Жанр: Научная фантастика
Завтра наступит вечность
...dash; С пиявочкой за ухом? У тебя что, кровь какая-нибудь особенная?
Деликатес, а? Нет? Обыкновенная кровь? Тогда вон ему пиявочку подсади или ему — с
пиявочкой любой станет уникумом, если не брезглив...
Я еще многое хотел сказать, но не успел. Послышалось резкое "фс-с-с-ст", и в
ногу выше колена впилась игла. "Стой! Он нарочно..." — начала было Надя и, закусив
губу, умолкла. Что верно, то верно: я "щупал" их. Дразнил, играя истерику. А заодно
хотел лишний раз убедиться в возможностях пиявочки...
Убеждаться было больно. Стерляжий сказал правду: он сменил обойму в
пневматике. Всякий, кого хоть раз в жизни кусала гадюка, знает, что такое
геморрагии. К сожалению, это вещество в несмертельных концентрациях не обладает
приятным свойством отключать сознание. Кое в чем гадюка хуже кобры.
"Вадим, зачем?" — успел я услышать слова Нади, прежде чем превратился в комок
боли. Стерляжий что-то ответил, но его слова прошли мимо моих ушей.
Нога стала бревном. Боль раздувала ее, рвала, грызла, глодала. Она не желала
выбираться наружу, она устраивалась во мне основательно, по-хозяйски. Острая,
пронзительная боль.
И пневматик в руках Стерляжего, по-прежнему направленный на меня. Что это? Он
хочет угостить меня еще одной иглой?
—Еще! Еще! — захохотал я, чтобы не завыть в голос. —Почему так мало? Еще!..
—Хватит! — пронзительно крикнула Надя. Кажется, она выплыла из кают-компании
— впрочем,
не уверен. Она интересовала меня не больше, чем остальные присутствующие.
Говоря откровенно, круг моих интересов очень сильно сузился. И когда Надя
вернулась, ее голос прозвучал как из ваты и показался мне ничего не значащим
фоном:
—Антитоксин. Не дергайся, сейчас станет легче.
Укола я не почувствовал. Просто в самом деле мало-помалу стало легче. Адская
раздирающая боль уходила, сдавалась.
— Теперь легче?
— Легче.
— Веди себя разумно, и это не повторится.
Вести себя разумно... Как?! Болтаясь на привязи между полом и потолком, я
узнал кое-что о кровососущих червях с неведомой мне планеты Медуза и свел
приятное знакомство с геморрагином, но не придумал, как мне освободиться. А хоть бы
и придумал — в тот же миг Наде станет это известно. Выгнутому дугой телу хотелось
распрямиться, и стальные браслеты на запястьях отчаянно резали кожу.
Иначе и быть не могло: я имел дело не с профессионалами допросов, а с
любителями, нахватавшимися кое-каких верхушек. Мучить допрашиваемого нужно так,
чтобы мучения быстро приносили положительный результат, а не на авось. Я мог бы
подсказать им, как это делается, но, разумеется, смолчал.
Они знали, что я пытался их убить, и это выводило их из себя. Как будто
убивать и мучить — взаимозаменяемые вещи! Ведь их смерть была бы легкой, почти
незаметной...
Я не спорю, человек — это животное, но почему, как только до него доходит
простенькая эта истина, он изо всех сил стремится стать самым грязным из всех
животных? Дилетантский нездоровый максимализм!
—Может, хоть ноги мне отцепите? — с ненавистью спросил я, окидывая взглядом всю
компанию.
Надя не ответила. Капустян отрицательно качнул головой. Аскольд меня вообще
не интересовал, а Стерляжий буркнул:
— Потерпишь.
— Ты, кажется, хотел задать какие-то вопросы, — напомнил я ему. — Жду с
нетерпением.
Одну секунду мой бывший босс решал, не наказать ли ему меня за наглость еще
одной иголкой, но, похоже, решил поберечь время.
—Вопрос первый: когда ты стал работать на ФСБ?
— Давно. Сразу после армии. Бровь Стерляжего поползла вверх.
— Это недавно.
— Это давно, — возразил я. — Семь лет назад. Свят — тот да, отслужил недавно.
Я старше его. Об этом вам пиявочка не нашептала?
— На него еще в армии обратили внимание, — сказала Надя. — Он командира
дивизии возил, и за все время машина ни разу не заглохла. Его не сделали любимцем
техники, это и невозможно. Он был им всегда.
— Это правда? — спросил Стерляжий.
— Да. Я таким родился.
— Что, и игрушки в детстве не ломал?
— Зачем ломать? Я их чинил.
— Где Свят? — прямо спросила Надя.
— Ты же знаешь, — ухмыльнулся я.
— Я — да. Они не знают. Расскажи им сам.
— Нет никакого Свята. Выдумка, миф. Тщательно разработанная искусственная
ментограмма, подсаженная мне на время вместо моей подлинной. С моего согласия,
прошу заметить.
Все четверо переглянулись.
—У ФСБ есть такая техника? — с сильным сомнением в голосе проговорил
Стерляжий.
Я кивнул.
— Есть, — подтвердила Надя. — Во всяком случае, он уверен, что есть. А в
том, что вся его личность помещается всего-то на десяти компакт-дисках, он не
уверен. Он лучшего мнения о себе.
— Наплевать на его мнение, — откровенно высказался Стерляжий. — Меня
интересует аппаратура для подсадки ментограммы. Что он знает о ней? Серийный
выпуск или экспериментальный образец? Принцип действия? Рабочие параметры?
Мобильность? Требования к квалификации персонала? Эффективность? Побочные
явления? Процент брака? Ну и так далее...
— Он почти ничего не знает, — сказала Надя. — Он только предполагает, что
образец не серийный. Может быть, единственный. Кажется, не слишком громоздкий.
Больше ничего.
— Погоди, погоди... — нахмурился Капустян. — Это что значит? Если у них
имеется такая техника, значит, они могут просто-напросто размножать наиболее
удачных агентов...
— Батальон Джеймсов Бондов, — хихикнула Надя.
— И ничего смешного!.. Да! Батальон!
— Маты Хари на конвейере... "Приготовьте-ка к завтрему партию Штирлицев в сто
голов..." Ой, держите меня...
— Ошибаешься, — сказал Стерляжин Капустину. — На это они не пойдут, не идиоты.
Один агент хорош для одного дела, другой для другого. Разнообразие полезнее унификации.
Кто сузил спектр, тот и проиграл.
— Агенты не размножаются делением, — изрек вдруг Аскольд. — А вибрионы
размножаются.
Стерляжий повернулся к нему с заинтригованным видом:
— Что ты хочешь сказать?
— Только то, что сказал.
— А, понятно. — Стерляжий разок кивнул, затем отрицательно качнул головой. —
Нет, думаю, второй раз на тот же трюк они не решатся. Придумают что-нибудь
поумнее.
— Что-нибудь позаковыристее...
— Наоборот, что-нибудь попроще. Сложные комбинации хороши в шахматах. Будь
уверен, в следующий раз нас попытаются поймать на чем-то элементарном. Вопрос только
в том, когда он будет, этот следующий раз...
— Вряд ли скоро.
— Откуда ты знаешь? Может, на этот раз у них есть что-нибудь в запасе? Между
прочим, еще ничего не кончилось...
Часа через два меня оставили в покое — если считать покоем подвешенное
состояние в позе прогнувшегося гимнаста. Я рассказал им все и особенно детально
описал метод внедрения Свята в Корпорацию, от мотивов поступления на работу в
"Водоканал" до идеи исследовать сомнительный лаз. Дурное любопытство было
свойственно не Бершу, но Горелкину. Глупого Святополка "вели", мастерски используя
заданные свойства его личности, в то время как он был уверен в свободе выбора. Все
его поступки были псевдослучайными с очень большой долей "псевдо". Чистой
случайностью оказалось только то, что Окаянный буквально свалился на голову четверым
функционерам Корпорации как раз во время рабочего совещания. Но так оказалось даже
лучше...
За тот час или полтора, что мне пришлось провисеть в одиночестве, я несколько
раз пытался продеть ноги между скованными руками и, наверное, продел бы, если бы
не мешали шнуры. Потом бросил эти попытки. К счастью, не свело ногу, а то пришлось
бы звать на помощь.
А не идея ли это?.. Нет, не идея. Если я сымитирую судорогу или, допустим,
начну орать, требуя, чтобы меня отвели в туалет, кто-нибудь ко мне, конечно,
явится. Но вместе с ним наверняка явится и дражайшая Наденька с пиявочкой за
ухом. Глупо выдумывать способы выпутаться, если мои мысли становятся известны
противнику одновременно со мной.
Оставалось играть пассивную роль — висеть мухой в паутине, надеясь на
благоприятный расклад. В конце концов, операция на Земле должна была пройти как
по маслу, а значит, стартовые площадки и подземные коммуникации уже захвачены,
головка Корпорации нейтрализована, а из имущества наглого "государства в
государстве" остались только активы в зарубежных банках, орбитальная невидимка
да лунная станция. Это хорошо. Снизу "Гриф" не достать, но блокада, надо
полагать, абсолютная. Ни поднять, ни опустить лифт нельзя — для этого нужны два
генератора энергошнура, если, конечно, нет желания разбить кабину о земную
поверхность или промазать мимо станции. Переговоры можно считать неизбежными, и
в случае, если эти дилетанты не ликвидируют меня сгоряча в ближайшие часы, мои
шансы резко возрастут. Например, меня могут сберечь для обмена. Пойдет ли
Бербиков на обмен — вопрос второй.
По идее, должен пойти — хотя бы для того, чтобы понять причину срыва операции
и не повторить этой ошибки в дальнейшем.
Правда, все это логика, а логика при недостатке исходных данных — опасная
вещь. Один маленький неучтенный фактор запросто валит всю громоздкую логическую
конструкцию, как сквозняк рушит карточный домик. Я понимал, что через пять минут
меня запросто могут оттащить в шлюзовую и без скафандра, чтобы я ненароком не
вспотел, отправить прогуляться в открытый космос. Причем не со зла, а тоже
согласно логике, правда, их собственной.
Когда за мною пришли Стерляжий и Аскольд, я был угрюм, как замшелый валун,
молчал и не пытался брыкаться. Они тоже молчали. Аскольд отвязал шнуры, и меня начали
буксировать из модуля в модуль — один тянул, а второй рулил мною, следя за
тем, чтобы я на всякий случай держался подальше от панелей. Один пустой модуль
сменялся другим пустым, на станции было малолюдно, на длинном пути нам встретились
только молодой парнишка-оператор, брезгливо от меня отвернувшийся, да бортинженер,
попытавшийся меня ударить и остановленный Аскольдом. Капустян не появился, Надя
тоже. В какой-то мере меня это обрадовало, но радовало лишь до тех пор, пока я
не понял, что меня тащат в верхнюю шлюзовую.
Так.
Понятно.
Ничего не понятно: зачем меня впихивают в лифт?
— Куда меня? — не удержался я от вопроса, постаравшись только подпустить в
голос побольше равнодушия.
— На Луну-Крайнюю. И заткнись.
— Вам будет плохо, ребята, — искренне сказал я. Обещаю: вам будет очень
плохо.
По звуку я понял, что Стерляжий и Аскольд забрались в кабину следом за мной.
До ответа они не снизошли. Затем за моей спиной произошел короткий разговор:
— А надо?
— Надя сказала, что не повредит.
— Может, просто оставим его связанным?
- Нет.
Сейчас же мне в руку со свистом воткнулась игла. Нет, это просто рок какойто!
Сколько можно! Нашли святого Себастьяна...
На этот раз сознания я не терял, но перестал чувствовать свое тело. Руки и
ноги превратились в деревянные обрубки, а дерево не может самопроизвольно
шевелиться, если оно не Буратино. Ощущение было такое, будто я намертво отсидел
себе все тело. Парализующий выстрел, проверенное средство для обездвиживания
африканской и неафриканской фауны. Выстрел ампулой с иглой, а не банальный укол.
Чистоплюй Стерляжий сдержал слово — он так и не прикоснулся ко мне руками.
Луны вблизи я так и не увидел. Во-первых, я не мог шевельнуться, а когда
смог, был немедленно угощен очередной иглой. Во-вторых, если бы даже кабина была
снабжена иллюминаторами, вряд ли мне было бы дозволено таращиться через них на
поверхность естественного спутника нашей планеты. В-третьих, двойная тяжесть не
очень-то располагала торчать у иллюминаторов, если бы они и были.
Аскольд уложил меня в ложемент, и на том спасибо. Вообще кабина "лунного" лифта
была оборудована несколько лучше кабины "земного". Оно и понятно: ехать дольше, а удовольствие
меньше. Тут был даже крошечный санузел — впрочем, я им так и не
воспользовался.
За перегородкой бубнил Стерляжий. Судя по заметным задержкам реплик, он
говорил с Землей или "Грифом".
— Все по-прежнему?.. А наплевать. Ничего не делать... Ничего без меня не
предпринимать, я говорю... Да. Ждать... Что?.. Через полчаса примерно...
Что через полчаса?
Я давно перестал нервничать. Я не знал, для чего меня привезли сюда, но раз
завезли в такую даль, значит, убивать не собираются. Возможно, хотят
использовать как спеца, пусть и работающего из-под палки. Почему 6bi нет? Я все
еще любимец техники, и меня больше не угощают убойными транквилизаторами, как
того африканского носорога. Мне вкололи антидот, и я снова в состоянии
шевелиться. С меня даже сняли наручники. Но, конечно, заперли.
Вот только на что мне этот скафандр?
Каморка была маленькая — видно, раньше служила одной из подсобок. В ней едва
хватило места, чтобы разложить скафандр на полу. Он, то есть "скафандр легкий,
изолирующий, противорадиационный", несомненно, видывал многие виды. После
прочтения краткого описания данной конструкции мне не составило труда убедиться,
что многие его принадлежности безнадежно сломаны или просто-напросто
отсутствуют. Кроме того, он отвратительно вонял перепревшим человеческим потом и
гниющей подкладкой. Но жизнеобеспечение действовало, а значит, в скафандре
какое-то время можно было выжить.
Очевидно, мне предстояло надеть его. Но для чего?
Я догадался, для чего, чуть раньше, чем меня выпустили. Должен отдать им
справедливость: они хорошо застраховались от случайностей. Белобрысый Аскольд
имел в руках пневматик, Стерляжий — "гюрзу", а присутствующий тут же некто из
лунного персонала наводил на меня заурядный "макар". Мне как-то сразу расхотелось
геройствовать.
—Полезай в скафандр, — скомандовал Стерляжий. — Не так. Сперва липучку,
потом молнию, потом еще одну липучку...
—Сам знаю, — огрызнулся я. — Инструкцию читал. Они терпеливо дожидались
конца процедуры, а я крыл их последними словами. Как ни странно, это сошло мне
безнаказанно.
—Герметизируйся.
Я опустил до щелчка забрало шлема, некогда прозрачное, а ныне помутневшее и
исцарапанное. Скафандр чуть-чуть раздулся, и тут же тоненько зашипел выпускной
клапан. Теперь голоса звучали в наушниках.
—Медленно выходи. Вышел.
—Налево в дверь и еще раз налево. Лишних движений не делать — будем стрелять.
Я решил не проверять, пробьет ли игла многослойную ткань скафандра, — какая
разница? Пуля из "макара" — точно пробьет. Из "гюрзы" — пробьет навылет.
— Куда теперь?
— Повернись лицом к стене и стой смирно.
Я подчинился. Стоять пришлось довольно долго. За спиной что-то шуршало и
звякало. С низким гулом встала на место дверная плита, и я догадался, что нахожусь в
шлюзовой. Потом до слуха донеслось несколько ядреных щелчков — так щелкают
доисторические тумблеры в доисторических приборах с дизайном в стиле автомобиля
"Победа". Архаично, но надежно. И как будто открылось окно — по комнатушке пронесся
такой сквозняк, что меня качнуло.
—Медленно повернись.
Все трое были уже в скафандрах, более легких и удобных, чем мой. Я не
удивился.
—Теперь иди сюда.
Я знал, что сейчас увижу Кошачий Лаз, о котором столько слышал, и
подозревал, что он разочарует меня. Так оно и оказалось. Толстый бублик
внутренним диаметром сантиметров в шестьдесят — едва-едва пролезть в скафандре, —
притом бублик неровный, с какими-то буграми и наростами, с толстыми проводами на
присосках, собранными в неаккуратный пучок, и все это буровато-коричневое, вот
что такое Кошачий Лаз. Лазейка к звездам, подачка тем, кто мечтал о распахнутых
настежь Звездных Вратах. Шиш вам, мечтатели! Не графья вы, а дворовые ободранные
коты, поползаете и на брюхе.
А внутри бублика был пейзаж. Тоже ничего особенного, если не считать ярких
блесток, — камни, камни... Серые, как ночные кошки.
—Что там? — спросил я, хотя был уверен, что знаю.
— Клондайк, — подтвердил Стерляжий мою догадку. — Очаровательное место,
правда, на любителя. Сумел нагадить — сумей отработать.
— Срок? — поинтересовался я.
—О сроке забудь.
Утешительное известие... Та же ликвидация, только растянутая во времени и не
без выгоды для Корпорации. Почему я решил, что имею дело с рассерженными людьми? Я
имею дело с купцами!
—Жилье примерно в ста метрах к востоку. Прииск дальше, иди по тропинке и
дойдешь. Еду, воду и воздух будешь получать в обмен на металл. Хочешь жить —
работай. Дневная норма — семьдесят килограммов в пересчете на стоимость платины в
земном весе. Заметь место, где вылез, и1оставляй металл около него. Кошачий Лаз
будет открываться раз в местные сутки.
Я был убежден, что на моем лице ничего не отразилось, но все же Стерляжий
добавил:
—Шутить не советую. Очень не советую. Если сунешься оттуда в Лаз, в тебя
будут стрелять. Все. Пошел.
Видимо, я пошел недостаточно быстро — меня подбодрили пинком.
Глава 5
Двойная тяжесть чем-то похожа на жару в сауне — в первый момент ошеломляет,
затем на какое-то время удается притерпеться, но в конце концов она начинает
мучить, и чем дальше, тем сильнее. Точно так же можно сравнить повышенную
гравитацию с холодом и вообще с любым постоянно действующим неудобством. Кажется,
Амундсен сказал, что к холоду невозможно привыкнуть, но можно научиться терпеть
его. Проверять на себе слова великого норвежца — только это мне и оставалось;
Первым делом я упал и больно ушиб локоть. Попытался рывком встать и не
смог. Тяжесть распластала меня по серому грунту. Тяжесть мешала дышать. Я
мгновенно вспотел. Процедил сквозь зубы ругательство. Ну что это за жизнь, -
если каждый вдох требует специальных мускульных усилий!
Каторга, вот что это такое. Обыкновенная каторга. Заслужил — носи свой
собственный двойной вес.
Я оперся на локоть, подтянул под себя ноги и с кряхтеньем взгромоздился на
четвереньки. Затем ухитрился подняться на корточки. Передохнул немного и встал на
ноги. Жить было можно, только сердце колотилось, как после километровки. Спортом
надо было заниматься, спортом! И лучше всего тяжелой атлетикой.
Но я сделал шаг и выжил. Можно ведь идти, неся на себе кого-то твоего веса.
Можно даже идти, держа на закорках толстяка, который тяжелее тебя раза в полтора-два,
— а с учетом веса скафандра так оно и получалось. Идти-то можно. Вопрос в другом:
далеко ли так уйдешь?
Через десять шагов я начал задыхаться, а через двадцать пришлось сделать
передышку. Пот заливал лицо, в глазах нещадно щипало. Там в изобилии плясали
мелкие чертики, и казалось, будто они и щиплются. Чего хорошего ждать от чертей?
Отдыхать стоя оказалось невозможно — чем дольше простоишь, тем сильнее
устанешь. Я сел.
Потом лег на бок лицом к Лазу. Он уже закрылся, но я помнил, где он был. К
тому же в нескольких шагах от него громоздилась пирамидальная куча натасканных и
уложенных кем-то блестящих камней. Хороший ориентир, не ошибусь.
Я перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Оно было белое, едва заметно
сходя на голубизну у горизонта. Белое небо и жгучее белое солнце планеты
Клондайк, более точно прозванной Грыжей.
Уж лучше бы лютый холод, как на настоящем Клондайке!
Я вспомнил, что мне здесь предстоит таскать тяжести, и впал в отчаяние. Тут
заработаешь не только грыжу — с равной вероятностью получишь и смещение позвонков,
и расширение вен с варикозной язвой в перспективе, и выпадение прямой кишки. На
ниве усердия. И вообще пупок развяжется.
О чем-то еще говорила некогда Надя... Ах да, о лучевой болезни. Вшитый в рукав
дозиметр показывал пять с половиной миллирентген в час. Не так уж много для
экскурсанта, но более чем достаточно для постоянного жителя. Внутри скафандра
уровень радиации был, конечно, несколько ниже, но ведь известно, что вода камень
точит. Нет, от старости я здесь не умру, это точно...
Вероятно, не доживу и до выпадения кишки. Если брякнусь оземь, споткнувшись
или потеряв сознание, почти наверняка сломаю себе парочку костей, и если мне не
придут на помощь, то...
А кто придет, спрашивается? Сейчас пересменок. На планете нет никого, кроме
меня и какого-то количества проникших сквозь Кошачий Лаз земных микробов. Кокков,
спирохет и вибрионов. Да и те уже, наверное, сдохли в здешней атмосфере,
остался один Вибрион, и это я...
Становилось все жарче. Я не сразу сообразил, что каменистая почва была
накалена, как печь. Теперь жара пробралась сквозь многослойную ткань скафандра.
Вот и ответ: если я упаду и не смогу встать, мне гарантирована смерть от
теплового удара. Это днем. А ночью, вероятно, от обморожения: раз уж на планете
нет воды, климат должен быть резко континентальным. Разве что парниковые газы...
Не знаю, не знаю. Что будет ночью, ночью и увидим. А сейчас надо встать.
Вспомнив, что у штангистов когда-то было такое упражнение — жим, — я поднялся
медленно, без толчков и рывков. Получилось сразу. Значит, здесь так и надо двигаться
— медленно и плавно, а кто станет дергаться, тот скоро выбьется из сил,
если раньше не наживет на свою шею неприятностей.
Каменистая пустыня, вот куда я попал. Но от закрывшегося Лаза шла тропа,
утоптанная множеством прошедших по ней ног, и все-таки не очень явная. Ничего
удивительного для планеты, лишенной воды или, скажем, аммиака в жидкой форме. Какие
тут основные газы? Азот, конечно, и, наверное, аргон. Насколько я помнил, мне
говорили также о циане — очень подходящий газ, чтобы поскорее, без ненужных мучений,
отправиться на тот свет, если при неудачном падении разобьешь стекло шлема.
В любом случае дышать местным воздухом нельзя. Или можно, но недолго, как
сказал бы Свят. Тем хуже и тем лучше. Лучше — потому что на Грыже наверняка нет
жизни и во время поисков платины мне не придется вертеть головой во все стороны,
высматривая подкрадывающихся хищников, вдобавок только для того, чтобы
подготовиться к роли питательного блюда на их стол, потому что отбиваться мне
нечем, а скоростью передвижения я напоминаю вымершего ленивца мегатерия.
Понятно, при каких условиях Ахиллес никогда не догонит черепаху. Запихните его
в скафандр и поместите в двойную тяжесть — ни в жизнь не догонит.
Как ни тяжел был мой путь, как ни старался я не сбиться с малозаметной
тропы, мне удавалось поглядывать по сторонам. Местность была чуть всхолмленная,
усеянная великим множеством валунов, камней поменьше и совсем малых камешков. Все
круглое, окатанное. Кое-где корявыми надолбами торчали изглоданные ветром скалы, в
одной зияла сквозная дыра. Стало быть, здесь случаются песчаные бури...
И блестки, блестки! То и дело — блестки. Металл. Ослепительное белое солнце
заставляло пустыню сверкать, как эстрадную примадонну. Глазам было больно. Я
жмурился, пока не вспомнил о специальном щитке на шлеме и не опустил его. Стало
гораздо лучше. Пришлось сказать про себя несколько слов по адресу конструкторов
скафандра — могли бы придумать так, чтобы стекло шлема притемнялось автоматически!
Трудно, что ли? Задачка для третьеклассника из кружка "Умелые руки".
Вряд ли им было трудно, и дело тут было даже не в нескольких граммах лишнег.0
веса и скорее всего не в вопросах надежности. Дело было в другом. Что такое скафандр
на Грыже, как не рабочая спецодежда? А кто сказал, что спецовка должна радовать
того, кто в нее облачен? В области облегчения условий труда тупоголовее россиян
никого
не сыщешь. Работа, мол, не должна казаться медом. Вот потому-то она и не
волк.
Мелкие, зато неисчислимые крупицы металла были повсюду. Я опустился на колени
(сделать это оказалось проще, чем нагнуться) и, поковыряв пальцем в скальной
трещине, извлек микросамородок размером с гороховое зерно. Попытался на глаз
определить породу металла и не преуспел. Цвет был слегка золотистый. Вернее всего,
не чистый металл, а природный сплав. Но какое мое свинячье дело! Разделять сплавы
на компоненты я не подряжался, мое дело добыча.
Я едва не прошел мимо жилища — и прошел бы, если бы тропа не дала отросток
вбок. Меж двух уродливых скал вклинился надувной купол с тамбуром, когда-то
новенький и серебристый, а ныне битый бурями, тертый летящим песком, жалкий и
одинокий, как юрта кочевника посреди степи. Я не удержался от тяжелого вздоха.
Нет, я понимаю: роскошного дворца тут не могло и быть, Кошачий Лаз слишком узок,
чтобы можно было пропихнуть в него' все, что душа пожелает, и, наверное,
скромный надувной купол — оптимальный вариант, но все же мне хотелось увидеть
нечто более солидное и пригодное для жизни.
Да, но кто меня спрашивает, чего бы мне хотелось?
И не спросят. У рыбы конфисковали воду. Живи, рыбеха, как умеешь.
Вдохновляйся примером кистеперого собрата.
Тамбур оказался шлюзовой камерой с лепестковыми задвижками. Никакой
излишней автоматики — давление приходилось выравнивать вручную, вентилем. Внутри
купола было сумрачно. Пошарив по стенам,
...Закладка в соц.сетях
