стороны доброй половины населения Новорусской. Типунов, начальник
станции, приказал не обращать внимания и терпеть, благо миссия японцев была
краткосрочной.
Может, все и обошлось бы, если бы на прощальном ужине Типунов не разрешил
народу принять толику спиртного и если бы Кацуки не начал прилюдно хвастаться
тем, что он, мол, не простой японец, а особенный, поскольку не только простое
саке, но и императорское саке может пить без всякого труда. Кто-то покивал в
ответ, кто-то уважительно промычал; Непрухин же, знающий о спиртных напитках
если не все, то очень многое, в том числе и то, что крепость императорского
саке достигает лишь семнадцати градусов, с нарочитым простодушием предложил
непростому
японцу отведать
русского саке
. Хлопнув полстакана спирту, Кацуки
закатил глаза и остекленел. Несмотря на хлопоты врача, из стеклянного состояния
он не вышел до самого отлета и был с бережением уложен в чреве самолета на
пожертвованный Типуновым матрац. После чего начальник станции приступил к
поискам виновного и, конечно же, нашел.
Вне всякого сомнения, знай Типунов о пьянке в радиостанции, последовавшей
непосредственно вслед за общей попойкой
по случаю хамского поведения
Антарктиды, самовольно поставившей крест на полярных исследованиях
, он
непременно явился бы пресечь безобразие. Но начальник антарктической станции
Новорусская Аркадий Степанович Типунов давно спал. Спали и видели сны завхоз
Недобитько, повар Сусеков, дизелисты Самоклюев и Хвостовой. Спал врач
Бакланов-Больших. Спала наука: магнитолог Крот, метеоролог Жбаночкин,
гляциологи Полосюк и Мокроватое. Спали и храпели во сне гравиметрист Ухов и
микробиолог Нематоде. Спали после бурного застолья пилоты, механики и водители.
Начальники отрядов — и те спали. Спала вся Новорусская, от мала до велика, от
обветренного ветерана до розовощекого новичка-первогодка, ибо белая февральская
ночь полярных широт в одночасье сменилась двенадцатичасовой экваториальной
теменью, и сказать об этом что-нибудь, кроме невразумительных междометий, на
несвежую голову люди не решались. Не спал Геннадий Ломаев — дежурный на эту
ночь, часто предпочитавший коротать вахту в помещении радиостанции со своим
дружком Непрухиным, и пока еще не спали, держались австралийцы. Впрочем,
долговязый Эндрю Макинтош давно уже не участвовал в беседе, а сидел,
пригорюнившись, жамкая лицо в пятерне, и не раз делал поползновение ссыпаться с
табурета под стол.
— Джереми, — позвал Непрухин. — Ерема! Хау ар ю? Уонт ю э дринк мала-мала?
Йес ор ноу?
Голубоглазый великан Джереми Шеклтон (не родственник, а однофамилец
знаменитого исследователя Антарктики Эрнста Шеклтона, о чем он в первый же день
знакомства поведал на ломаном русском языке российским коллегам, ревниво не
желая, чтобы отсвет чужой славы падал на его персону) благосклонно наклонил
голову и успел затормозить ее движение прежде, чем впечатался лбом в
столешницу. Поводил туда-сюда воспаленными глазами, пододвинул кружку.
— Джаст э литтл, — сказал он. — Как это... немного.
— Конечно, немного, — уверил Непрухин, наливая Шеклтону спирт и разбавляя
его водой из чайника. — Слышь, Ерема, ты Андрюху толкни — он будет, нет?
— Ему уже хватит, — определил Ломаев, вглядываясь через стол в Эндрю
Макинтоша. — Почти готов. Ты себе налил?
— А то, — качнул кружкой Непрухин. В кружке булькнуло. — За что пить
будем?
— Все за то же, — вздохнул Ломаев. — Помянем нашу Антарктиду, светлая ей
память. Сурова была покойница, да все ее любили. Теперь... не знаю, что будет
теперь, да и знать не хочу, потому что не жду ничего хорошего. И-эх-х!.. —
Ломаев поднял кружку со спиртом, пододвинул к себе чайник. — За Антарктиду, за
Новорусскую! За Мирный, за Восток, за Новолазаревскую, за Молодежную, за
Моусон, за Дейвис, за Мак-Мёрдо, за Бэрд, за Амундсен-Скотт! За Дюмон, блин,
Дюрвиль! За ту Антарктиду, что была! Помянем! Светлая память старушке.
— Помянуть — это верно, — поддержал Непрухин. — Поминки она заслужила. Это
ты правильно сказал. Ерема, ты куда лезешь с кружкой? Нельзя чокаться, поминки
же.
— Что есть поминки? — заинтересованно спросил Шеклтон. — Я не знать.
— Поминки? — переспросил Непрухин. — Как бы тебе объяснить... Традиция
такая. Помянуть покойника. Выпить-закусить. Словом, это такой званый обед,
когда кто-нибудь умирает.
— Обед? — Шеклтон озадаченно заморгал. — Русский традиций? Обед из того,
кто умер? Я не понимать.
Непрухин всхохотнул.
— Ты нас в мертвоеды-то не записывай, ага? Ты сперва выпей, а потом я тебе
объясню. За Антарктиду выпей, какой уже нет и не будет... если, конечно, она не
перекинется обратно. Хотя зачем ей назад на полюс, спрашивается? Холодно там, а
зимой еще и темно...
— Летом, — поправил Шеклтон. — Летом темно. Зимой светло.
— Это у вас в Австралии привыкли так считать — летом, мол, холодно, зимой
жарко... Вы не из того полушария. А у нас наоборот, понял? Если холодно и
темно, то и зима, а если солнце показалось, значит, весна началась. Вот так. Ты
пей давай, нечего на спирт смотреть, его пить надо...
Выпили разом. Непрухин подцепил себе из банки зеленую маринованную
помидорину. Посмотрел на Шеклтона и положил ему на тарелку такую же. Ломаев,
задержав дыхание, набулькивал в кружку воду из чайника.
Прожевав твердые, хрюкающие под зубами помидоры, помолчали. Несмотря на
то, что с момента
прыжка
континента минуло более суток, случившееся только
начинало укладываться в головах людей, и то не без помощи спирта. По правде
говоря, в тот момент, когда солнце внезапно переместилось с горизонта в зенит,
а затем заволоклось густейшим туманом, никто ничего не . понял.
Мигрень случилась у всех, что верно, то верно. Врач объяснил это явление
резким изменением магнитного поля, выдал личному составу анальгин и посоветовал
расслабиться. Какое там!..
Общая растерянность выразилась в неуместной суете. Ошалевшие полярники без
толку бегали из домика в домик, из балка в балок, мешая работать немногим
флегматикам, пытающимся продолжать заниматься своими делами, растерянно
матерились, и глаза у каждого были в пол-лица. У повара Сусекова выкипел борщ.
Издалека было слышно, как орали перепуганные пингвины из ближайшего к станции
стада. Выл и путался под ногами несчастный кобель Тохтамыш. Типунов, сам
ничегошеньки не понимающий, бросался на подчиненных не хуже цепного пса, орал,
карал и разносил.
Произошел крупный природный катаклизм — это было ясно каждому. Но сути его
не понимал никто. Только-только, казалось, изготовились к очередной зимовке — и
вот на тебе!
По-видимому, мировые средства массовой информации здорово растерялись,
иначе невозможно объяснить тот факт, что первые сведения о перемещении шестого
континента пошли в эфир лишь спустя пятнадцать часов. Вскоре, однако, Непрухин
принял радиограмму с
Капитана Хлебникова
, только вчера ушедшего из Мирного в
сторону Тасмании с возвращающейся на Родину сменой полярников и нахватавшейся
полярной экзотики
ненавидимой зимовщиками толпой круизных и капризных
туристов, утонуть бы им на глубоком месте.
Радиограмма была скупая: новые координаты судна (близ берегов Канады),
рекомендация сохранять спокойствие, дружеские пожелания и более ничего.
Непрухин клялся и божился, что, согласно давно и прочно установленному порядку,
он доложил о содержании радиограммы одному только Аркадию Степановичу Типунову
и более никому, однако же через пятнадцать минут о
переезде
материка стало
известно всем на станции. Типунов только махнул рукой. Потом пришла радиограмма
из родного ААНИИ примерно того же содержания. Не нервничать, сохранять
спокойствие, ждать указаний. Мол, подумаешь, материк с цепи сорвался — ха!
Видали, мол, и не такое!
Кто видал? Когда?
Теперь уже не могли работать и самые стойкие, с бронированной психикой.
Собирались кучками в промозглом тумане, ежились в каэшках, спорили и галдели.
Столь густой туманной пелены не помнили и ветераны. Туман на
антарктическом побережье, что в Новорусской, что в не очень далеком Мирном,
вообще редкость. Появись он — стекающий с купола ветер порвет его в клочья и
унесет в океан.
Приходилось признать, что море у припая парит с чудовищной силой, а
значит, вода куда теплее, чем ей положено быть. Не поленились сбегать —
намерили семь градусов, через час — восемь с половиной, а еще через час —
десять ровно! После этого туман сгустился до того, что бегать на припай стало
опасно, и измерения прекратили. Правильно сделали: через двадцать минут пришла
волна, невысокая, но длинная и могучая, как прилив. Припайный лед не просто
взломало — искрошило в густую кашу. Чему дивиться, когда материки прыгают с
места на место, как блохи. Удивительно, что не пришла волна с небоскреб
высотой.
Но как раз туман больше всего и убедил скептиков в реальности наблюдаемых
событий. Можно не согласиться с радиограммой, но поди поспорь с физикой!
С рекомендацией расслабиться Типунов в конце концов согласился вполне,
приказав завхозу выдать по двести граммов водки на индивида и добавив две
бутылки коньяка от себя — кутить так кутить. Коньяк, как все на станции знали,
был особенный — его предполагалось выпить в ноябре по случаю окончания зимовки.
Однако о какой зимовке теперь могла идти речь?
— Я не понять, — молвил Шеклтон, прожевав помидорину и моргая. — Почему
смерть Антарктида? Изъясни.
— Чего тут не понять, — махнул рукой Непрухин и, задев флягу со спиртом,
едва успел ее подхватить. Покачал в руке, подумал и поставил на стол. — А,
ладно, не будем о грустном. Ты мне, Ерема, лучше про ваших утконосов расскажи,
очень я ими интересуюсь, а вот живьем сроду не видел. Они крякают или как?
Шеклтон наморщил лоб, пытаясь вникнуть в смысл вопроса. Так и не вникнув,
смастерил из ладони подставку и уронил в нее лицо.
- Отстань от человека, — прогудел Ломаев, со смаком жуя хлебную корку. —
Вчера приставал, позавчера приставал, сегодня пристаешь. Дались тебе эти
утконосы. Он их, может, и в глаза не видел.
— Как это не видел, когда он из Австралии? Скажешь, он и кроликов не
видел? Или кенгуру?
Ломаев ухмыльнулся в бороду.
— По-твоему, у них там утконосы в каждом пруду резвятся? Ну вот ты,
скажем, из России. Расскажи-ка, как у нас медведи по улицам табунами ходят.
Гостям интересно.
— Иди ты, — буркнул Непрухин и вновь устремил взгляд на Шеклтона. — Нет,
правда...
— Мьедвэд? — поднял голову Шеклтон. — Что есть?.. О, бэр!.. Ноу, бэр — не
есть в Аустралиа. Коала есть. В зуу... в зуупарк... Утконос в зуупарк есть
тоже. Я ходить видеть.
— Он из Ньюкасла, — пояснил Ломаев. — Сколько тебе раз говорить? Большой
город. Откуда там утконосы, кроме как в зоопарке?
— Не знаю, — сказал Непрухин и вздохнул. — Я как думал? Пришел на ихний
пляж, разделся, прыг в воду, а утконосы — только фр-р-р в разные стороны. Так и
шустрят. И крякают. Думал, там у них искупаться нельзя, чтобы не напугать
утконосов...
Прислушивающийся с видимым напряжением австралиец решительно замотал
головой:
— Утконос пугать — нет. Не надо. Данджер... опасность. Ядовитый спур...
как сказать русски?
— Шпора, — перевел Ломаев и гулко икнул.
— Йес, ядовитый шпора на задний нога. Пугать — не надо. Только самый
глупый человек. Умный — не пугать.
— Ясно, — кивнул Непрухин, тщетно пытаясь побороть икоту. — А они — ик! —
крякают?
— Ноу. Зачем?
— Ну как зачем? — удивился Непрухин. — Утконосы все-таки. Были бы
дятлоносы — долбили бы что-нибудь. А та
...Закладка в соц.сетях
