Жанр: Научная фантастика
Запретный мир
...ция? — недовольно спросил Витюня, отправив в
пищевод прожеванное мясо. Очень ему не нравился этот разговор. Особенно во
время еды.
— А я знаю? Ну, чума там, проказа, сифилис...
Витюня насупился.
— Сам ты...
— А что? Разумная гипотеза. Вот еда, например. Раньше ее нам как
носили? А теперь? Я сегодня подглядел: пришла на цыпочках старая какая-то
карга, поставила горшок и кувшин у порога — и шасть! Таким галопом учесала, я
думал, помрет на бегу старушенция. Боятся нас, понял? До смерти боятся.
— И раньше боялись, — прогудел Витюня.
— А вот шиш тебе! Раньше боялись и уважали. Даже любили, пожалуй. Ты
вспомни: чего не попросишь — тащат, и рот до ушей. А теперь — боятся! Ты
наружу-то сегодня выходил, кроме как в сортир?
Витюня покачал головой.
— А вчера и позавчера? Тоже нет? — Юрик на вздохе поднял глаза к
потолку. — Ну, тормоз — он тормоз и есть. Кран этого, как его... Вестингауза.
А я сегодня не только по деревне прошвырнулся, но и на "полигон" сбегать успел,
понял?
— Ну? — спросил Витюня.
— Гну. Как и вчера. К кому в хату ни зайдешь — везде полный ужас. В
глаза не смотрят, под шкурами прячутся. Один из-под шкуры в меня рогатиной
тыкать придумал, чуть брюхо не пропорол, урод... На улице то же самое. Слышу --
голоса, иду туда, а аборигены — фр-р-р в разные стороны. Как тараканы. Мальца
одного издали пальцем поманил, так тот со страху, по-моему, обделался — и
сразу в рев... Собаки тоже что-то чувствуют, наскакивают — еле дрыном отбился.
К вождю потопал — так у него теперь охрана. Копья наставили, рожи зверские, а
сами в коленках дрожат. И на "полигон" снова никто не пришел...
— Сам ты инфекция, — мрачно изронил Витюня.
— Стало быть, не веришь? — ухмыляясь, спросил Юрик. — Ты на
болячку свою погляди внимательно... Не знаешь случайно, каков из себя твердый
шанкр?
Витюня с рычанием начал подниматься с лежанки.
— Брек! — закричал Юрик, отскакивая к двери. — Ну ты, блин, совсем
уже шуток не понимаешь... Раньше времени-то не дергайся. Беру, беру свои слова
назад, успокойся... Гипотеза, положим, складная, только вот какое дело: не
проходит она, батыр. Чушь, а не гипотеза. Во-первых: какой колдуну смысл
заражать нас бациллой и оставлять в деревне? Да мы их тут всех перезаразим, не
уберегутся же!.. Во-вторых. — Юрик выставил два пальца. — Прикончить нас с
тобой, если уж на то пошло, старикан мог и проще, скажешь нет? Сыпанул бы
чего-нибудь в пиво — и привет...
Витюня, только что сграбаставший со стола кувшин, поперхнулся и глухо
зарычал.
— Тихо! — упредил Юрик, отгораживаясь от Витюни ладонью с болячкой.
— Ты следи за мыслью, батыр. Я не говорю, что сыпанул, я говорю — мог бы...
Так? Тогда чего он достичь-то хотел? Кому как, а мне сплошные непонятки. Да еще
этот языковой барьер... А то прижать бы кого-нибудь как следует, он бы нам все
выложил, а? Как думаешь?
Витюня мрачно пил пиво.
Не дождавшись ответа, уставший бегать Юрик повалился на свою лежанку
и, к удовольствию Витюни, некоторое время лежал молча, положив под голову
кулак. Видно, обмозговывал какую-то особенно затейливую мысль.
— Слышь, фельдмаршал, — сказал он наконец. — Пошли прогуляемся.
Только лом возьми.
— Зачем?
— Клин клином, говорят, вышибают, а дурь — ломом. Лома местные тоже
боятся. Пойдем, поймаем кого-нибудь...
— Копьем, что ли, давно не протыкали? — Витюня перевернулся на
другой бок.
— Я серьезно, Вить... Риск — благородное дело. "Языка" надо брать.
Пусть объяснит что к чему — сами мы, боюсь, не допрем...
— Не пойду.
В этот момент Витюня даже не осознал: рыжий надоеда едва ли не
впервые назвал его по имени!
— Спорим — пойдешь?
Витюня не успел узнать, какую каверзу на его голову выдумал Юрик --
шкура на двери шелохнулась, впустив в землянку чью-то тень в багете из
солнечного света. И сейчас же тень негромко произнесла:
— Юр-Рик...
В такой же землянке, только стоящей отдельно от других, за ручьем,
медленно выздоравливал Скарр. Лихорадка кончилась; старик был еще слаб, но
умирать уже не собирался. Даже прогулка на ближнее пастбище, едва не убившая
старого чародея, казалось, пошла ему на пользу: старик улыбался, чего с ним
давно не случалось, много спал, набираясь сил, охотно ел и явно жил в мире с
самим собой, с богами, с добрыми духами-покровителями и с самой Землей-Матерью,
не чувствуя вины ни перед кем.
Ему было хорошо, несмотря даже на то, что волею Растака два воина
день и ночь стерегли мостик через ручей неподалеку от землянки. Вооружены они
были, как на войну, не ленились таскать щиты, и все как один предпочитали
потеть на полуденном солнцепеке, но кожаных рубах с густо нашитыми бляхами не
снимали, верили, что есть такое колдовство: ты в кудесника стрелой, а стрела
колдовски извернется в полете — и тебе же в живот. Сменялись сторожа часто,
четырежды в сутки — для того, как понимала Юмми, чтобы не слишком-то слипались
глаза от усталости. На ту сторону ручья сторожа без дела не совались, опасаясь,
как видно, гневить страшного мага, зато со своего берега вели догляд справно, и
вышмыгнуть из землянки незамеченной не было никакой возможности. Короткими
летними ночами жгли большие костры, освещавшие местность на пятьдесят шагов,
хвороста не жалели. Стоило выйти по делу какому — один из сторожей немедленно
вскакивал и провожал по своему берегу ручья. Через мостик в селение не пускали,
молча угрожая копьями; Юмми попробовала пройти один раз — пришлось вернуться
ни с чем.
И видно: не любят воины сторожить кудесника, ой, не любят... И боятся
колдовской силы, и ненавидят дедушку за содеянное во исполнение Договора.
Недолго погостила в наполовину обезлюдевшем племени надежда на лучшую долю --
улыбнулась было, вильнула и ушла, и нет ее. Только глупый не поймет, что беда
вернулась снова. Прочие скрежещут зубами и ими же готовы разорвать старика,
словно отощавшие псы. А старый чародей улыбается, как младенец, хотя и видит
соплеменников насквозь... хотя и не забыл, как его с внучкой вели с ближнего
пастбища под конвоем, словно пленных после удачного боя! Он даже во сне
улыбается...
Хорошо ли ему? Ослушаться вождя не шутка даже для чародея, тем паче
ослушаться не тайком, а напрямую, чтобы все видели. А как иначе подействовало
бы последнее, убийственное средство? Свирепые духи болот исстари озлоблены
против человека, ладить с ними удается лишь плосколицым колдунам, но никак не
чародеям Земли. Иное дело — камень. В гранитах, кремнях, черных сланцах
обитают разные духи: и добрые, и злые, и просто равнодушные. Злые духи камня
хвастливы, они любят делать зло напоказ и, возможно, без зрителей не захотели
бы вселяться в тела чужаков. Лишь в присутствии многих и многих пустяшная с
виду стрелка, пущенная из малого лука, становится неотвратимым предвестником
смерти.
Страшное, редко-редко применяемое оружие... Лишь старики прежде
видели, чтобы оно пускалось в ход, остальные лишь шептались о нем да пугали
детей. Даже подумать о таком страшно: специальное оружие против своих же
соплеменников!.. Оттого-то исстари и хранится оно в тайнике до случая,
оттого-то, в отличие от амулетов и страшных масок, и передается от старого
чародея молодому тайно, а не на виду, что никакой колдун не станет пугать народ
без надобности. Кто виноват в том, что пришла пора вынуть малый лук? Растак и
больше никто. И то сказать: не из тугого же боевого лука стрелять тяжелыми
стрелами в чужаков немощному старцу! Он и согнуть-то его не смог бы. А малый
лук и ребенок согнул бы...
Дедушке хорошо, он свое дело сделал, и спит с чистой совестью, а
каково Юмми? После стрельбы по чужакам она всю ночь проворочалась без сна,
стараясь не всхлипнуть. Ну что плохого сделали чужаки? За что их так? Ну
Договор... Спору нет, теперь он не нарушен, но много ли с того радости? И
племени будет плохо без могучих защитников, и она, Юмми, не хочет смерти
чужаков... особенно Юр-Рика, что часто является во сне и весело смеется, не
ведая беды. Не говоря уже о том, что вождь разгневан до крайнего предела и
вот-вот велит воинам поднять на копья старого колдуна. Те, конечно,
перепугаются до икоты — но поднимут...
Шмыгнув носом, Юмми сняла с углей горшок, прикрыла дымящуюся похлебку
деревянной крышкой. Жиденькая получилась похлебка, совсем не наваристая...
Хорошо, что в землянке остались кое-какие крохи еды, а то уже пришлось бы
голодать. В селение не пускают, пищи не несут. Вчера слепая Нуоли хотела ощупью
перейти мостик — прогнали сторожа бабушку. Ручей снова обмелел, рыба из него
ушла, остались лишь ничтожные верхоплавки. Можно попытаться пойти в лес на
охоту, подстрелить тетерку или рябчика, но позволят ли сторожа отойти от
землянки хотя бы на сто шагов? Ох, не позволят...
Быть может, Растак только делает вид, что не решил еще, как поступить
с ней и дедушкой? Быть может, воля вождя состоит в том, чтобы заморить
ослушников голодом, не заставляя воинов переступать через законы предков,
пятнать оружие кровью сородичей? Вождь неглуп.
Скарр спал. Закусив губу, Юмми долго смотрела на дедушку, злясь и
жалея. То, что еще вчера показалось ей безумной, страшной мыслью, сегодня
обрело силу, рвалось наружу, и не было больше сил терпеть это в себе. Прости,
дедушка...
Юмми заметалась по землянке, перебирая вещи, отыскивая нужное. Скарр
забеспокоился во сне, и она затаилась, дрожа, как испуганная мышь. Дедушка
поморщился, пожевал губами и вновь задышал глубоко и ровно. Он улыбался.
Теперь Юмми двигалась тихо, как ласка, выслеживающая полевку. Сняла
разрисованную тайными знаками летнюю накидку, стянула через голову холстину
мальчишеской рубахи. Покачала головой, осмотрев старое платье матери, когда-то
нарядное, а теперь ветхое, с давно вылинявшими узорами, и все-таки надела. Туго
и высоко подпоясалась, подчеркивая обтянутую тканью грудь. Расчесала волосы на
девичий манер. Подумав, вынула из тайника и поверх колдовских амулетов повесила
на шею женское украшение — расшитый речным бисером шнурок с двумя узорчатыми
медными подвесками и одной самоцветной, посередине, зажатой в гнутой золотой
пластинке, формой напоминающей птичью лапу. Многие женщины племени носят
просверленные самоцветы — иглы турмалина, фиолетовые, неровно окрашенные
аметисты, иногда кроваво-красные рубины и сапфиры глубокой сини вечернего неба,
но ни у одной, исключая старшую жену вождя, нет такого украшения — прозрачной
зеленой капли, схваченной тусклым золотом. В самоцветах не живут духи, как в
простых камнях, все ясные камни, цветные или бесцветные, — слезы великой
Матери-Земли, а этот, редчайший, кажется случайной слезинкой богини Лат,
покровительницы лесов, трав и весны, каждый год побеждающей студеную Морену.
Украшение досталось дедушке от Ильмы, первой жены, по которой долго не уставала
тосковать душа старого чародея. Он не подарил изумруд второй жене...
Все ли взято? Вот заплечная сумка, в ней все, что надо кудеснику для
непростого дела. Собрано еще утром — руки сами отбирали нужное, будто наперед
головы знали, как и что будет.
Прежде чем выскользнуть из землянки, Юмми оглянулась на дедушку и еще
раз придирчиво осмотрела себя. Да... Теперь никто не обманется. То-то ахнут
сторожа!..
И впрямь — ахнули. Потом у старшего в карауле, рябого Изяя, щербатый
рот расплылся шире бороды, а младший паренек, до битвы с плосколицыми еще
ходивший в мальчишах, так и остался стоять с разинутой варежкой. Шутка ли --
нелюдимый ученик колдуна оказался не сверстником, а сверстницей!
Но копья, чуть только Юмми ступила на бревна мостика, наставили оба.
— Нельзя, — прорезался у Изяя хриплый голос. — Вождь не велел.
Юмми бесстрашно взялась за древки, развела копья в стороны.
— Я как раз к вождю.
Изяй покачал головой и высвободил копье. Ухмылка быстро сползала с
его лица.
— Сказано: нельзя тебе, вражья душа. Возвращайся к своему колдуну,
чтоб его прокляли предки. Чтоб ему улечься в могилу голым, без пищи и воды...
— Тогда пусть вождь придет сюда. — Юмми сделала шаг назад и
застыла, скрестив руки на груди. Словно и не слышала последних слов рябого
тюремщика. — Я буду ждать его здесь.
Сторожа переглянулись.
— Зачем тебе к вождю? — спросил Изяй.
— Это узнает только он.
— Вождь не хочет видеть ни тебя, ни колдуна, — напыщенно произнес
Изяй. — Уходи. Или мне кольнуть тебя?
Слова его сопровождались угрожающим жестом. Медное острие копья
закачалось опасно близко. Юмми вызывающе тряхнула головой, сбрасывая с лица
темную прядь. И вдруг расхохоталась прямо в лицо сторожам.
— Я буду ждать здесь. Если ты, храбрый воин, — в ее голосе
послышался сарказм, — боишься гнева вождя, то позови хотя бы Хуккана. Он ведь
не столь страшен? И менее гневлив, не правда ли?
Изяй изменился в лице.
— Я не боюсь никого и ничего, — процедил он сквозь прореху в зубах.
— Я спрошу Хуккана, хочет ли он говорить с тобой. Жди здесь и не ступай на
этот берег, иначе узнаешь, какова в животе медь... Ты понял? — обратился он к
парнишке.
— А?.. Да. — Тот не сводил с Юмми восхищенного взгляда.
Изяй грохнул его кулаком между лопаток.
— Повтори, что ты понял?
— Ну... не пускать ее, стало быть.
— Вот и не пускай.
Хуккан появился неожиданно быстро, словно специально прятался за
ближайшим домом, ожидая, когда позовут. Хотя нет, конечно. Станет правая рука
вождя играть в прятки, будто дитя малое!
Увидев Юмми в женском наряде, он опешил лишь на мгновение. Затем
усмехнулся — не грязненько, как Изяй, а с пониманием. По его знаку сторожа
отошли чуть ли не на два десятка шагов.
— Говори.
— Я скажу вождю, — твердо ответила Юмми. Сейчас она удивлялась сама
себе: и откуда только взялась непреклонность?
— Ты несешь ему слова колдуна? — Хотел того Хуккан или нет, но в
его голосе прозвучала неприязнь.
— Нет. Я буду говорить от себя.
Раздумывая, Хуккан присел на корточки. Набрав пригоршню мелких
камешков, прошептал над ними простое заклятье, успокаивающее духов, и разом
швырнул в ручей всю горсть.
— Видишь? Это ведь мы. Вот что сделал с нами выживший из ума колдун.
Были камешки — и нет их, скоро не станет и нас. А ты, если не догадаешься
умереть, проживешь свой век рабыней в племени Волка или Вепря. Но не в этом
дело... Вождь сюда не придет, а как вести тебя к нему — не знаю. Увидят люди
— могут ведь и убить. Человека недолго потоптать насмерть. Разве что пройти с
той стороны, в обход селения...
— Нет, — отрезала Юмми. — Они должны видеть. Я не боюсь.
Авторитет ли Хуккана, сильнейшего из воинов племени, удержал
соплеменников от расправы или огорошил новый облик "ученика чародея" — но
никто не кинулся драться, не швырнул в спину камень, даже не крикнул вслед
обидное слово, когда Хуккан и Юмми шли через селение. Соплеменники молчали,
смотрели... Многие, бросив повседневные дела, потянулись следом к дому вождя,
но и только.
Проскальзывая вслед за Хукканом в жилище вождя, Юмми чувствовала
затылком тяжелые взгляды. К Растаку дорогие соплеменники всей толпой не
сунутся, но и по своим домам не разойдутся, будут стоять и ждать, как рассудит
вождь, лелея надежду принять участие в казни, если вождь решит отдать
преступницу людству на расправу...
В отличие от рябого Изяя, Растак постарался скрыть оторопь. Лишь
кустистая бровь вождя поползла вверх, а губы искривились в недоброй усмешке.
— Вот как...
В ответ Юмми только кивнула: вот так, мол.
Движением руки вождь отослал из дома обеих жен, безмолвно раззявивших
рты, а Хуккану велел остаться.
— Я думал, старик давным-давно ума лишился, а не только что. А он,
выходит, еще вон когда всех перехитрить вздумал... Ну и ну. Готовил себе
замену, так надо понимать?
— Дедушка так хотел, — согласилась Юмми.
— Какой он тебе дед, — пробурчал Растак. — Он Ер-Нану дед, а тебе
прадед, ему зим сто...
— Я зову его дедушкой, — возразила Юмми.
Растак с безразличным видом поворошил угли в очаге.
— Говори, зачем пришла.
Меньше всего сейчас следовало юлить, пересыпая, словно бисер, слова и
недомолвки, к тому же в этом деле вождь был явно искушеннее, и, поняв это, Юмми
выпалила:
— Чужаки не умрут, если я этого не захочу.
Она видела: как ни владел собою вождь, в эту минуту он вздрогнул.
— Ты говоришь правду или лжешь, как привыкли лгать колдуны? Ты
справишься?
— Я говорю правду. Я справлюсь.
Хуккан, присевший на корточки подле очага, шумно вздохнул.
— Что ты хочешь получить взамен? — спросил вождь. — Я готов
выслушать. Только не проси слишком много.
— Мне нужно совсем мало, вождь. Жизнь чужаков стоит много больше.
— Хочешь сама стать кудесницей? — В глазах вождя вспыхнул интерес.
— Нет. — Юмми помотала головой. — Мне все равно. Лучше Ер-Нан, чем
я. Если он окажется слаб, я приду ему на помощь.
Растак кивнул.
— Пусть так. Так чего же ты хочешь?
— Не убивай дедушку.
На этот раз обе брови вождя взметнулись вверх в деланом удивлении.
— И все? По-моему, его никто не трогает. Наоборот, его день и ночь
охраняют от людского гнева...
— Ты понимаешь, о чем я говорю, вождь. — Голос девушки был тверд,
но чего ей это стоило! Но только так и не иначе сейчас надо было говорить с
вождем — открыто, дерзко, с высоко поднятой головой. Только так и можно было
уцелеть самой, спасти Скарра и, в конце концов, все племя! Ведь неошибающийся
старый чародей все-таки ошибся... — Дедушка должен жить в своей землянке, как
прежде. Ему по-прежнему должны носить еду. Он не должен погибнуть ни от голода,
ни от меди, ни от камня, ни от воды, ни от огня...
— Я не в силах сделать его бессмертным, — с усмешкой перебил
Растак. — И я не могу сделать так, чтобы все стало, как раньше. Человеческая
память — не текучая вода.
— Но ты обещаешь, что Скарр умрет не раньше, чем предки сами
призовут его к себе?
— Это я обещаю, — неторопливо, с видимой неохотой проговорил вождь
после долгого молчания.
— Поклянись Матерью-Землей, что исполнишь, — потребовала Юмми.
Растак сдержал вспышку. Покачав головой, наскреб с утоптанного пола
пригоршню земли, прижал горсть к бороде.
— Клянусь Матерью-Землей. Духи очага и предки, что глядят на меня с
небес, — свидетели мои. Слово мое твердо.
Теперь, когда клятва была произнесена, невольно вздохнула Юмми.
Огромное напряжение, с каким она столь дерзко вела разговор с вождем — сама от
себя такого не ожидала! — понемногу стекало в земляной пол.
— Когда ты готова приступить? Время дорого.
— Дорого, — согласилась Юмми. — Но у меня есть еще одно условие,
вождь...
— Не много ли? — нехорошо усмехнулся Растак.
— Ты выслушаешь меня? — На этот раз Юмми говорила кротко и тихо,
опустив голову.
— Я слушаю.
— Одного из чужаков ты отдашь мне, — еще тише произнесла девушка.
Теперь пришло время Растаку насторожиться по-настоящему.
— Тебе?.. Зачем?
— В мужья.
Несколько мгновений вождь, позабыв от изумления о собственном
достоинстве, сидел с открытым ртом, словно задетый по черепу боевой палицей.
Затем раскрыл рот еще шире и, хлопнув ладонями по коленям, захохотал.
— Ну, девка!.. Тебе — в мужья? Чужака из Запретного мира? Ну и
ну... А которого?
— Юр-Рика.
Ответ Юмми вызвал новый приступ смеха вождя. Засмеялся и Хуккан --
беззвучно скалил зубы, ибо неприлично в доме вождя реготать в голос.
Отсмеявшись, Растак вытер глаза рукавом. Было заметно, что с души у
него упал немалый камень.
— Дети Земли не раз мешали свою кровь не только с ближними соседями,
но и дальними, и даже с чужаками из других миров, — напомнила Юмми.
— Но не из Запретного мира! А если на нас разгневаются предки?
— Они не разгневаются.
— Ни Мать-Земля, ни добрые духи, ни боги? — пытливо перечислил
Растак.
— Я уговорю их.
— А как не уговоришь?
Юмми пренебрежительно улыбнулась.
— Уговорю. Я спрашивала Мать-Землю, она согласна. Для остальных я
найду слова и приношения. Они согласятся.
— Ну а Договор? — в упор спросил Растак, не удержавшись от злобной
гримасы.
— Это наше, человеческое. Духам нет дела.
Таким взглядом, как Растак на Юмми, мог бы, наверное, смотреть только
пастух на овцу, внезапно заговорившую с ним о том, на каком выгоне сочнее
трава.
— Ну а зим-то тебе, девка, сколько? Пятнадцать?.. Ну, тогда ничего
не поделаешь, самая пора, бери за себя чужака, коли сумеешь. Верно, Хуккан? А
ну как он присмотрит другую кралю, тогда как быть? Парней-то у нас немного
осталось, а девок вон сколько...
— Ты вождь, — твердо сказала Юмми, — ты можешь приказать, тебя
послушают. Уж заодно от меня всем скажи: посмотрит какая поганка на Юр-Рика --
лучше бы ей вовсе не рождаться на свет. Засохнет заживо, что сосна на болоте. Я
умею. И вину перед Великой Матерью возьму на себя всю как есть. Чтобы все
знали: он только мой.
Все-таки ей удалось озадачить вождя еще раз. Растак замедлил с
ответом.
— Мы договорились, вождь?
Растак махнул рукой: а, была не была! Если девчонка справится с тем,
от чего со страхом отступился Ер-Нан... то так и быть. Юр-Рик не Вит-Юн, пусть
девка им владеет, коли пришелся по нраву.
Кивнул.
— Клянешься ли ты и в этом?
— Клянусь Матерью-Землей. — Вождь повторил несложный обряд. --
Теперь говори, как ты думаешь спасать чужаков.
— Не дело вождя выпытывать чужие секреты, — отрезала Юмми. — Вели
только воинам проводить меня к чужакам, и пусть никто не приближается к их
землянке, пока я не закончу обряд. Это дело такое, что не терпит чужих глаз.
— Тебя проводит Хуккан, — подумав, уступил Растак. — И проследит,
чтобы все было так, как тебе надо. — Он повысил голос. — Но если у тебя
ничего не выйдет — бойся, женщина!
— Выйдет, вождь. — Юмми легко отвесила поясной поклон. — Вот
увидишь.
Все осталось позади, далеко-далеко за спиной и как будто в другой жизни --
Растак, Хуккан, послушные воле вождя воины, охраняюшие отступницу от
справедливого гнева соплеменников, угрюмое молчание на небывало людных улицах,
сверлящие и настороженные взгляды в лицо и спину... А впереди была — битва!
Хуже всего пришлось поначалу — когда чужаки не вдруг уразумели, что
от них требуется. Хотя... какие они чужаки? Свои оба, даром что из чужого мира.
Вместе с детьми Земли отбивались от крысохвостых ублюдков, вместе бесстрашно
дрались и обратили в постыдное бегство подлое племя Вепря. Разве таких называют
чужаками? Прав Растак, что дорожит незваными, но полезными пришлецами, с
которыми племя вновь обретет былую силу. Им — лучшую еду, лучшую одежду,
особое уважение, а научатся языку — и голос на совете. Милый сердцу Юр-Рик уже
понимает речь через два слова на третье и пытается говорить, много и смешно, а
богатырь Вит-Юн молчалив. Ничего, пройдет время, заговорит и он...
Вот странно: оба они совсем не выглядели больными, чахнущими. Может
быть, гости из Запретного мира не по зубам злым силам мира привычного? Может,
потому-то их мир и назван вовеки запретным? Подумав, Юмми отбросила мысль о
небывалом. Да нет, они просто сильны, злым духам не удалось одолеть их за
неполных пять дней...
Из сумки с колдовским набором Юмми достала страшную маску, не ту,
которую надевал Скарр, посылая чужакам смерть, — другую. Человеку нечего ее
бояться, а вот злым духам она хуже раскаленных углей. То-то взовьются!.. Сейчас
станет ясно, кто они...
Слабо тлели, подергиваясь серым пеплом, угли в очаге, вился теплый
дымок, борясь с сыростью землянки. Юмми подбросила в очаг мелко нарубленного
хвороста, хранимого на растопку, и, когда огонь показал первый длинный язык,
коснулась пальцами пламени, отерла лицо сухими ладонями, изгоняя мелких
слабосильных духов, что иногда залетают в человека не для вреда, а по
любопытству, и могут скуки ради помешать чародею в ворожбе. Очистившись огнем,
она надела маску и нараспев прочла первое заклинание.
Именем Матери-Земли она вызывала духов на бой. Двух духов,
поселившихся в телах чужаков, которые уже не чужаки, никогда больше не станут
чужаками... Которые о чем-то говорят по-своему между собой и ничего, ну совсем
ничегошеньки не понимают... вон Юр-Рик бесстрашно посмеивается, хотя всякий
другой на его месте дрожал бы, закрыв глаза, чтобы не видеть лишнего, отдавшись
на волю чародея, сражающегося с духами за власть над его телом! Он смелый и
сильный почти как Вит-Юн. Что ж, тем легче будет биться, если только коварный
дух не сумеет обратить его силу против магии чародея...
Прозвучало имя Кугу, великого бога, первенца Земли, повелителя всех
богов и всех духов и демонов, и вздрогнул, зашевелился бесплотный мир.
Заметались крылатые эи — духи воздуха, заворочались в камнях ленивые тырки,
выплыли из глубоких омутов пучеглазые водяные мурты, содрогнулись глубоко под
землей злобные хисы. Качнулся, затрепетал язык пламени — духи огня ссорились с
духами очага из-за мест в первом ряду зрителей небывалого боя. Слетев с пальцев
творительницы заклинаний, упала в оч
...Закладка в соц.сетях
