Жанр: Научная фантастика
Завтра наступит вечность
... бы то, что надо! Ты, Окаянный, вообще помолчал бы в тряпочку!
Смотри, он провел на этом месте восемь суток! Без оружия! Здешние сутки примерно
равны земным. Не спрашивайте, как он выжил, — главное, выжил! Потом ушел вон туда
— тут и дата, и стрелка. Потом еще не раз возвращался сюда — вы на даты, на даты
посмотрите! Сначала он возвращался через каждые пять дней, потом через десять, потом
через тридцать...
Я произвел несложный подсчет.
— Последняя дата — полгода назад.
— Да, полгода, — потемнел Стерляжий. — Что ты хочешь этим сказать?
— Нет, ничего.
— Правильно. Вякнешь, что он погиб, — убью. Он мне друг был, понял? Ты —
Вибрион, а он — друг! Ни-че-го, не такой Ваня человек, чтобы дать себя схарчить!
Подавишься Ваней! Ваня себя еще покажет!..
— Первый русский на Луне, — поддакнул я.
— Да, первый! — заорал Стерляжий так, что всполошились грифы, клевавшие
крокодила. — На Луне он был первый! И на Надежде первый! Кто там лыбится?
Уничтожу!
Так или иначе, все повеселели. Выходило, что выжить на Надежде все-таки можно
— хотя Аскольд упрямо долбил свое: никакая, мол, это не Надежда, а натуральная
Земля, только древняя, а что до неправильной луны, то луна ему, Аскольду, не указ,
как и магнитное поле, которого вообще никто не видел. А значит, нечего нам ждать,
что Лаз откроется, — в ту же точку времени он может открыться только случайно, и
куда вероятнее, что в следующий раз он выберет не плиоцен, а какой-нибудь архей...
Наде его слова не нравились, мне тоже. А босс попросту приказал Аскольду
замолчать.
В этот день больше не случилось никаких происшествий, если не считать того, что
стервятники оставили от крокодила один костяк да пустую шкуру. Мы наломали веток и
сварили на костре поесть. Лаз не открывался.
Он не открылся и на следующий день. Ночь прошла спокойно — как видно, в
котловине водился только один сухопутный крокодил, — и так же спокойно прошел
следующий день. От крокодильей шкуры пованивало, вокруг нее вились тучи мух. Держась
с наветренной стороны, мы сидели, лениво спорили о том, куда же нас все-таки
занесло, и. ждали... чего? Точно так же ждал Песков, пока не собрал немногие свои
манатки и не подался куда-то за сопки...
Жарким утром четвертого дня в котловину сквозь единственный проход повалило
стадо копытных. По-моему, это были обыкновенные антилопы, а может, джейраны, черт
их разберет. Мы видели, как животные вязли и барахтались в грязи, но все-таки
преодолевали заболоченное русло ручья и широко разбредались по пастбищу. Пища у
нас еще была, но первым делом я проверил автомат: где дичь, там и хищники. Мысленно
мне представилось десятка два сухопутных крокодилов, загнавших стадо антилоп в
естественную ловушку и не спеша вползающих следом. Картинка была очень яркая, но
не так чтобы приятная.
Скучать нам не дали, спать тоже. Набрать воды в ручье стало проблемой,
пришлось пользоваться запасом. Крокодилы не крокодилы, но какие-то хищники
определенно слонялись вокруг жвачного стада и издали изучали нас. Аскольд,
заметивший, по его словам, одну особь, уверял, что это гиеновая собака.
На пятое утро Стерляжий, зевнув, потянувшись и хмуро оглядев окрестности,
бросил коротко:
—Уходим.
Мы даже не спросили куда — это было ясно без вопросов. Туда, куда ушел Ваня
Песков. Туда, куда указывала вырезанная на коре стрелка.
— А если без нас откроется Лаз? — робко спросила Надя. Я видел: она уже не
верила в то, что он когда-нибудь откроется.
— Можно оставить здесь записку, — предложил я, — а еще лучше рацию. Мы ведь
недалеко уйдем? Валера высунется — сразу свяжется с нами, и мы — ноги в руки...
И маячок оставим...
— Копытные растопчут, — бросил Аскольд.
Ему доставляло удовольствие ловить меня на ошибках. Мне его, впрочем, тоже.
Соперники...
— Авось не растопчут. Что у нас из химии есть в загашнике? Истолчем в
порошок таблетку для обеззараживания воды, посыплем вокруг — близко не подойдут.
Гадость же ужасная.
— Дельная мысль, — одобрил Стерляжий. — Вот и хорошо, вот ты и давай свою
рацию, Окаянный. А ты, Аскольд, толчи таблетку.
— Может, наоборот? — сказал я с надеждой, понимая, что далеко не в
первый раз вляпался во что не надо со своей инициативой. — Почему это мою
рацию? Я же предложил...
— Вот именно потому, что ты предложил.
Глава 6
Жара. Марево. Пыль. Степь.
Если бы просто степь с подъеденной стадами жухлой травой, где далеко видно, —
а то саванна! Или эти... пампасы. Не знаю, что из них гаже. Норы животных.
Термитники. Кусачие насекомые. Больше, чем хотелось бы, деревьев и кустов —
потенциальных укрытий для любителей мясных блюд.
Вторые сутки мы шли на юг, примерно туда, куда указывала стрелка, вырезанная
Песковым на коре, и пока что не нашли никаких следов человека. Следов животных —
тех было предостаточно. Еще раз, к счастью, издали, нам довелось увидеть
сухопутного крокодила. Он был занят: кого-то жрал. Когда мы удалялись от сопок, за
нами увязалась стая решительно настроенных гиеновых собак. Сберегая боеприпасы,
мы отмотали себе руки, без толку швыряя в наглых псов камнями и комьями глины,
пока я от своих щедрот не пожертвовал им ручную гранату — одну на всех, но им
хватило. Уцелевшие поняли свою ошибку.
Мухи. Оводы. Стервятники над головой.
Я нисколько не сомневался, что Песков погиб. Он сунулся в этот мир без
оружия и снаряжения — на что он мог рассчитывать? Судя по последней дате на коре,
он продержался здесь почти год, что само по себе было удивительно. Но он уже
полгода не наведывался к Лазу — а это серьезно.
Потерял веру в спасение? Ой, сомнительно... Не смог наведаться физически —
теплее, гораздо теплее...
Разумеется, я не стал излагать эти аргументы Стерляжему — уж больно
решительно он сжимал в руках шотган.
Рация Нади все время работала на прием и не ловила ничего, кроме слабых
атмосферных помех. Вряд ли отодвинувшиеся к горизонту сопки заметно экранировали
сигнал — видимо, оставшийся на Луне-Крайней Валера никак не мог открыть Лаз. Я не
ругал его — наоборот, сочувствовал. Мало ему мук от собственного бессилия — теперь
на его голову посыплются все шишки, какие только сумеет обеспечить начальство... А
оно сумеет!
Мне надо было там остаться! Мне!
Но разве бы я остался?
Разве отпустил бы Надю со Стерляжим, которому интересы Корпорации дороже
здоровья родных и собственной шкуры, и с придурком Аскольдом? Хрена лысого отпустил
бы! Уж что-нибудь да придумал бы, чтобы Стерляжий не переиграл первоначальный план
по-своему, ближе к здравому смыслу. Обязательно придумал бы.
И что в результате? Топчи выгоревшую саванну, терпи жажду, глотай пыль, верти,
как локатором, головой и стволом раскалившегося на солнце "абакана"... Одно
хорошо: пока я здесь, я спокоен за оснастку. Патрон не пойдет наперекос, и рация
Нади откажет не раньше, чем сядет батарея, и тогда мы включим рацию Аскольда...
Пот из-под кепи заливал лицо, противно щипало глаза. Наглая жирная муха,
противно жужжа, то и дело садилась мне на лицо, и все мои плюхи доставались мне же
— тварь успевала взлететь. Солнце мертво зависло в высшей точке, по-видимому, не
собираясь начать спуск, и жарило вовсю. Черт возьми, договаривались же пережидать
полуденную жару в тени какой-нибудь акации! Куда мы, спрашивается, тащимся, как
полудохлые тараканы по противню?
Во рту не было слюны, чтобы смачно плюнуть на эту саванну. Будь я один, я бы
давно свернул левее, где вдали угадывалась низина, и поискал бы там не до конца
пересохший ручей — возможно, тот самый, что вытекал из покинутой нами котловины. Ах
какие родники били там у подножия сопок! Но Стерляжий, ориентируясь по солнцу и
часам, упрямо вел нас строго на юг. Про себя я ругал его последними словами. Мало
ли, что туда указывала стрелка! Откуда Песков мог заранее знать наивыгоднейший
путь? Последнему дебилу должно быть ясно, а вот Стерляжему нет: Песков наметил
направление приблизительно! Дурак он, что ли, чтобы пренебрегать водой? Человек
ведь, а не верблюд. И не Стерляжий.
Невеликий запас стимуляторов кончился еще вчера. Вода еще бултыхалась на дне
фляг — но пить на марше? Извините. Лучше плохо жить, чем хорошо умирать. Изредка я
всухую облизывал потрескавшиеся губы сухим и шершавым, как у кота, языком. Толку —
никакого. Быть может, босс распорядится устроить привал вон под тем деревом? Ничего
дерево, раскидистое, тенистое...
Нет, проперся мимо...
Но даже если мы каким-то чудом обнаружим следы Пескова, думал я, прочищая
нос от пыли, — какими они окажутся? Несколько выцветших тряпочек да хорошо обглоданных
костей? Да и тех мы скорее всего не найдем...
Мы шли молча. Какие разговоры в таком пекле? О чем? Я по-прежнему был
замыкающим и через каждые десять — двадцать шагов оглядывался назад. Никого там
не было, даже стада копытных исчезли еще вчера. Хищники тоже держались поближе к
воде. Лишь два грифа упорно кружились в горячем небе точно над нами. Наверное, у
них было чутье не только на ослабленную добычу, но и на сумасшедшую.
А еще — и с великой тоской — я думал о том, что на Земле теперь январь. Вот
бы очутиться в зимней продрогшей Москве, отломить сосульку, разгрызть ее, не жалея
зубов, и всласть упиться ледяной влагой, постанывая от ломящей боли и жгучего
наслаждения. Грязный городской снег, и тот сошел бы. А уж бутылочка холодного,
прямо из холодильника пива — ух!..
А ведь мне не дали отметить Новый год! Шампанского бы выпил, холодненького...
Или лучше обыкновенного нарзана.
Воображение играло со мной в нечестные игры. Мне виделись спокойные синие
озера, журчащие фонтаны и брызжущие водопады. Сверкающие айсберги приплывали на
мой зов. Мне виделись всевозможные жидкости: от кальвадоса до дистиллированной воды в
лабораторных бутылях. Пить... Я чувствовал себя как упырь в осиннике, выросшем над
месторождением серебра. Как быстро исчезает энтузиазм первопроходца! Только вода во
флягах кончается еще быстрее. Сегодня мы еще можем идти вперед, но если завтра до
полудня не найдем воду, нам останется либо повернуть назад, либо сдохнуть на
радость стервятникам и мясным мухам. Мумифицироваться нам здесь не дадут.
Из-под ног прыскали ящерицы, а один раз Стерляжий едва не наступил на
толстую змею. Мы решили не проверять, ядовитая она или нет, тем более что шипела
она слабо, бросалась вяло и вообще, по-видимому, была близка к солнечному удару.
Как и мы.
В очередной раз оглянувшись на ходу назад, я налетел на Надю. Она
раздраженно дернула плечом. Стерляжий и Аскольд приглядывались к чему-то в
выгоревшей траве. Неужели набрели на останки?
Быть не может.
—Что такое? — спросил я, еле ворочая языком. — Почему остановилась
похоронная процессия?
Меня поманили рукой — никому не хотелось без нужды открывать рот. Н-да... Это
были не останки.
—Колея, — констатировал я, не веря глазам. — Вроде тракторная.
Стерляжий наклонился к земле и стал очень внимателен.
—Может, тракторная, — сказал он, пощупав следы от траков. — А может, и
танковая...
Насчет военной техники, особенно танков, меня не трожь. В танках я сек
круто — еще школьное увлечение. Сам я не солиден, но уважаю солидные механизмы.
Помню, у меня на столе и на шкафу стояло десятка полтора моделей, и мама ворчала,
что...
Стоп! Какая мама, какие модели, какой шкаф! Это же ложная память,
фальшивая, подсаженная... Пыль, мираж, колода крапленая. Я закусил губу. С другой
стороны — зачем разработчикам личности Святополка Всеволодовича Горелкина внедрять
в его память фальшивые сведения о танках? Проще внедрить настоящие.
Толку-то от них... Внедренных сведений все равно не хватало, чтобы
определить тип машины по отпечаткам траков.
— Гусеницы узкие, — сказал я. — Хотя, может, БМП или БРДМ... Ширина колеи
того... для трактора широковата. Разве что экскаватор какой...
— Понять бы еще, куда он поехал — туда или туда? — сказал Стерляжий, яростно
скребя отросшую щетину.
Колея тянулась с северо-запада на юго-восток. Была она старая, многомесячной
давности, если здесь, как во всякой порядочной саванне, бывают периоды муссонных
дождей. Кое-где колея заросла колючками; в иных местах, наоборот, раздавленная
траками красная глина схватилась крепче цемента, не дав шанса прорасти никакому
семечку, — но и там никто из нас не брался определить направление движения
неведомого механизма.
Я только пожал плечами и не удержался — победно взглянул на Аскольда. Мой
соперник был посрамлен. Что, съел? Наплюй на любимый свой плиоцен — у него и
название такое, что сразу плюнуть хочется. Никакая эволюция не породит животных
на гусеничном ходу, слабо ей.
Постояли без толку. Витязи на распутье. Говорить никому не хотелось. Наконец
Аскольд задвигал кадыком, с усилием проталкивая в горло ком вязкой, как
столярный клей, слюны, и хрипло спросил о насущном:
— Прямо или вдоль колеи?
— Вдоль колеи, — с видимой неохотой решил Стерляжий и указал на юго-восток.
— Больше шансов. Может, Ваня туда пошел...
— Или поехал, — зло добавил я, не выдержав. — На экскаваторе.
Начальство ничего не ответило — только пробуравило меня яростным взглядом. А
я-то считал Стерляжего реалистом! Фантаст он, если надеется найти Пескова живым.
Мечтатель, если надеется набрести хотя бы на его кости.
С другой стороны, в решении начальства был свой резон: местность к юговостоку
понемногу понижалась — идти легче, и вода ближе.
— Туда так туда, — согласился я. — Экскаватор — это тоже интересно.
Аскольд скорчил отвратную гримасу. Надя молчала, но в глазах ее читалось:
"Заткнулся бы ты, Свят". Я так и сделал. Болтать с пересохшим ртом — удовольствие
посредственное.
Спустя полчаса мы все же остановились в тени дерева — передохнуть и сделать по
глотку теплой воды. Жажда только усилилась. Я тихонько предложил Наде глотнуть из
моей фляги, но она покачала головой. Минуту спустя, делая вид, что меня очень
интересуют свисающие с веток стручки, я заметил боковым зрением, как Надя точно
так же отвергла предложение Аскольда.
Правильно. Умница моя Наденька. С какой стати этот белобрысый хмырь решил,
что он достоин о тебе заботиться?
А я, кстати, — достоин?
Мысль была неожиданная и неприятная, но я все же додумал ее до конца и
сделал вывод.
Достоин.
А кто считает иначе — пусть выходит. На кулаках или на "абаканах" — по его
выбору. Согласен и на ручные гранаты.
И предупреждаю: я буду ужасно убедителен.
Это и вправду, оказался танк, древняя машина эпохи Второй мировой, завязшая в
окаменевшей грязи выше осей катков. Тип я определил еще издали — английский крейсерский
танк "Крусайдер", только у него такая несуразная башня, напоминающая
аккуратный гробик для толстого коротышки. С лобовой стороны "гробик" был срезан
вертикальным броневым листом, оттуда торчала скромная пушечка, нацеленная на
заболоченную низину.
Танк был свеженький, в смысле простоял тут сравнительно недолго — краска еще
не слезла. А покрашен он был интересно: желтый, в грязноватых разводах. Пустынный
камуфляж. В одном месте на лобовой броне красовалась продолговатая ямка —
"Крусайдер" получил где-то по лбу мелким снарядом. На свое счастье, вскользь.
Металл в ямке не успел проржаветь.
Ну? — спросил Стерляжий, выслушав мои классификационные соображения.
Что "ну"? Десять против одного, что он из армии Монтгомери. Может, прямо изпод
Эль-Аламейна. Три против одного, что он из второй половины тысяча девятьсот
сорок второго года.
— Что ты говоришь, — ехидно произнес Аскольд. —
Какая точность! А может, из первой половины сорок первого?
Я холодно взглянул на него:
— Спорить со мной будешь?
Брэк! — сказал Стерляжий. — Детали потом, разборки тоже. Слушать меня. Итак,
что мы имеем? Эта машина с Земли — раз. Она почти наверняка прибыла сюда не
совсем из нашего времени — два. Верно?
В самую точку, шеф, — с чувством сказал я. — Как и сухопутные крокодилы. Они
тоже не совсем из нашего времени.
Молчи, клоун. Иди, проверь машину.
Танк был горячим, как утюг. Я вскарабкался на броню и обжег пальцы о
круглую крышку люка. Почему-то меня совсем не удивило то, что она легко
открылась.
И неизвестно почему я был убежден: в танке кто-то затаился. Только когда
из люка на меня пыхнуло жаром, я успокоился. Духовка. Если бы там кто-то сидел
в засаде, то давно запекся бы до румяной корочки.
— Чего встал? — донесся снизу недовольный голос Стерляжего.
Терпение, шеф, — ответил я. — Не хочу шкворчать, шеф. Жареный вибрион — это
невкусно.
Он понял. А я выждал еще минут пять и только тогда рискнул проскользнуть в
люк. Духовки там уже не было — была обыкновенная сауна. Мечталось о тугой струе
ледяной воды из брандспойта — охладить броню. Или, что гораздо лучше, о жидком
азоте.
Внутри был порядок. Плавая в собственном поту, я пересчитал снаряды —
тринадцать штук, боекомплект далеко не полный. Размышляя, расстраиваться мне или
нет по поводу несчастливого числа, я пролез в башню и нашел четырнадцатый снаряд в
казеннике орудия. Оба пулемета оказались заряжены и готовы к действию.
А неслабо повоевали ребята... Четырнадцать снарядов. А должно быть больше
пятидесяти.
Я вылез на броню, открутил горловины баков, двух внутренних и одного наружного,
потребовал, чтобы мне сломали прутик, и замерил уровень топлива. Чуть больше половины
заправки. Не так уж плохо.
— Эй! Курящие есть?
— Что? — спросил не расположенный к юмору Стерляжий.
— Сам знаешь, что нет, — с ненавистью отозвался Аскольд.
— Жаль, — вздохнул я, — а то бы отогнал на сто шагов. Тут бензин авиационный.
— В танке?!
—Нет, в дирижабле. В танке, где же еще! Аглицкая вещь. Прежде чем меня
обругали, я снова нырнул внутрь и занялся делом, то есть осмотром на предмет:
использовать находку целиком или просто помародерствовать.
Всю кормовую часть башни-гробика занимала радиостанция, зарешеченная,
словно хищный зверь в зоопарке. На самом-то деле, конечно, решетка оберегала саму
радиостанцию от экипажа — танкистам иной раз случается выполнять функцию камешков
в погремушке. Радиолампы, видите ли. Та еще техника, пальцем ее не тронь.
Радиостанция, однако, работала, а значит, аккумуляторы еще не сели. Зато не
действовало внутреннее освещение, да и внешние фары, как я успел заметить, были
побиты. Заводить двигатель я не стал, повращал башню вручную, навел орудие на
Аскольда и вылез. Ничего не понимая. Вполне исправная машина завязла в болотине —
ладно, бывает. Экипаж решил, что проскочит, и ошибся. Но куда он потом испарился?
Пять человек, между прочим. Забрали личное оружие, личные вещи и смылись. Почему
они не попытались вытащить машину, почему, черт возьми, бросили ее?
И куда они в конце концов подевались?
В том, что машина доползла до этого места не самостоятельно, а с экипажем —
по меньшей мере с механиком-водителем, — я не имел никаких сомнений. Во-первых, колея
не шла прямо, а огибала кое-где наиболее мощные деревья. Во-вторых, кто-то должен
был заглушить двигатель — иначе застрявший танк, без толку выработав запас бензина,
угряз бы по башню.
В-третьих: откуда на планете Надежда вообще взялся танк из Северной Африки?
Ответ на этот вопрос, возможно, скрывался на другом конце колеи. Из того
отдела мозга, что незнамо зачем набит всякой цифирью, я попытался извлечь запас
хода "Крусайдера". Кажется, не очень большой, всяко в пределах двухсот пятидесяти
километров, да и то по шоссе, а если учесть, что баки наполовину пусты...
Матожидание — порядка шестидесяти километров. При наихудшем раскладе — сто
двадцать. Хорошенькое дело — тащиться по этому пеклу двое-трое суток! Не дойдем.
Разве что доедем, вырубив танк из цементоподобной глины...
Нет, не вырубим. Нет инструмента а-ля отбойный молоток. Даже лома нет. И
кишка тонка.
Минут десять мы спорили — не до хрипоты, поскольку и так все хрипели, а до
сипоты. Потом Аскольд выпрямился, встрепенулся и воздел указательный палец.
—Тихо!
Мы помолчали. По-моему, альбинос не ошибся: было тихо. И это возле воды!
Никто не шуршал в траве, не орали птицы. Вечная пара стервятников над толовой — и
та исчезла. Даже комары не звенели над болотом, даже мухи куда-то делись. Только
сейчас я заметил: на окаменевшей грязи не отпечаталось ни одного звериного следа.
—Что? — одними губами спросила Надя.
— Там, — отрывисто бросил Аскольд, указав взглядом на заросшую густым
тростником низину. — Следят. Опасность.
— Люди? — высипел Стерляжий.
— Звери. Много. Не пойму какие.
- В следующий раз кричи "атас", а не "опасность", —посоветовал я. — Оно
короче.
Аскольд не обратил на мои слова никакого внимания. Он понемногу отступал
назад и слегка в сторону — так, чтобы мы не оказались на линии огня. Я
заметил, что он снял свой "абакан" с предохранителя, и сделал то же. И еще я
отчетливо видел: Аскольд напуган.
Эмпатия — так, кажется, это называется. Наверное, всякий зверь,
отрастивший себе мозг чуть больше горошины, испускает какие-то флюиды,
химические, электромагнитные или еще какие-нибудь, и я всегда был готов
допустить, что существуют люди, от природы умеющие эти флюиды улавливать.
Такому индивиду ничего не стоит заделаться экспертом по зверью. Насчет
Аскольда, правда, у меня были сомнения... до этой-минуты.
—Они следят за нами, — глухим голосом повторил Аскольд.
- Кто — они? Я не очень удивился бы, если бы над тростником показалась шея
диплодока. Не зря, наверное, наш эксперт не берется классифицировать
наблюдающих за нами зверушек...
Когда они атаковали, я понял: никто бы не взялся. Никто из людей. На
Земле такого просто не могло быть. Ни в какую эпоху ее истории.
Над метелками тростника поднялся белый вихрь. Вращаясь, он странным
образом не колыхал тростник, а потом протек сквозь него, как туман, и
устремился к нам.
Надя вскрикнула; ее автомат загрохотал и затрясся. Я поддержал, Аскольд
тоже. Резко бабахнул шоттан. Мы отступали, поливая вихрь свинцом — кажется, зря,
потому что вихрь не обращал внимания на пули. Зато он обращал внимание на нас и
быстро приближался.
Шагах в пятидесяти от нас смерч притормозил свой атакующий разбег, зато
раздался вширь и ускорил вращение. На миг он потемнел, словно беременная дождем
туча, и снова стал белым.
—Вон они! — взвизгнул Аскольд.
Вихрь разродился десятком червеобразных тел. Черные, лоснящиеся, высотой
больше человеческого роста, они двигались на бешено извивающихся хвостах и
атаковали нас куда стремительнее смерча. У них не было ни глаз, ни пасти, но
они явно видели в нас добычу и наверняка знали" что с нею делать.
Меняя магазин, я с удивительной отчетливостью понял; насколько ничтожной
бывает дистанция от царя природы до добычи. И как легко покатиться кубарем с
вершины пищевой пирамиды.
Они были невероятно проворными и живучими — куда там сухопутному крокодилу!
И все же два изорванных пулями червя ткнулись мордами в пыль, бешено извиваясь
и истекая бурой жидкостью; еще одного — в упор — завалил Стерляжий...
Мало. Против десяти этих тварей у нас не было шансов. Я высадил половину
второго магазина, когда до меня дошла эта убийственная истина. Надя отступала,
экономно паля по атакующему ее червю. При всей разумности ее действий я видел:
она на пределе. Стерляжий, бросив разряженный шотган, отцеплял от пояса гранату
и искал глазами, куда бы ее метнуть. Аскольд остервенело менял магазин и все
никак не мог заменить.
—Бегите! — заорал я и полез на танк.
Я сам не понимал, почему так сделал. Если бы в тот момент я был способен
логически мыслить, я, наверное, сумел бы сделать осторожное предположение, что
активность червей каким-то образом связана с породившим их белым вихрем, что
черви и вихрь, в сущности, представляют собой одно животное, что отделившиеся
червеобразные щупальца, самостоятельные с виду, — все равно только щупальца,
безмозглые и управляемые извне...
Не стану врать: ничего подобного мне и в голову не пришло. Сначала я просто
хотел найти временное укрытие, отделить себя от опасности слоем брони. Мне нужна
была секундная передышка. Потом... потом уже я подумал о том, что лучшая оборона
— нападение.
И напал.
К счастью, пушка была заряжена. Мне оставалось только навести ее на цель —
черт, вихрь торчал практически в "мертвой" зоне! — и горячо пожелать, чтобы
ствол не оказался засорен песком и прочим мусором...
Снаряд прошил вихрь у основания и разорвался в трех шагах позади него.
Фонтан разрыва получился куда скромнее ожидаемого — так, фонтанчик... И все же
ви
...Закладка в соц.сетях
