Жанр: Научная фантастика
Запретный мир
...лстой
Глава 19.
— Я валенок протер, — тяжелым басом пожаловался Витюня и, извернув ногу
в колене, продемонстрировал дыру на пятке. — Видал?
— Чего ты хотел — щебень. — Юрик ковырнул носком ноги камешки,
раздвинутые кое-где пучками жесткой травы, затем оглянулся назад, где в
нескольких сотнях шагов у подножья голой скальной стены громоздились седые
валуны. — Тут еще рулез, а вон там... Или ты это еще во время марш-броска?
Витюня угрюмо кивнул.
— Чего ж не сказал? Нашли бы тебе какую-нибудь обувку.
— Ага, — Витюня обиделся. — Это когда бежали, что ли? А я мог
говорить? Да и ты тоже. Говорун какой...
— Теперь потерпишь. По-моему, они вон в том лесочке. — Юрик кивнул
на еловую рощицу, полого взбирающуюся на холм перестрелах в двух от занятой
фалангой позиции. — Сейчас начнется.
— Полезут, думаешь? — с недоверием спросил Витюня.
— Обязаны. Зуб даю, где-то тут проход в иные миры. С чего, думаешь,
эти вот, — сморщив нос, Юрик указал на несколько трупов, — так дрались за
пустое место? Ни один ведь не побежал. Не-ет, батыр, худшее впереди. Драться-то
в полную силу сможешь?
Вместо ответа Витюня промычал нечто нечленораздельное.
— А то смотри, — предложил Юрик. — Может, тебя ножиком слегка в
зад кольнуть, а? Для злости. Кольнуть?
— Я тебе кольну! Я тебе сейчас так кольну...
— Умница! — восхитился Юрик. — Самое то, что надо. Смотри, стрелы
полетят — не высовывайся. Мы с Хукканом тебя прикроем, а уж как до рукопашной
дойдет... Э! Да вот они!..
Еловый лапник крайних деревьев рощицы не зашевелился — взбурлил, как
вода в горшке над очагом. Только что было по-вечернему тихо, если не считать
негромких разговоров, шороха одежды да тонкого звона оживившихся ввечеру
комаров, — и вот, заглушив хруст ветвей и топот сотен ног, грянул нестройный
многоголосый ор. Из рощи вывалила толпа, скучилась на мгновение в плотную массу
и, наставив копья, растягиваясь на бегу, грузно и мощно потекла на обидчиков.
Как лавина. Как грязевой вал в речной долине после обильных паводков. Осторожно
выглянувшему из-за края щита Юрику показалось, что каждый копьеносец мчится
прямо на него. Не говоря уже о лучниках, тянущих на бегу тетивы луков.
— Ой, блин...
Сразу зачесались пятки. Мучительно захотелось удрать отсюда как можно
скорее и больше никогда в жизни не вмешиваться в дикарские разборки. Что там
марш-бросок сюда — отсюда ноги унесли бы бегуна гораздо быстрее и дальше! Юрик
даже сделал маленький шажок назад, но тотчас, совершив над собой гигантское
усилие, изобразил, будто просто так перемялся с ноги на ногу. Нельзя бежать, да
и некуда. А главное, ведь сам все это придумал, сам набивался... Придурок! У
штангиста больше ума. А Растак — сволочь...
Большое и покрасневшее, словно от большого стыда, солнце висело низко
над пограничными увалами на западе и явно не собиралось слепить глаза ни
одному, ни другому войску. Пусть двуногие разбираются между собой сами как
умеют...
Над самым ухом хлопнула о кожаную рукавицу тетива, тут же еще и еще
— лучники из второй шеренги били стрелами приближающуюся лавину, стараясь
ослабить ее страшный напор. Упал ли кто-нибудь из врагов, нет ли — Юрик не
видел.
— Держись, не робей, строя не ломай! — гаркнул Хуккан.
Набежали — и хрястнуло. Рванулся из руки щит с засевшим в нем
наконечником чужого копья. Юрика чуть не вынесло из строя вперед, однако щит
удалось вырвать и самому выбросить копье на длину руки. Достал, не достал --
неважно... Главное выдержать первый натиск, оборонить до времени
дурака-штангиста, что сопит над ухом, принять на щит жала копий, отбить первые
удары, а уж потом, когда две рати возьмутся за мечи и топоры...
Фаланга устояла.
Прикрывая щитом себя и левый бок безщитного Витюни, нещадно
толкаемого со всех сторон и, судя по невнятному ворчанию, очень недовольного
этим обстоятельством, отбиваясь копьем, бывший торговец бюстгальтерами орал
что-то невообразимо похабное и в том черпал смелость. Должно быть, помогал,
пугая врагов, и красный мотоциклетный шлем, но все равно было удивительно, что
туземцы не разбегаются в суеверном ужасе, а лезут и лезут. Быть может, до
здешних мест еще не доползли слухи о двух непобедимых воинах?
А раз так — получи, поганец!..
Страшной силы удар — по всему видно, боевой палицы — рухнул на щит
Юрика. Хрустнули прутья. Край щита ударил Витюню прямо в нос.
Матерый топотун-медведище, получив такой удар, и тот завизжал бы от
боли по-поросячьи, прежде чем в слепой ярости попереть на рожон. На глазах
мигом выступили слезы. Одну секунду мир состоял лишь из одной стихии — боли.
Затем Витюня крякнул, сморгнул слезу и, отодвинув мешающий щит, шагнул вперед,
обеими руками вознося над головою лом.
Еще в недавно миновавшие дни упражнений на ближнем пастбище Растак оценил
грозную красоту сомкнутого строя, который Юр-Рик именовал незнакомым и смешным
словом "фаланга". Теперь вождь воочию наблюдал страшную силу удара двух тесных
шеренг, ощетинившихся частоколом копий, сбивших большие, много больше
привычных, круглые щиты (специально изготовленные по настоянию Юр-Рика) в
подобие небывало длинной стены. Фаланга буквально разметала нестройную толпу
воинов Соболя, половину толпы перемолола в несколько мгновений, вторую половину
отбросила, как скальная стена отбрасывает речную волну, — и тут в дело вновь
вступили лучники, пустившие стаю стрел поверх присевшей первой шеренги.
Враги, собравшийся было нахлынуть новой волной, смешались. Хотя...
какие они враги? Бывшие друзья-союзники, будущие соплеменники, если только у
старого Пуны хватит ума и жалости к своему народу не сопротивляться до
последнего человека... Тут только вождь расслышал собственный рев, перекрывший
шум битвы:
— Раненых Соболей не добива-а-ать!..
Короткий командный вскрик Юр-Рика, волчий подвыв Хуккана... Медленным
шагом фаланга двинулась вперед. Вертя головой, Растак успел с радостью
заметить, что строй потерял немногих и место упавших уже занято воинами из
второй шеренги, редеющей на глазах — лучники, повинуясь команде Юр-Рика,
разбежались по флангам. А вот врагов на месте короткого боя осталось лежать
немало. Очень немало. Кто-то уже отправился к предкам, но большинство --
недобитые раненые...
Новый залп.
Оттуда, из растерянной толпы врагов, скучившейся как стадо баранов,
навстречу мерно наступающей фаланге тоже постреливали — но как-то
неубедительно. Стрелы втыкались в щиты, изредка находили неприкрытое мясо...
вот одна скользнула по медной бляхе на шапке Вит-Юна, и тот замотал головой.
Другая пронзила голень молодому воину — охнув, парень захромал, но не захотел
упасть, лишь уступил другому место в первом ряду...
Сам Растак, против своих правил оставшийся во второй шеренге (опять
настояние Юр-Рика!), едва не отстал — так быстро и слитно фаланга ускорила
движение. Мало того, теперь ее правый край подался вперед, загибаясь наподобие
речной излучины, целясь атаковать врага сбоку.
— От леса отреза-а-ай!.. — крик Хуккана.
Правильно. Среди деревьев и кустов не сохранишь строй, в лесу
придется менять одного на одного, а Соболей еще и сейчас больше, чем своих...
Всех вывел на битву старый Пуна, не оставил запас, да и как могло быть иначе,
если враг захватил Дверь? Тут уж ломи всей силой и не оглядывайся, пока не
сломишь врага или он не сломит тебя. Совсем недавно он, Растак, тоже бросил на
копья Вепрей всех, кто случился под рукой и мог хоть как-то управиться с
оружием...
В толпе врагов Растак не видел старого Пуну, но знал, что он там, и
знал, что вождю Соболей остались считанные мгновения, чтобы скомандовать отход,
а уж потом... Противник отобьется в лесу, отбросит атакующих, дождется ночи,
когда воинам Земли будет трудно сохранить боевой порядок, — и ударит разом со
всех сторон. Пуна упрям: своих положит без счета, но и чужим не даст уйти
живыми...
Строй растянулся, еще сильнее загибаясь правым крылом, заходя Соболям
уже не в бок, а в спину. И в этот момент у вождя сладко застучало сердце,
словно у несмышленого мальчугана, когда отец впервые дает ему подержать
настоящий медный меч взамен игрушечной деревяшки: вместо того чтобы искать
спасения в лесу, толпа врагов с криком ринулась в новую атаку! Видно, крепко
сидело у Пуны в голове то, что сам Растак еще недавно почитал за непреложную
истину: спасение племени — Дверь и Договор!
Прорваться, продраться сквозь кажущийся несокрушимым строй врагов,
разметать их направо и налево, найти Дверь, вызвать подмогу и с ее помощью
перебить людей Земли, как оленей... И снова под стоголосый вопль ярости
зазвенела медь о медь, глухо задолбила о твердую кожу обтяжки щитов, визгливо
заскользила по набитым бляхам, ища добраться до человечины и напиться вволю.
Приняв на себя главный удар, центр строя разом прогнулся, словно невиданный
лук. Но не прорвался: в центре, ревя, словно разбуженный зимой медведь,
прикрываемый с боков Юр-Риком и Хукканом, сражался богатырь Вит-Юн, и его
чудесное оружие, взлетая и опускаясь, мололо врагов, как тяжелый пест в сильной
руке мелет зерно в деревянной ступе.
— Левое крыло — отходи-и-и!.. — надсаживаясь, закричали разом
Растак и Хуккан.
Кто в горячке прежних битв услышал бы непонятную команду, а даже и
услышав, стал бы ее исполнять? Почему надо отходить как раз тем, на кого враг
ломит не так сильно? Наоборот, надо ломить самим!..
Так и случилось бы, не будь долгих упражнений на ближнем пастбище, не
прикажи Растак после памятного разговора с Юр-Риком старательно перенимать
невиданные приемы боя, придуманные в Запретном мире. Теперь же левое крыло
попятилось, выпрямляя строй, лучники оттуда опять подались в центр, сбросили со
спин щиты и взялись за топоры, укрепляя опасно поредевшую вторую линию.
Одновременно правое крыло усилило натиск. Фаланга медленно разворачивалась.
Чего угодно ожидал от врага Пуна — но не этого! Несокрушенный (и
сокрушимый ли?) небывалый строй воинов Земли пропускал вопящую толпу детей
Соболя мимо себя, прямо к невидимой Двери! Да в уме ли Растак? Или его голова
одурманена злыми духами, что, по слухам, подсказали ему сначала приютить у себя
пришлых из Запретного мира, а теперь начать бесполезную и бессмысленную войну?!
Худо народу, у которого вождь не знает, что делает!..
Убавившееся в числе, но еще грозное войско Соболей, бросив бесполезно
долбить медью о гранитную твердь фаланги, слитно потекло мимо, боронясь редкой
щетиной уцелевших копий, опасаясь каверз коварного врага. Вырвались — и
огласили поле воплями торжествующей радости. Отступая попятным шагом, иные
оборачивались и с издевкой приспускали штаны — нате вам, друзья-соседи! Съели?
Дверь — наша, и сейчас вы у нас запоете совсем другим голосом...
Фаланга развернулась окончательно. Теперь еловая роща осталась за
спиной, в одном перестреле впереди воины Соболя образовали неровный
оборонительный полукруг, за которым их чародей спешно искал Дверь, а еще дальше
кровавела последними лучами заката верхушка скальной стены. За спиной Соболей
больше не было спасительного леса.
Фаланга, состоящая теперь всего из одной полновесной шеренги да
десятка не оставивших строя легкораненых во второй, медленно двинулась вперед.
Половина воинов держала наготове луки, которые так легко бросить, подобрав
взамен любое копье из тех, что в изобилии валяются на месте первой сшибки...
— Посма-атрива-а-ай! — взревел Растак.
Вовремя. За темным полукружьем врагов кто-то вздел руки, и воздух
перед чужим чародеем очень знакомо помутнел и задрожал.
— Бей!!!
Тявкнули разом десятки тетив, свистящей стаей понеслись стрелы. Видно
было — кто-то из Соболей метнулся к колдуну, пытаясь в последний момент
прикрыть его хотя бы собой...
Не успел. Поднятые руки опустились, как подрубленные. Мутное дрожащее
пятно пропало. Единодушный крик боли и ужаса, исторгнутый Соболями, отразился
от скальной стены и пошел гулять среди безразличных ко всему гор. И сейчас же
оборонительный полукруг, в единый миг вновь превратившийся в вооруженную толпу,
рванулся навстречу стене щитов — в последнюю отчаянную атаку, уже ничего не
решающую в судьбе племени Соболя...
Нахлынули яростно, не щадя себя — и так же отхлынули, остудив боевой
порыв о непробиваемую стену. Третья атака оказалась самой короткой и не стоила
воинам Земли ни одного убитого. Надломленный враг еще огрызался, но уже
отступал, вернее, бежал перед фалангой, также пустившейся бегом. Крылья ее
опять загибались вперед, оставляя Соболям только один путь бегства. Очень
короткий путь. Всего лишь до подножия неприступной скальной стены.
Среди чужих мертвых и раненых Растак нашел одного, одетого не в
обычный боевой кожан с нагрудными бляхами или без, а в расшитый балахон,
увешанный амулетами. Чужой чародей, битый тремя стрелами в грудь, живот и шею,
еще жил, царапал пальцами каменистую землю и трудно, хрипло дышал. Такие не
выживают, но все-таки...
Вождь подманил к себе ближайшего воина, указал на раненого.
— Этого — добить. Его одного.
...Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
А.К.Толстой
Скарр проснулся от непривычной свежести воздуха и понял, что в землянке
погас очаг. Вроде бы и немного тепла давали рдеющие угли, больше дымили, чем
грели, но все-таки это было тепло, необходимое старым костям даже летом,
блаженнное тепло, прогоняющее волглую сырость, убаюкивающее ноющие боли в
ногах. Старик зазяб под одеялом из шкур, недовольно поворочался, подтянул к
подбородку острые колени и минуту спустя понял, что уснуть вновь ему уже не
удастся. Тогда он открыл глаза и хрипло позвал:
— Юмми...
Землянка была пуста. Юмми не было и, судя по остывшему очагу, не было
уже давно. Куда же она могла подеваться? Последнее время не отлучалась надолго,
чаще сидела в землянке тихо, как мышь, думала о чем-то своем, неохотно отвечала
на расспросы, но не забывала ухаживать за дедом, поэтому было сытно и тепло.
Что случилось сегодня?
Он позвал снова:
— Юмми, внученька...
Сказал с трудом и сам удивился, как вообще сумел выговорить такое.
Какая она внученька? Внук, вернее, правнук. Будущий чародей племени Земли...
если все пойдет как надо. А это, по правде говоря, еще неизвестно.
Вчера он потратил битый час, пытаясь образумить глупую девчонку. Вот
помрут чужаки, тогда все само как-нибудь образуется, а пока... Растак неглуп,
но гневлив, в ярости он способен поднять руку и на чародея, и на ученика. Да
что там руку — прикажет воинам вздеть обоих на копья, вот и вся недолга. А
воины злы... И потому место Юмми не здесь, нынче же ночью она должна обмануть
сторожей и бежать к Соболям или Волкам, пересидеть там тревожное время. Хотя...
о чем это она говорила третьего дня? Сторожей больше нет? Тем лучше. Это еще не
значит, что гнев вождя иссяк, Растак умеет быть коварным, это значит лишь, что
бежать будет легче...
Скарр с кряхтеньем сел на лежанке, нашарил клюку, встал. Его голос
зазвучал громче и требовательней:
— Юмми!
Нет ответа. Пошатываясь и приволакивая ногу (что такое? раньше ведь
не было...), старик доплелся до входа, отдернул шкуру и, щурясь от солнца,
исподлобья оглядел округу. По-прежнему в нескольких шагах журчал ручей,
отделяющий жилище чародея от остального селения, по-прежнему через текучую воду
был перекинут мостик о двух бревнах с навесной жердью на уровне пояса для
удобства и сохранения достоинства старших, ибо негоже им, ненароком
поскользнувшись, лететь в ручей. По-прежнему на той стороне там и сям
курганчиками возвышались крыши домов-землянок, поставленных с виду как попало,
а на деле там и только там, где слой камнистой почвы не прятал под собою скалу.
Стражи по ту сторону мостика и впрямь не было.
Где Юмми? Почему ушла, не предупредив?
Скарр начал сердиться и не сразу заставил свои мысли войти в разумное
русло. Может быть, с ней уже случилась беда? Нет, с ней одной — вряд ли...
Допустим, Растак услал "мальчишку" по какому-нибудь важному делу, требующему
присутствия чародея посильнее Ер-Нана... Может быть, из смежного мира кто-то
воззвал о помощи или какой-нибудь сородич отравился спорыньей и буйствует? Или
возникла нужда переговорить с соседями на границе? Да, скорее всего так. Если
иначе, если вождь решил мстить — почему тогда начал с Юмми? Чтобы причинить
напоследок невыносимую боль? Нет, столь изощренная месть не в духе Растака...
Слегка успокоившись, старик заметил у порога принесенный кем-то
горшок — соплеменники, по обыкновению, не решались входить в землянку колдуна.
Хм, еще теплый... По запаху — тушеная дичина с грибами. Лучше воздержаться:
грибы бывают всякие... Когда вождь не ладит с кудесником, один из них нередко
уходит к предкам без их зова и видимой причины.
Медленно и терпеливо Скарр одолел земляные ступеньки перед входом в
землянку, доковылял до мостика и так же медленно, держась за жердь, перебрел на
другой берег. Пожалуй, сегодня в селении было тише обычного. Одна лишь Кана,
жена внука, похожая на толстую встрепанную курицу, попалась навстречу по дороге
на площадь и, знамо дело, побоялась заговорить с колдуном, вдобавок опальным,
зато, сворачивая в проулок, метнула в старика торжествующий взгляд — с чего
бы?
На площади, присев на трухлявую колоду, одиноко грелась на солнышке
слепая старуха Нуоли. При звуке шагов она повернула к старику изморщиненное
личико.
— Ты, Скарр?
— Долгих лет тебе, Нуоли, — приветствовал ее чародей. — Давно я
тебя не видел.
— И тебе долгих лет, — пришамкивая, отозвалась старуха и, беззвучно
захихикав, вытерла выступившую в углу незрячего глаза слезинку костяшкой
коричневого пальца. — А уж я-то тебя школько не видела... Только лет долгих ты
мне не желай. Шама не хочу. Жажилась, пора уже... А помнишь, какая я была? Жря
ты на мне не женился, когда швою Ильму потерял, я тогда крашивше была, чем
Айка, и по тебе тшелый год шохла...
Старуха вздохнула.
— Внуки-то где? — спросил Скарр.
— Ушли. Еще ш рашшветом ушли, а куда — не шкажали. Раштак вшех
мужиков увел. Дом на меня оштавили. Да я не жалуюсь, што мне, штарой, впервой?
Обидно только, што не шкажали...
— Ушли с оружием или так?
— Кажишь, ш оружием... Нет, не шкажу. Я, штарая, и не шлышала. Да
шам пошуди: мужиков мало, гранитшу боронить некому, как же беж оружия? Да ты у
жряших шпроши...
— Спрошу, — кивнул Скарр, прощаясь. — И все-таки долгих лет тебе,
Нуоли. И крепких правнуков.
Он вовремя отошел от старой, как он называл про себя Нуоли, хотя сам
был еще старше, — через площадь вприпрыжку бежал мальчонка лет десяти, и бежал
не слишком прытко, из чего можно было сделать вывод, что торопится он не по
своей охоте, а послан матерью по какому-то делу.
— Стой, — сказал Скарр.
Мальчишка затормозил пятками, подняв облако пыли, и сам же чихнул.
Его физиономия выдавала сильнейшее желание оказаться сейчас как можно дальше от
страшного колдуна.
— Подойди сюда. Ближе, ближе, не укушу. Ты кто?
Вопрос, не удививший взрослого, удивил мальчугана: понятно, что
колдун не обязан помнить имена всей мелюзги, что бегает по деревне, — но зачем
он спрашивает, вместо того чтобы узнать колдовским способом?
— Арри. Мой отец — Ил-Луми, лучший охотник. Только его убили
плосколицые...
— Куда так спешишь?
— К тетке Талви. — Мальчишка махнул рукой в неопределенном
направлении. — Мама сказала мне, чтобы я нашел ее и позвал. У нас сегодня
вкусный обед, а у Талви никогда ничего не получается сготовить, она только
чужое есть здорова. — Арри вызывающе шмыгнул.
— Значит, подождет Талви, — заключил Скарр. — Скажи, а куда это
подевались все мужчины?
— Так они же в поход ушли! — воскликнул мальчишка, не веря ушам. По
всему было видно, что старый чародей стремительно падает в его мнении. Уж
это-то он должен был знать! — Прямо с утра все и ушли. Вождь, Хуккан, Вит-Юн с
Юр-Риком... ну и остальные. Обещали вернуться завтра, от силы послезавтра. Я
тоже просился, только меня не взяли. — Мальчишка вздохнул. — Ничего, вот
вырасту, стану вождем — тогда сам буду решать, кого брать в поход, а кого
нет...
В этот момент Скарр выдал волнение — впрочем, наедине с мальчишкой и
прислушивающейся слепой старухой можно было не опасаться потерять уважение
племени.
— Чужаки... здоровы?
— Угу, — кивнул Арри, думая о чем-то своем, и вдруг встрепенулся.
— Так из них же Юмми всю нечисть выгнала! Я видел: ка-ак пошел над крышей дым
кружиться, а в дыму злые духи так и воют, так и грызут друг дружку! Тут и
взрослым страшно было, а я не испугался!.. — Тут мальчишка тихонько охнул,
поняв, что наболтал лишнего. — Я... побегу? Мне от мамы попадет.
— Беги, — согласился Скарр, только сейчас заметив, как дрожит его
рука, сжимающая клюку. — Нет, стой... Куда они ушли?
— Не сказали. Вон туда ушли, через Полуденную, — мальчик махнул
рукой на юг. — И Юмми с ними ушла, я видел.
— Хорошо. Беги.
Лесной пожар не сумел бы так выжечь душу, как простодушная болтовня
малолетки! И не в том было дело, что Растак все-таки решился рискнуть — этого
следовало ожидать, вождь и не скрывал своих намерений! Но Юмми?..
Слепая Нуоли бормотала что-то вслед — Скарр не слышал. Он не видел
площади, не видел ничего, ноги сами шли куда-то, и только клюка размеренно
постукивала в такт шагам. Внученька, преемница, как ты могла? Ведь предала...
Может быть, болея душой за деда, желая его спасти... да, скорее всего, так и
было, хотя какая теперь разница? Да, ты любила дедушку, а он любил тебя и в
тебе, а не в Ер-Нане, видел свое продолжение. Как же ты могла, любя деда,
предать то, что для него важнее жизни, ради чего он не позволил болезни сломить
себя и встал еще раз — должно быть, в последний?.. Не слыхано от века, чтобы
кудесник повернул против Договора. Нет преступления страшнее, и не будет тебе
прощения, внученька. Такое не прощается.
Скарр очнулся далеко за огородами. Вернуться к себе, собрать кое-что?
Нет, не хватит сил. И кто знает, как поступят оставшиеся в деревне бабы, когда
увидят, что колдун уходит? Страх страхом, а послушание послушанием: Растак
вполне мог приказать приглядывать за старцем...
На путь до подножия Двуглавой, средний ходок тратил не более
получаса. Скарру удалось доплестись до горы лишь к полудню, когда тени
укоротились и солнце немилосердно пекло. Правая нога по-прежнему плохо
слушалась, напоминая деревяшку, и в довершение всего начала мелко трястись
голова. Сердце трепыхалось, как мелкая пичуга в кулаке, и болезненно отдавало в
ребра. А ведь надо еще подняться...
Подъем был мучителен и долог — разумеется, кружным путем, в обход
осыпи, которую старику и до болезни-то удавалось одолеть лишь с помощью Юмми.
Где же тропинка, ведь была где-то тут... Ага, вот она, петляет среди пней.
По-прежнему стоят печи, валяются повсюду бракованные треснувшие камни, тянет
гарью из ям углежогов, как будто ничего не изменилось на Плавильной горе. Вон и
новая печь, уже заправленная углем и рудой, и как раз ветер подходящий, дует
прямо в поддувало — поджигай уголь да жди, когда весь прогорит, а потом
разламывай печь и клещами доставай с ее дна чашу с рдеющей губчатой медью.
Некому ни поджигать, ни ждать, ни доставать, никого нет, всех до
единого увел Растак в поход на соседей. Пошли на юг через Полуденную — значит,
на Соболей либо Беркутов. Умен вождь, не ринулся в первую очередь на
обидчиков-Вепрей, хотя, конечно, месть дело святое. Ударил по менее сильным
соседям, вдобавок почти по друзьям... и ведь может победить! Особенно с помощью
Вит-Юна и Юр-Рика, да поразят их духи насмерть! Да сжалятся они над глупой
Юмми, не ведающей, что творит, да умертвят лишь ее тело, но не пожрут душу...
Прав ли он был, вселив в тела чужаков злобного Хуур-Уша? Быть может,
от опасных гостей стоило избавиться иным путем? В конце концов, существуют же
для чего-то тайные снадобья, отведав которые с пивом или похлебкой, человек
умирает так же верно, как дерево с подрубленными корнями. Но нет, он восстал в
открытую против воли вождя и всего племени, он хотел, чтобы чужаки умерли так,
а не иначе.
Лишь однажды в жизни он прибегал к страшному оружию кудесников. Это
случилось давным-давно, еще при жизни прежнего вождя и в полном согласии с ним.
Заподозренный в знании местоположения Двери раб, уколотый пущенной из
игрушечного лука стрелкой, прожил шесть дней и тихо угас на седьмой в назидание
остальным. Разумеется, никто не собирался изгонять поселившихся в нем злых
духов. Сам Скарр никогда не задумывался над тем, возможно ли это вообще.
А Юмми — задумалась... Да еще ухитрилась изгнать не просто злого
духа — самого Хуур-Уша! Если, конечно, самый злобный из демонов не бежал без
ее помощи, устрашась исчадий Запретного мира!
Ясно только одно: чужаки не поняли, что с ними произошло, а если им
кто-то осмелился объяснить — не поверили и не испугались. А это значит, он,
Скарр, допустил ошибку,
...Закладка в соц.сетях
